Круг
Бандиты в Тёмной долине не просят помощи. Это все знают. Они скорее сдохнут, чем пойдут на поклон к вольному сталкеру.
Хряк пришёл ко мне сам.
Нашёл меня на Свалке, у костра под эстакадой, сел напротив и долго молчал. Здоровый, бритый, с золотым зубом и наколками на пальцах. Руки у него тряслись. Он засунул их в карманы куртки, чтобы я не видел.
— Говорят, ты всякое такое… понимаешь, — сказал он наконец. — Не только стволы.
— Что случилось?
Он сплюнул в огонь.
— Брат у меня пропал. Лёха. Пошёл в долину, за этим дедом. И не вернулся.
Рассказывал он сбивчиво, перескакивал, возвращался, но картина сложилась.
Месяц назад в Тёмной долине начали находить мёртвых кровососов. Бандиты сначала обрадовались: кровососы в долине всегда были бедой, таскали людей с постов, из-за них ночью никто не выходил за ворота базы. А тут кто-то их бил. Одного за другим.
Только бил странно. Туши не разделывали: щупальца, за которые учёные платят хорошие деньги, оставались на месте. Туши стаскивали в одно место, на поляну у старого лесничества, и выкладывали кругом. Головами к центру. Ровно, как спицы в колесе. В центре круга стоял камень. Обычный, серый, валун. На камне был вырезан знак, никто не понял какой.
— Двенадцать штук, — сказал Хряк. — Я сам видел. Двенадцать кровососов, и одно место пустое. Будто кто-то ещё должен лечь.
Потом бандиты выследили того, кто это делал. Старика. Живёт в лесничестве, ходит с двустволкой, в плаще, сшитом из какой-то кожи, серой, бугристой. Бандиты прозвали его Обходчиком. Он обходил долину по ночам и убивал кровососов, которых никто другой даже не видел.
Лёха, брат Хряка, решил, что старик сидит на хабаре. Мол, зачем ещё одному жить в лесу и бить кровососов, если не ради чего-то ценного. Взял двоих и пошёл ночью в лесничество.
Двое вернулись к утру. Белые, трясущиеся, говорить не могли. Лёха не вернулся.
— А через три дня, — Хряк сглотнул, — нашли его. В круге. На том пустом месте. Головой к камню.
Он замолчал и долго смотрел в огонь.
— Он не грызенный был. Не высосанный. Целый. Только глаза открытые. И в руке… — Хряк вынул из кармана что-то и бросил мне. — Вот это.
Я поймал. Это был камешек, гладкий, речной. На нём был вырезан тот же знак, что на валуне.
— Найди этого деда, — сказал Хряк. — Заплачу, сколько скажешь. Только найди.
В Тёмную долину я пришёл в сумерках.
Тут всегда сумерки, даже днём. Небо над долиной низкое, свинцовое, и лес стоит такой густой, что свет пробивается сквозь кроны пятнами. По земле ползёт туман: не плотный, а рваный, клочьями, он цепляется за кусты и висит в низинах, как вата.
Поляну я нашёл сам. Не по карте. Просто шёл, куда тянуло, и вышел.
Круг был там. Двенадцать туш, серых, сморщенных, уже начавших разлагаться. Запах стоял такой, что я натянул противогаз. Головы обращены к центру, к валуну. Щупальца вокруг ртов ещё шевелились, едва-едва, как водоросли в стоячей воде. У мёртвых кровососов это бывает. Нервы.
Лёхи в круге не было. Хряк забрал тело и похоронил. Тринадцатое место пустовало.
Нет. Не пустовало.
Я подошёл ближе. На тринадцатом месте лежал новый кровосос. Свежий, ещё тёплый, судя по тому, как над ним поднимался пар. Его положили этой ночью. Вместо Лёхи.
А дальше, чуть в стороне от первого круга, я увидел второй.
Он был больше. Выложен камнями, белыми, с тем же знаком. Камней было много, больше двадцати, они шли ровной дугой, и дуга не замыкалась. В середине, на месте валуна, торчал деревянный кол с привязанной к нему тряпкой.
Второй круг ждал.
Лесничество стояло в глубине леса. Бревенчатый дом с просевшей крышей, сарай, колодец со скрипучим журавлём. На заборе висели черепа. Человеческие головы с маленькими челюстями и вытянутыми мордами, со скрученными пучками щупалец под носом. Кровососы. Черепа были выбелены, вычищены, развешаны ровно.
В окне горела лампа.
Я постучал. Дверь открылась сразу, будто меня ждали.
Он был старый, очень старый, сухой и жёсткий, как корень. Борода белая, клочьями. Лицо изрезано морщинами, а глаза под кустистыми бровями ясные, внимательные, совсем не старческие. На плечах плащ из серой бугристой кожи, кровососьей, я понял это по рисунку складок. В руках двустволка.
— Тихий, — сказал он. Не спросил.
— Мы знакомы?
— Тебя все знают. Заходи. Чай будешь?
Внутри было тепло и чисто. Печка, стол, лавка. На стенах пучки трав, связки сушёных грибов. На столе раскрытая тетрадь, толстая, в клеёнчатой обложке, и в ней рисунки: круги, круги, круги.
Он налил мне чаю в железную кружку. Сел напротив. Двустволку прислонил к столу, близко к руке.
— За Лёху пришёл, — сказал он.
— Да.
— Лёха пришёл меня убить. Сам. Ночью. С двумя дружками и с обрезом.
— И ты его убил.
Старик покачал головой.
— Я его не трогал. Его кровососы взяли. Те, которых я не успел. Они в ту ночь пошли стаей, а я был на другом конце долины. Лёхины дружки удрали, а Лёха нет. Я его нашёл утром. Он уже был мёртвый.
— И положил в круг.
— Круг был открытый. Ему надо было замкнуться. А Лёха пришёл сам. Это важно. Кто приходит сам, тот годится.
Я смотрел на него. Хотел заглянуть внутрь, туда, где у людей бродят мысли. Посмотрел.
Он не врал. В нём не было лжи. В нём была усталость, огромная, как эта долина, и упрямство, и страх. Страх такой глубокий, что я отшатнулся.
— Чего ты боишься, дед?
Он долго молчал. Потом кивнул на окно, в сторону, где за лесом, за холмами лежала Х-18. Лаборатория, глубоко под землёй.
— Того, что внизу. Оно спит. Давно спит. А кровососы, это его пальцы. Знаешь, как во сне пальцами шевелишь? Вот это они и есть. Чем больше их, тем ближе оно к пробуждению. Я пальцы режу. Круг держит. Покуда круг держит, оно спит.
— Ты в это веришь?
— Я сорок лет в это верю. До меня Савельич верил. До Савельича ещё кто-то. — Он постучал пальцем по тетради. — Тут все записаны. Кто держал круг.
— А второй круг? Большой?
Он поднял на меня глаза.
— Первый замкнулся. Оно повернулось во сне. Теперь нужен круг побольше.
Он взял двустволку и встал.
— Ты пришёл не вовремя, Тихий. Сегодня ночью они пойдут. Чувствуешь?
Я чувствовал. Давно уже, с тех пор как переступил порог. Будто сквозь пол, сквозь землю, снизу поднимался гул. Не звук, а дрожь, низкая, тяжёлая, от которой ноет в костях.
А за окнами туман стал гуще. Он больше не висел клочьями. Он полз. Со всех сторон, к дому.
— Сколько их? — спросил я.
Старик задул лампу.
— Много.
Кровососы невидимы, это все знают. Они растворяются в воздухе, становятся дрожью, рябью, как жар над асфальтом. Видно их только вблизи, когда они выходят из невидимости, чтобы схватить. И тогда уже поздно.
Но я их видел. Тем зрением, которое не глазами. Видел сгустки, плотные и тёплые, движущиеся в тумане. Один. Три. Шесть. Десять. Больше. Они шли со всех сторон, медленно, кругом, сжимая кольцо вокруг дома.
— Слева двое, — сказал я. — У сарая. Ещё трое за колодцем. Один на крыше.
Старик посмотрел на меня. Ничего не спросил. Вскинул двустволку и выстрелил в потолок.
Сверху раздался визг. Пронзительный, нечеловеческий, будто ножом по стеклу. Что-то тяжёлое прокатилось по крыше и рухнуло в снег.
И тогда они пошли.
Я не помню всего. Помню обрывками, как вспышки фонаря в темноте.
Окно разлетелось внутрь, и в проём полезло серое, бугристое, мерцающее. Я выстрелил в упор, очередью, и оно отвалилось назад, но за ним уже лезло второе. Старик стоял у двери, бил дуплетом, перезаряжал с невероятной для своих лет быстротой, и при каждом выстреле в тумане взвизгивало.
Потом они проломили стену. Брёвна треснули, посыпалась труха, и в дыру хлынул туман, а в тумане они. Я видел их внутренним зрением, но их было так много, что всё слилось в одну тёплую, шевелящуюся массу.
— Наружу! — крикнул старик. — Наружу, к кругу!
Мы выскочили через заднюю дверь. Туман был такой густой, что я не видел собственной руки. Старик схватил меня за плечо и потащил. Я бежал вслепую, полагаясь на внутреннее зрение, стрелял в сгустки, которые бросались наперерез. Один, совсем близко, вынырнул из невидимости прямо передо мной: морда, длинная, вытянутая, глаза мутные, как варёные яйца, а под носом пучок щупалец, раскрытый, как цветок.
Я выстрелил ему в рот. Он рухнул.
Магазин кончился. Я перезарядил на бегу. Последний.
Поляна. Круг кровососов, двенадцать плюс тринадцатый. Рядом второй круг, белые камни, дуга. Старик встал в центр первого круга, у валуна. Я встал рядом.
Они обступили нас. Я видел их. Двадцать? Тридцать? Они стояли за кругом, в тумане, и не входили. Будто что-то их не пускало.
— Круг держит, — прохрипел старик. — Пока держит.
Потом один шагнул внутрь.
И второй.
— Он не замкнутый, — сказал старик тихо, почти удивлённо. — Второй. Второй не замкнутый, и первый слабеет.
Это был худший бой в моей жизни.
Они лезли со всех сторон, внутрь круга, по одному, по двое. Я стрелял, пока не кончились патроны. Потом взял нож. Старик бил прикладом, двустволку держал за стволы, как дубину, и рычал, как зверь.
Один схватил меня сзади. Я почувствовал, как щупальца впиваются в шею, холодные, мокрые, сосущие. Сила уходила из тела сразу, будто выдернули пробку. Колени подогнулись. В глазах поплыло. Я бил ножом назад, вслепую, раз, другой, и попадал, и чувствовал, как лезвие входит в мягкое, но щупальца не разжимались.
Мир стал серым. Потом чёрным по краям.
Сквозь черноту я увидел, как старик развернулся. Как он поднял двустволку и с размаху опустил приклад на голову того, что висело на мне. Раз. Два. Щупальца разжались. Я упал на колени.
А на старика прыгнули сразу трое.
Я видел, как он исчезает под ними. Как плащ из кровососьей кожи рвётся. Слышал, как он кричит, потом хрипит, потом перестаёт.
Я встал. Не знаю как. Встал и пошёл на них с ножом. Бил, бил, бил, не чувствуя рук, не видя ничего, кроме тёплых сгустков в тумане. Одного. Второго. Третий вывернулся, полоснул меня когтями по рёбрам, и я упал на него сверху, и мы катались по мёрзлой земле среди мёртвых туш, и я всаживал нож ему под челюсть, пока он не затих.
Потом я лежал на земле и не мог встать.
Вокруг стояли остальные. Я видел их. Они смотрели на меня. Ждали.
И тут старик заговорил.
Он был ещё жив. Лежал в центре круга, у валуна, и его грудь поднималась мелко, рывками. Плащ разорван. Шея в крови.
Я подполз к нему.
— Тихий, — прошептал он. — Второй круг. Положи меня.
— Ты с ума сошёл.
— Положи. Я пришёл сам. Я годюсь. — Он закашлялся, кровь пошла изо рта. — Положи, и они уйдут. Увидишь.
— А если нет?
— Тогда я был дурак сорок лет, — сказал он. И улыбнулся.
Он умер у меня на руках через минуту.
Я сидел над ним. Вокруг, в тумане, стояли кровососы. Они не нападали. Просто стояли. Будто чего-то ждали. Я чувствовал их сквозь туман, сквозь тёмную, тягучую тишину.
Под землёй гудело. Низко, глубоко. Ровно, как дыхание спящего.
Я поднял старика. Он был лёгкий, легче, чем казался. Отнёс его ко второму кругу. Положил на пустое место, в разрыв дуги, головой к деревянному колу.
Дуга замкнулась.
Ничего не произошло. Никакой вспышки, никакого звука. Просто туман вдруг начал редеть. Сначала у самой земли, потом выше. Сгустки в нём отступили. Один за другим. Без визга, без звука, просто растворились, ушли в лес.
А гул под землёй затих.
Может быть, это совпало. Может быть, начинало светать, и кровососы просто ушли от рассвета, как уходят всегда. Может быть, старик сорок лет делал бессмысленное, и Лёха погиб ни за что, и я положил человека в круг из камней, потому что так сказал умирающий безумец.
Я не знаю. Не знаю и сейчас.
Утром я вернулся в лесничество. Дом был разворочен, полстены вынесено. Печка ещё теплилась.
Тетрадь в клеёнчатой обложке лежала на полу, среди обломков. Я поднял её.
Круги, круги, круги. Год за годом, рукой старика. Даты, места, числа. А на первых страницах другой почерк, старше, корявее. И ещё один, совсем выцветший. Тетрадь передавали из рук в руки.
На последней странице столбиком были записаны имена. Кто держал круг. Последним стояло имя старика. Ниже, той же рукой, тем же карандашом, было написано ещё одно имя.
«Тихий».
Чернила были не свежие. Он написал это не сегодня. И не вчера.
Я долго стоял над тетрадью. Потом закрыл её и положил на стол. Не взял. И не порвал.
Хряку я сказал, что Обходчик мёртв. Хряк заплатил. Не стал спрашивать, как именно. Бандиты таких вещей не спрашивают.
Прошло два месяца.
Позавчера на Свалке, у костра, ко мне подсел бандит из Тёмной долины, молодой, незнакомый. Сказал, что в долине опять находят кровососов. Мёртвых. Выложенных кругом, головами к центру.
— Мы думали, ты, — сказал он и посмотрел на меня с опаской.
— Это не я.
— А кто тогда?
Я не ответил.
Тетрадь осталась на столе в лесничестве. Я её не брал. Кто-то взял.
Или кто-то продолжает писать в ней. Новым почерком. Новые круги.
А может быть, в ней по-прежнему на последней строчке стоит моё имя, и тот, кто ходит теперь ночами по долине, просто ждёт, когда я приду и возьму её сам.
Кто приходит сам, тот годится.

S.T.A.L.K.E.R.
3K постов11.5K подписчиков
Правила сообщества
- Если делаете длиннопост - пожалуйста, не оформляйте посты одной картинкой(старый формат длиннопостов). Используйте встроенный редактор.;
- Выкладываете чей-либо арт - обязательно указывайте автора(не знаете автора - хотя бы источник);
- Видишь шелопунь - зови , а сам сбоку заходи!;
- Ты волыной не свети, нехрен!;