Смех у колодца⁠⁠

Про Анчутку нынче мало кто помнит, потому как нечисть эта не из тех, что по лесам людей гоняет или по ночам на грудь садится. Про леших ещё рассказывают, про русалок тоже, а вот про него старые люди говорили редко, да и то вполголоса, словно лишний раз поминать не хотели.

А между тем беды от него бывало больше, чем от иной сильной нечисти. Потому что большая беда человека пугает сразу. А маленькая день за днём, шаг за шагом.

Пока не станет поздно.

Случилось это ещё при жизни моего деда, в деревне, что стояла возле большого болота, где по осени туманы ложились такими плотными пластами, что иной раз изба напротив собственной казалась призраком.

Жил там мужик по имени Прохор, добрый был человек, работящий. Из тех, про кого говорят: руки золотые. Плотничал он на всю округу, ставил амбары, крыши перекрывал, телеги чинил, и не было случая, чтобы кто-нибудь ушёл от него с обидой.

Жена у него была, две детей, да и озяйство справное. Не богатое, но крепкое. Одним словом, жил человек как все живут, и горя особого не знал. Только беда ведь редко спрашивает, ждут её или нет.

В тот вечер Прохор задержался у соседа. Чинили старую баню, разговорились, а когда домой собрался, уже совсем стемнело. Луна висела над болотом большая, жёлтая, а по деревне разливалась такая тишина, какая бывает только глубокой ночью, когда даже собаки перестают лаять. Подходя к своему двору, он вспомнил, что воды в доме почти не осталось, и решил сразу сходить к колодцу. Колодец стоял старый, ещё дедовский, под раскидистой ивой. Днём возле него всегда толпились бабы с вёдрами, а ночью место это становилось каким-то чужим. Прохор опустил ведро, ослышался всплеск, заскрипела цепь. И в тот самый миг кто-то тихо засмеялся, да так близко, словно стоял за спиной.

Смех был детский, тихий и веселый. Словно мальчишка увидел что-то забавное и не смог удержаться.

Прохор резко обернулся.

Никого.

Только ива качала длинными ветвями над колодцем да лунный свет серебрил мокрые доски сруба. Некоторое время он стоял неподвижно, всматриваясь в темноту, а потом усмехнулся сам себе. Мало ли что почудится человеку ночью, особенно после долгого дня.

Он набрал воды и ушёл домой.

Только уже засыпая, вдруг поймал себя на странной мысли. Смешок-то доносился не из темноты, а из самого колодца.

Наутро Прохор проснулся ещё затемно, как привык за долгие годы, и к ночному происшествию отнёсся так же, как относятся взрослые люди ко многим странностям: вспомнил, усмехнулся и выбросил из головы. Дел невпроворот, хозяйство само себя не справит, а потому некогда мужику раздумывать над каждым шорохом да каждым звуком, который почудился в темноте.

День выдался хороший. Солнечный. Тёплый. Из тех редких дней, когда работа спорится сама собой.

Прохор с самого утра отправился чинить крышу старосте, потом помог соседу поставить новую калитку, а к вечеру вернулся домой усталый, но довольный. Только едва переступил порог сарая, как обнаружил, что пропал топор.

Старый.

Любимый.

Ещё отцовский.

Тот самый, которым он пользовался чуть ли не каждый день.

Прохор сперва решил, что просто забыл, куда положил. Обычное дело. Обшарил сарай, перерыл мастерскую, заглянул под навес. Да только топора нигде не оказалось.

— Чай, найдётся, — сказала жена. — Не иголка.

Прохор и сам так подумал. Да только вечером, когда пошёл за водой к колодцу, снова услышал тот самый смешок.

Тихий.

Короткий.

Будто кто-то не удержался.

На этот раз Прохор резко обернулся.

И снова никого не увидел, лишь круги расходились по чёрной воде далеко внизу, хотя ведро он ещё не опускал. Домой он возвращался уже не таким спокойным.

А на следующее утро топор нашёлся. Да не где-нибудь, а на крыше сарая, под самой коньковой балкой. На такой высоте, куда человек в здравом уме никогда бы его не положил. Прохор долго стоял во дворе, держа находку в руках, и не мог понять, каким образом тяжёлый топор оказался там. Сыновья соседские? Нет. До крыши им не добраться. Сам забросил? Так не помнил такого. Да и зачем? Странность эта осталась без ответа.

Как и многие странности, которые потом начали происходить одна за другой.

Через несколько дней из загона исчезла коза. Нашли её к вечеру возле самого болота, за три версты от деревни, причём никто не мог понять, как животное сумело выбраться со двора.

Потом у телеги ни с того ни с сего лопнула ось. Потом куда-то запропастились новые подковы. Потом рассыпался мешок с зерном.

Пустяки.

Мелочи.

Такие беды случаются в каждом хозяйстве. Только беда была в том, что происходили они слишком часто. Словно кто-то нарочно подталкивал одну неприятность к другой. И всякий раз перед очередной пакостью Прохор слышал знакомый смешок.

Иногда возле сарая.

Иногда за спиной.

Иногда прямо под окном.

А потом случилось первое настоящее несчастье. В тот день Прохор работал вместе со своим давним другом Савелием. Дружили они с молодости, делили хлеб, помогали друг другу в трудные времена и никогда прежде серьёзно не ссорились. Работа подходила к концу, когда за спиной Прохора снова прозвучал тот самый смешок. Тихий, почти ласковый. И в тот же миг Савелий сказал какую-то пустяковую фразу, которую в другой день Прохор даже не заметил бы. Но почему-то именно тогда слова эти показались ему обидными. Несправедливыми. Злыми… Гнев вспыхнул в нём так неожиданно, что он сам себя не узнал.

Слово за слово. Крик за крик. И через несколько минут два старых друга уже стояли посреди двора, глядя друг на друга как враги. А где-то совсем рядом опять раздался смех. И на этот раз Прохор готов был поклясться, что услышал его не один.

После той ссоры с Савелием на душе у Прохора осталось такое тяжёлое чувство, какое бывает у человека, сказавшего лишнее тому, кого по-настоящему уважал. Всю дорогу домой он пытался вспомнить, с чего вообще начался спор, однако чем больше думал, тем меньше понимал собственную злость, потому что слова соседа и вправду были пустяковыми, а обида вдруг разрослась до такой величины, словно речь шла о чём-то важном и непростительном.

Дома жена сразу заметила неладное. Прохор был молчаливее обычного, почти не притронулся к ужину и всё время прислушивался к чему-то за окном, хотя сам себе ни за что не признался бы в этом.

А ночью ему приснился странный сон.

Будто стоит он возле колодца, а вода внизу не чёрная, как положено, а светлая, словно зеркало, и в этой воде отражается кто-то маленький. Не ребёнок и не взрослый, а нечто промежуточное, нелепое, худое, с длинными руками и острыми плечами. Существо это сидело на краю колодца и тихо смеялось, болтая босыми ногами над глубиной, а потом вдруг подняло голову и посмотрело прямо на Прохора.

Тут он и проснулся. Сердце колотилось так, что рубаха прилипла к спине. За окном стояла глубокая ночь. В доме было тихо, и только откуда-то со двора донёсся знакомый смешок.

После этого сна всё стало хуже.

Не сразу, постепенно.

Люди потом вспоминали, что в те дни Прохор словно сам на себя не походил. Работа по-прежнему спорилась в руках, только радости от неё больше не было. Улыбаться он стал редко, с детьми разговаривал рассеянно, а по вечерам всё чаще сидел на крыльце и смотрел куда-то в сторону колодца, точно ожидал чего-то.

И смешок приходил снова. Иногда днём. Иногда ночью. Иногда совсем рядом. Иногда так далеко, что невозможно было понять, почудился он или нет. Однако всякий раз после него происходило что-нибудь дурное.

То куры переполошатся среди ночи и перебьют друг друга в тесноте.

То корова сорвётся с привязи и уйдёт неизвестно куда.

То ребёнок заболеет горячкой без всякой причины.

А однажды младшая дочь Прохора упала с лестницы в амбаре и чудом не свернула шею. Вот тогда жена впервые не выдержала. Вечером, когда дети уже спали, она поставила на стол лампу, села напротив мужа и долго смотрела ему в глаза, словно собираясь сказать что-то важное.

— Что с тобой происходит, Прохор?

Он отвёл взгляд.

— Ничего.

— Не ври.

Слова эти прозвучали тихо, без злости, и именно поэтому оказались тяжелее любого упрёка. Некоторое время он молчал, а потом всё-таки рассказал про колодец и странные совпадения. Жена слушала внимательно, не перебивая, и чем дальше он говорил, тем бледнее становилось её лицо. Когда рассказ закончился, она поднялась из-за стола и перекрестилась трижды.

А потом произнесла слова, от которых Прохору сделалось не по себе сильнее, чем от всех ночных смешков вместе взятых.

— Ты к Авдотье сходи.

Он нахмурился.

— К старухе-то зачем?

Жена долго молчала.

— Потому что мой дед про такое рассказывал.

Прохор почувствовал, как внутри всё неприятно сжалось.

— Про что?

Женщина посмотрела в сторону окна, за которым уже сгущалась темнота, и ответила шёпотом:

— Про Анчутку.

В доме сразу стало тихо, даже ветер за окном будто стих. А потом со двора донёсся знакомый детский смех и услышал его не только Прохор.

На следующий день, едва рассвело над деревней и первые лучи солнца легли на крыши изб, Прохор отправился к Авдотье, потому как после разговора с женой тревога уже не отпускала его ни днём ни ночью, а смешок, который прежде казался случайностью или дурной игрой воображения, теперь вспоминался всё чаще и всякий раз отзывался в душе неприятным холодом.

Старуха выслушала его внимательно, не перебивая и не торопя, как умеют слушать только очень старые люди, прожившие долгую жизнь и повидавшие столько чужих бед, что удивляться давно разучились. Когда же Прохор умолк, она некоторое время сидела неподвижно, глядя куда-то поверх его плеча, словно прислушивалась к чему-то такому, чего сам он услышать не мог.

— Худо дело, Прохор, — проговорила она наконец, и голос её прозвучал совсем негромко, однако от этих слов у него почему-то сжалось сердце.

— Нешто порча какая? — спросил он, сам не зная, на что надеется больше: услышать подтверждение своей догадки или опровержение.

Авдотья только рукой махнула.

— Всё вам нынче порча мерещится. Нет. Не в том беда.

И, помолчав немного, добавила:

— Анчутка возле тебя прижился.

Только имя это Прохору было незнакомо, хотя по тому, как перекрестилась старуха, он сразу понял: ничего доброго за ним не стоит.

— Что ещё за Анчутка такой?

Авдотья подняла на него глаза.

— Эвон, в том-то и беда, что мало кто нынче помнит. Про леших рассказывают, про русалок болтают, а про эту пакость забыли. А зря. Потому как иной леший человека в лес уведёт да отпустит, иной водяной напугает да уймётся, а этот хуже. Этот человеку под руку лезет. Старуха тяжело вздохнула и покачала головой.

— Не он топор твой на крышу забрасывал. Не он с Савелием тебя бранил. Не он корову со двора выпускал. Он только рядом стоял да смешок свой пускал. А дальше уж сам человек старается.

Слова эти Прохору не понравились. Потому что одно дело думать, будто беда пришла извне, и совсем другое услышать, что беда могла родиться внутри тебя самого.

Видя его лицо, Авдотья чуть заметно кивнула.

— Не веришь.

— Не верю.

— И правильно.

Старуха неожиданно усмехнулась.

— Потому и не ко мне тебе идти надобно.

С этими словами она подошла ближе, перекрестила его и велела отправляться в соседнее село, где служил отец Василий, человек старый, строгий и, как говорили люди, умеющий видеть больше, чем человек хотел бы показать. Так и вышло, что уже следующим утром Прохор переступил порог старой деревянной церкви, стоявшей на холме среди вековых лип, где даже воздух казался иным - тише, чище и тяжелее от запаха ладана, воска и множества человеческих молитв, осевших на потемневших брёвнах за долгие годы.

Отец Василий выслушал его молча, а потом вместо долгих наставлений произнёс всего несколько слов:

— Вспоминай.

С той минуты и началась исповедь, длившаяся три дня и три ночи, тяжёлая настолько, что Прохору порой казалось, будто он не перед батюшкой стоит, а перед собственной совестью, которую много лет не хотел замечать. И чем больше он рассказывал, тем отчётливее понимал вещи, которых прежде не видел. Вспоминал, как сам оставил топор на крыше сарая после починки, да так устал к вечеру, что напрочь выкинул это из головы; вспоминал, как давно уже завидовал новому хозяйству Савелия, хотя никогда не признавался в этом даже себе самому; вспоминал собственную раздражительность, поспешность и небрежность, из-за которых одна беда цеплялась за другую, словно сухие репьи за одежду путника.

А самое страшное заключалось в том, что с каждым новым признанием смешок становился ближе. Поначалу он слышался где-то далеко за церковной оградой, потом начал доноситься из сада, затем из-под самых окон сторожки, а к третьей ночи Прохор уже готов был поклясться перед крестом и Евангелием, что слышит, как кто-то маленький босыми ногами ходит вокруг дома по кругу и тихонько смеётся, словно радуясь каждому слову, каждому воспоминанию и каждой новой ране, которую человек открывал в собственной душе.

На четвёртое утро отец Василий благословил Прохора в дорогу и, провожая его за церковную ограду, сказал слова, которые тот потом вспоминал до самой старости.

— Не ищи его.

— Кого?

— Сам знаешь кого.

Старый священник поправил крест на груди и посмотрел куда-то поверх плеча Прохора, в сторону леса.

— И не отвечай ему.

— Коли услышу?

— Особливо - коли услышишь.

Больше батюшка ничего не объяснил. Да и не нужно было.

Потому что за последние три дня Прохор и без того многое понял.

Дорога домой лежала через сосновый бор, и хотя солнце стояло высоко, а день выдался ясный и тёплый, лес встретил его какой-то непривычной тишиной. Ни птицы не перекликались между ветвями, ни белка не мелькала среди стволов, ни ветер не тревожил верхушки деревьев, и оттого всё вокруг казалось не живым лесом, а старой картиной, на которой время вдруг остановилось.

Прохор шёл быстро, не желая задерживаться в чаще, и почти убедил себя, что худшее осталось позади, когда впереди между соснами мелькнуло что-то маленькое. Ростом с ребёнка лет пяти.

Он остановился. Фигура тоже замерла. Некоторое время они стояли неподвижно. Потом существо медленно шагнуло за дерево и исчезло.

Прохор перекрестился.

Сердце колотилось так сильно, что шумело в ушах.

«Померещилось», — сказал он себе.

Только сам не поверил, слишком хорошо успел разглядеть босые ноги и грязную рубаху, висевшую на худых плечах.

Он пошёл дальше быстрее, не глядя по сторонам. И тогда услышал смех прямо возле самого уха. У Прохора внутри всё оборвалось, но вспомнил слова батюшки и промолчал. Шёл дальше, стиснув зубы. Только смешок уже не отставал. То справа раздастся, то слева. То вдруг сверху, среди сосновых ветвей. Словно сопровождал его через весь лес. Словно проверял, выдержит ли. И лишь у самой опушки всё стихло, будто ничего и не было.

Домой Прохор вернулся ещё до заката. Жена встретила его на крыльце, дети выбежали навстречу, и впервые за долгие недели он почувствовал покой. Однако ночью его разбудил крик. Такой, какого он никогда прежде не слышал. Кричал младший сын. Прохор вскочил с постели и бросился к колыбели. Мальчик сидел, забившись в угол кровати, и смотрел в тёмный угол горницы широко раскрытыми глазами.

— Что случилось?

Ребёнок дрожал всем телом, губы его тряслись.

А потом он прошептал:

— Дядька смеялся.

Прохор почувствовал, как холод пополз по позвоночнику.

— Какой дядька?

Мальчик поднял руку и показал на угол. Туда, где темнота между печью и стеной казалась гуще обычного. Прохор посмотрел туда - ничего, пустота… Только сердце почему-то забилось ещё быстрее.

А ребёнок вдруг добавил:

— Он сказал, что ты скучал.

И заплакал. Горько. Испуганно. И тогда Прохор понял, Анчутка не ушёл, просто ждал когда человек поверит, что всё закончилось. А потом вернулся за последней своей шуткой.

Всю следующую неделю Прохор жил настороже. Не то чтобы страх совсем отпустил его после поездки к отцу Василию, однако слова священника крепко засели в памяти, и всякий раз, когда где-нибудь возле дома раздавался знакомый смешок, он лишь крестился про себя и продолжал заниматься своим делом, стараясь не слушать и не отвечать. И чем спокойнее становился сам Прохор, тем злее делались проделки Анчутки. То ночью сами собой распахнутся ворота. То утром окажется распущенной упряжь. То собака начнёт рычать в пустой угол двора. Словно нечисть старалась изо всех сил вывести человека из терпения. Только Прохор уже многое понял. Понял, что всякая злость, всякая обида и всякий страх кормят эту пакость лучше любой еды.

А потому терпел. Тяжело. Через силу. Но терпел.

И вот тогда случилось самое страшное. Однажды проснулся он далеко за полночь оттого, что в доме стояла какая-то неправильная тишина. Такая тишина бывает перед грозой или перед бедой. Жена и дети спали, в печи давно погас огонь. За окнами висела тёмная безлунная ночь, и только откуда-то со двора доносился тихий смех.

Не один смешок.

Не два.

А долгий и протяжный.

Прохор сел на лавке и понял, нечисть ждёт его. Вспомнились слова батюшки - не ищи, не отвечай, не ходи. Да только человек есть человек, иной раз любопытство оказывается сильнее страха. Прохор накинул кафтан и вышел во двор.

Ночь стояла тёмная, тяжёлая. Даже звёзд не было видно. И всё же он сразу понял, откуда доносится смех. От колодца. От того самого старого колодца под ивой, возле которого всё началось.Он подошёл ближе медленно, стараясь не шуметь. И тогда увидел его. На краю колодезного сруба сидело маленькое существо ростом с ребёнка. Тонкое, кривоногое, с непропорционально длинными руками. Грязная рубаха висела на нём лохмотьями, а босые ноги болтались над чёрной глубиной. Существо смеялось тихо и довольно, почти ласково. Словно старый знакомый.

Но глаза его выдавали! Большие и черные, без капли человеческой жалости. Анчутка перестал смеяться, осмотрел на Прохора и вдруг заговорил. Голос у него оказался тонким.

— Чего ж ты скучный такой стал, Прохор?

В груди у мужика всё похолодело, однако отвечать он не стал.

Стоял молча.

— Раньше веселее был, — продолжало существо. — Раньше серчал. Кричал. Людей бранил.

Анчутка болтал ногами над колодцем и улыбался.

— А теперь что?

Прохор молчал.

— Думаешь, победил?

Тут нечисть рассмеялась снова, и смех этот эхом разлетелся по двору. По крыше. По деревьям. По самой ночи. Только на этот раз Прохор неожиданно почувствовал не страх, а жалость. Потому что понял простую вещь: время Анчутка живет чужими бедами. Чужими обидами. Чужой злостью. Сам же не имел ничего.

Ни семьи.

Ни дома.

Ни любви.

Только вечный голод, вечную зависть к людям, и тогда Прохор медленно перекрестился и сказал всего одну фразу:

— Жалко мне тебя.

Улыбка исчезла с Анчутки, словно и не было. Глаза его стали злые, совсем не детские. И впервые за всё время в них мелькнул страх.

Потому что злость он понимал. Страх понимал. Ненависть понимал. А жалость - нет.

Ветер вдруг ударил по ветвям старой ивы, колодец застонал, где-то далеко залаяла собака. И маленькая фигура начала таять в темноте, словно её смывала сама ночь. Последнее, что услышал Прохор, был уже не смех, тонкий сердитый писк.

После чего всё стихло.

С той ночи смешок больше не возвращался, так рассказывал мой дед, а правда это или нет, судить не мне. Только старый колодец в той деревне потом засыпали. И всякий раз, когда кто-нибудь спрашивал почему, старики лишь качали головами да отвечали:

— Есть места, где лучше воду не тревожить. Особливо ночью.

Спасибо, что дочитали 💖🌟

Если вам нравятся мистические истории и городское фэнтези, другие мои рассказы можно найти здесь:

📖 Дзен: https://dzen.ru/id/6a1d4dcd1350203252a06303

📚 Автор.Тудей: https://author.today/u/mosan_and_soul/works