Лермонтов не смог⁠⁠

Все говорят: Лермонтов — гений, погиб молодым, не успел. А я думаю: он успел. Просто не то, что мог бы. Он успел потерять. А это тоже опыт, только после него не живут.

У него была Варвара Лопухина. Варенька. Тихая, глубокая, своя. Не светская красавица, не богатая невеста — просто человек, с которым можно было не играть. Он её любил. Она его любила. Он рисовал её портреты, посвящал ей стихи: «Она не гордой красотою…», «Я не унижусь пред тобою…»!, «Расстались мы, но твой портрет…». Это не миф. Это было.

И они не поженились. Не потому что бедность — у него были Тарханы, наследство, гвардия, Кавказ. Деньги были. Не было свободы. Бабушка хотела для него блестящую партию. Семья Лопухиных хотела для Варвары надёжного, спокойного, удобного. А он был гусар, острый на язык, насмешливый, неуравновешенный. Слишком сложный. Слишком живой. И он сам медлил. Гордость, страх близости, ощущение, что всё равно всё испортит. Он писал ей, но не делал шагов. Мучился. Злился. Не решился.

Она тоже не боролась. Воспитанная в послушании, тихая, религиозная. Не пошла против семьи. Может, боялась. Может, устала ждать. В 1835-м вышла за Бахметева — богатого, старше, нелюбимого. Брак по расчёту. Устроенный семьёй.

И его понесло. Кавказ, ссылки, дуэли, «Демон», «Мцыри», насмешки, одиночество. Он не застыл. Его колотырило. Он искал смерти? Может. Он искал забвения. Не нашёл. В 1841-м его убил Мартынов. Ему было 26.

А она? Бахметев оказался ревнивым, подозрительным. Запрещал вспоминать, уничтожал письма. Она жила в деревне, болела, чахла. Умерла в 1851-м от чахотки. Ей было 37. Его к тому времени уже десять лет как не было. И мать её потом всю жизнь корила себя. А хули толку.

И я так думаю, их прошили настолько по-разному, что они не могли подойти друг к другу. А их тянуло. Он видел в ней бабку, готовую держать и унижать. А она чувствовала властную руку матери у себя на плече. Были бы они постарше — положили бы хуй. И были бы вместе.

Вот и всё. Не бедность. Не злая судьба. Просто оба не рискнули. И он может тоже вот смотрел на неё, и отталкивался ее осторожностью. Он противоречивый из-за бабки. Она — тихая и послушная. И в итоге его колотырило до смерти, а она угасла в чужом имении.

Ну, и чё тут говорить. И у меня приятель-психиатр пошел военкором, чтобы только доказать что-то бабушке. Она министром здравоохранения тогда была вроде. А потом он женщинам прически хотел делать и открыл салон — заботиться видимо. И в этом я узнаю и себя — с моей мамочкой, блядь. Вот такие вот крепкие родственные связи! Я даже фильм Хичкока «Психо» припомнил — аж до мурашек.

А Шукшин смог. Он тоже рано умер, в 45. Но успел пожить с теми, кого любил. Успел снимать, писать, растить детей, быть в семье. Он рискнул близостью. Близость — это когда ты говоришь «ты мне нужна», а тебе могут ответить «а ты мне — нет». Лермонтов рискнул смертью. Это разные риски. И разные итоги.

Ну, и только в таком положении можно встретить кого-то стоящего. Лермонтов не застыл. Его колотырило. Шукшин смог. Готов рискнуть?

А моя зайка — она молодая и не самостоятельная пока. И я жду, когда она станет собой и дозреет. У неё огромный потенциал. Я уже всё предложил, а она не может поверить. И в этом я узнаю себя лет 5–10 назад. Поэтому мы и увидели друг друга.