Карина, Колесничий и я. - 4 (1\2)⁠⁠

Карина, Колесничий и я. - 3 (2\2)

От автора. Увы: человек предполагает, а Бог располагает. Планы были одни, а вышло всё так. Произошли неприятные перемены в личной жизни, подведя итог пяти годам отношений. Вдруг. Как отличный подарок на НГ. Бывает. Но я слегка выбит из колеи. И посему не успел написать задуманное. Нет настроения ни на что. Пройдет. Нужно это пережить. Как смогу, вернусь. Прошу понять. Вам желаю счастья и всего самого лучшего. Жизнь сложная штука, но в ней точно есть место чудесам и любви. В виде исключения из правил))) С Наступающим!

Часть 4 (первая половина). Артем.

В печальном однообразии  следуют дни за днями. Перевязки, лекарства, иногда заходит Седовласый. Меня уже тошнит от его позитива. Искренне желаю ему поменяться местами.

Болят раны, появляются фантомные боли, страдает душа. Беспомощность убивает. Не представляю, да и не хочу, каково Обрубку. Скорее всего, на его месте я бы попросил психов задушить меня подушкой. Им смешно. И явно не трудно сделать такое. Не понимаю: психоз у него какой-то или действительно такова его несгибаемая сила духа? Может, демон ему помогает?

Мой подселенец всё больше молчит, находясь в прострации. Ждет чего-то. Пытаюсь его разговорить, но пока что он делится только именем:

- Можешь называть меня Жнец.

Единственное, что радует, это появление медсестры Ани. Не знаю уж по какой причине, но она явно прониклась ко мне сочувствием. Бережно обмывает, кормит, меняет бинты.

А однажды, ближе, по моим ощущениям, к концу июня, тесно меня обнимая, чтобы поменять простыню, тихонечко шепчет:

- Я дозвонилась до твоих друзей. Тебе помогут.

- Спасибо, Аня, - шепчу в ответ. – Не забуду. Беги отсюда. Сама видишь, что тут одни странности. Это больные и страшные люди. Если узнают, жизни не дадут.

- Твои друзья обещали защиту.

- Ну, хорошо.

Теперь остается только ждать. Надеюсь лишь, что им хватит решительности действовать в обход закона. В противном случае, вытащить моё многострадальное тело будет не так просто.

Когда Анна уходит, Жнец делает замечание:

- Ну, вот и началось. Следующая глава марлезонского балета!

Я молчу. Что тут говорить? Как теперь жить, даже если меня спасут, будучи так изуродованным? Какой с меня толк? Зачем я Карине тогда, если сделать то допущение, что я ей нужен не просто из благодарности за спасение, а как близкий человек? Сомнительная перспектива – взвалить на кого бы то ни  было такую ношу. Но это надежда, надежда на то, чтобы не закончить как Обрубок. А там видно будет. Помнится, Маресьев плясал на протезах.

Демон заметно оживился, и всё пытался, в свою очередь, меня разговорить. В числе прочего мы вернулись к старым неоконченным разговорам о добре и зле.

- Ты был внизу. Так себе зрелище?

- Да уж.

- Люди для нас также не шибко привлекательны.

- Но почему такие развлечения? Неужто нет ничего поинтереснее?

- Такова и ваша и наша природа, - охотно поясняет оживившийся демон. – Люди крайне охотно мучают других людей по поводу и без. Зло выбито у вас в душах мелким шрифтом. Мы - просто увеличительное стекло. Вы же буквально повернуты на негативе. И, дай вам шанс, охотно терзали бы и моих соплеменников. Ты и сам не прочь кое-кого разделать!

Я скриплю зубами.

- Это да.

- Ну а представь, что за это тебе ничего не будет, а еще и похвалят, и денег дадут.

- Не преувеличивай! Большинство людей нормальные.

- Просто не разбуженные. Дай вам шанс проникнуть в наш мир физически, это была бы для нас катастрофа. Как для коренных народов Америки.

- Хм. А ты злой?

- А ты?

- Как-то насрать уже на эти определения.

- Ну вот. К счастью для нас, высшее – закон для низшего.  Понял?

- Нет.

- Вот поэтому я – это я, а ты – это ты.

Я только плюнул в сердцах. Надоело его умничанье.  До тошноты.

А после того, как последовал безуспешный спуск с попыткой подселения нового Колесничего, Седовласый виновато развел руками.

- Такова судьба, Артемка. Будешь жить-поживать наравне с Обрубком. Жизнь однообразная, зато харчи бесплатные. – Леонидыч смеется. – Ты привыкнешь. А пару раз в год у нас проходят Игры. Пока что ты выступишь в роли зрителя. А вот на Новый год уже можно будет и поучаствовать.

Я молчал. Лишь сверлил его взглядом, полным ненависти и презрения. Привратник похлопал меня по плечу, будто ребенка разбившего ёлочную игрушку: мол, ничего, их еще целая коробка.

- Понимаю. Ты главное, духом не падай. Если уж поддашься отчаянию, придется тебя на сильные препараты сажать. А так не хочется! – Доктор поцокал языком с фальшивым насквозь сочувствием. – Хочется, чтобы ты воспринимал всё адекватно.

Когда эта гнида, наконец, убралась с глаз долой, я спросил демона:

- Ты как-то сказал, что у него тройной набор? Это вообще как?

- Хм, - хмыкнул Жнец. – Да запросто. Редко, но бывает. Нужна, конечно, определенная предрасположенность. Можно сказать, что речь идет о шизофрении. Такие люди, как Седовласый, легко переносят в себе несколько независимых личностей. В его конкретно случае, после спонтанного подселения рядового демона, Привратник пробовал с Семенем Колесничего. Ожидаемо, не вышло. Подселилась другая сущность. Последняя стала проводником для третьей и последней: для Надзирателя.

- Поясни.

- Если нужны аналогии, то они стары как мир: сначала едет разведчик, потом тот, кто межует землю, и, наконец тот, кто объявляет на неё права.

- То бишь, этот Надзиратель крут?

- О, весьма! Ума не приложу, как и почему был заключен договор. Надзиратель способен прерывать контракты, если видит грубые нарушения. Полномочий у него полно.

- Я уже ни хрена не понимаю.

- Чего ты не понимаешь?

- Ничего, - смеюсь.

- Есть так называемые Ходоки, с обеих сторон. Мы ходим к вам, вы – к нам. Физически. Ходоки заключат договора общего масштаба. Что у них там за игры я, понятное дело, не в курсе. Уж извини. Не мой полет. Ходоки – это нечто вроде парламентеров и переговорщиков. Надсмотрщики – это те, кто следит за соблюдением правил. Чтобы, как у волшебника Сулеймана: всё по честному и без обмана.

- М-да уж…Что-то ты не спешил делиться таким подробностями.

- А что тебе дало это знание?

- Не знаю. Посмотрим. Дак и хрена ли надо Надсмотрщику в теле Седовласого?

- Почём мне знать? Не забивай себе голову.

- Угу. Отлично. – Я полон скепсиса. - А Ходоки эти – в чём прикол?

- Если демон физически воплощается в другом мире, он привносит свои законы. Так он гораздо сильнее. Да и как такового договора, как правило, не нужно. Лишь ряд условий.

Я вспомнил, что демон ведет свою игру. Я для него как собака, к которой можно привязаться, но так же легко и сдать в приют или выгнать на улицу, если обстоятельства сильно изменятся. Жнец говорил интересные вещи, нужные, как показало дальнейшее. Но мне слегка было не до отвлеченных понятий.

Между тем наступило 21-е число. После обеда по коридорам и палатам забегали возбужденные пациенты, перешучиваясь и затаскивая скамейки для зрителей.

Довольно потирая руки, заглянул Седовласый и дал команду санитарам вынести кровать со мной в общий зал, в обычное время служащий столовой.

Нынче столы сдвинули по краям, сиденья расставили вдоль стен, а в центре установили ванну полную воды.

Ко мне подошел Седовласый. Он, как паук после обеда, потирал свои ручонки. Возбужденный и радостный, доктор привычно отдавал команды. Как есть: режиссер провинциального театра в своём любимом амплуа.

- Ну, как самочувствие, родной?

- Заебись! – Я скривился. – Но спасибо, что спросили.

- Это хорошо. Это превосходненько!

- Слушай, Седовласый, - обратился я к нему, - я всё понять не могу: на хрена тебе это лично?

- Что это? – Бровки Леонидыча поползли вверх. – Ты про Игры? Или про вообще? Игры для развлечений. Живем тут, видишь ли, довольно однообразно. А вообще… Между нами, хорошо? – Он положил руку мне на плечо, сильно сжал. – Потому что это стало возможно в какой-то момент: перестать быть пешкой, стать значимой фигурой; диктовать свою волю. Иметь здоровье, в конце концов, долголетие, деньги и женщин – мало, что ли?

Я покачал головой – темнит что-то дядя. Неужели так всё примитивно? Что-то здесь не так. Слова возникло ощущение, что я ввязался в игру, не зная правил. Похоже, что все вокруг изворачиваются и врут напропалую.

Санитар вынес в зал Обрубка. Я поймал его затравленный взгляд загнанного животного. Толпа вокруг взорвалась приветственными криками. Психи махали наволочками, хлопали в ладоши. Ей-богу, мне всё больше начинало казаться, что я по ошибке посетил натуральный шабаш. Лица кривились, расставаясь с признаками человечности. Меня затошнило.

К одному из пациентов прицепили упряжь с постромками, к которым ловко подцепили Обрубка.

- Забег! – заорал один из санитаров. – Поехали!

Психу с упряжью освободили коридор, и тот побежал изо всех своих дурных сил. Обрубка сильно мотало. Инвалид бился всем телом о половицы, покрытые линолеумом. Толпа хохотала, звучали крики – не то поддержки, не то проклятий. «Лошадь» со своим грузом пробежалась туда-сюда еще несколько раз. Из разбитого лица Обрубка давно лилась кровь.

- Полет в космос! – Снова крик санитара.

Упряжь снимают. Четверо чертовых ублюдка берут простыню за края, в центре лежит инвалид. Под дружный смех и счет («раз-два-три») они раскачивают ткань, резко вздымая её кверху так сильно, что Обрубок буквально взлетает и бьется всем телом о потолок. Падает вниз. И так раз за разом. Пока, очевидно, не превращается в одну сплошную гематому.

У меня сильно кружится голова, не хватает воздуха. Происходящее всё больше напоминает затянувшийся зацикленный кошмар, из которого не видится выхода: так, очнувшись от одного сна, понимаешь, что всё еще находишься там же, и всё начинается заново.

- Купание! – следует возглас помощника Леонидыча.

Психи сбрасывают тело инвалида в ванну с водой. А потом достают в последний момент, когда он уже захлебывается.

Я видел его обессмыслившиеся вытаращенные глаза. Инстинкт выживания играл здесь жесткую шутку с ним. Обрубок цеплялся за остатки жизни. Хотя, а что он мог? Попросить, действительно, удавить его подушкой? Что за этим, за его сопротивлением обстоятельствам? Стальная воля, глупость с недостатком воображения, мечта выжить и отомстить? Не знаю. И не хочу знать. Знаю одно: нужно сделать всё, чтобы выжечь это змеиное гнездо. Мне слишком легко представить, как больные ублюдки устраивают Забег, используя и меня в следующий раз. Кто быстрее? Кто дольше продержится под водой? Сколько интересных, и, увы, не таких уж абстрактных вопросов! А если Седовласый получит в своё распоряжение Колесничего? Такая катавасия будет повсюду? Это они так ратуют за перемены и мир во всем мире? Ну-ну.

- Горячие пирожки! – меняет пластинку распорядитель этих инфернальных игр.

Не знаю, сколько бы еще длилось это представление, способное вполне себе выбить почву из-под ног любого человека, как вдруг следует негромкий хлопок взрыва, и дверь в отделение слетает с петель. В коридор забегают вооруженные дубинками люди.

Среди них я вижу Карину. И сердце заходится в радостном бое, надежда перехватывает ремнем горло. Глаза моей подруги горят огнем, буквально. Развиваются белые волосы – покрасилась, поседела? Рядом с ней, размахивая устрашающего вида чётками на манер кистеня, стоит некто, похожий на монаха Шао-линь. Также её чуть защищает плечом высокий здоровяк. Эпичная команда!

Следует классическая драматическая пауза, во время которой обе стороны оценивают силы и расположение друг друга. Психов в отделении чуть больше пятидесяти, и большая их часть сейчас на ногах, взбудораженная и заведенная до предела дикими этими Играми.

Что-то рычит Леонидыч, и большая часть душевнобольных, ведомые психозом и своими демонами, устремляется в атаку с голыми руками, закрывая спинами происходящее. Но, судя по крикам, ударам и отсутствию продвижения вперед, десятку ворвавшихся в отделение удается сдержать эту безумную волну.

Толпа судорожно захватывает одного Сопротивленца, разжевывает и выплевывает с нашей стороны. Человек едва шевелится и харкает кровью.

Слышна отчетливая команда Карины:

- Нажали!

Какое-то время идет сосредоточенная работа дубинок. Монах вовсю размахивает боевыми чётками, внося настоящее опустошение в ряды психов, не забывая помогать себе ударами тренированных ног.  И в какой-то момент стенка наших врагов рассыпается, как гнилой забор под напором быка. Валяются изувеченные тела с разбитыми головами и сломанными руками. Сопротивленцы оттаскивают двоих раненых.

Снова рычит что-то Седовласый, выходя в центр – он собирается возглавить, судя по всему, новую атаку. Его «армия» ломает стулья, выламывает ножки столов, спешно вооружаясь.

К Привратнику подскакивают сразу двое наших, занося дубинки для удара. Стратегия правильная - вырубить главного. Но Седовласый, рыча, отмахивается от мужчины – того буквально сдувает в сторону. Левой рукой доктор перехватывает дубинку от второй нападающей, выкручивает её. А правой наносит страшный удар сверху, сминающий грудную клетку женщины как картонную коробку.

Седовласый уже ревет, как разбуженный медведь. Его тело трансформируется. Скрипят суставы, выворачиваясь, челюсть удлиняется, рот зримо наполняется клыками. Нечто подобное я видел в фильмах про оборотней. Сквозь плоть человеческую, возникает мысль, прорастает плоть демоническая – иначе это объяснить я никак не могу.

Карина задорно смеется, жестами посылая своих спутников сдержать толпу психов. Монах врывается в их ряды, щедро одаривая ударами. Одного и вовсе душит чётками, бросая в толпу мраковерцев.

Женщина, не переставая немного зловеще смеяться, достает пистолет и всаживает в Привратника целую обойму. Вот и весь разговор.

Подхватив меня, словно подушку, Карина шепчет: вот и всё, нам пора. При этом монах отгоняет от нас не желающих сдаваться душевнобольных с дубьём. Я кричу ей, чтобы забрали Обрубка.

- Кого? – не понимает она. Но быстро ориентируется и даёт команду высокому брюнету.

Кто-то из Сопротивленцев стреляет в потолок, заставляя толпу держаться на расстоянии. Первому, кто дергается, достается меткая пуля в голову.

Похватав своих, мы покидаем здание. Садимся в микроавтобус. Двое Сопротивленцев начинают заниматься ранеными. Не думаю, что все выживут. Искалеченная Седовласым женщина страшно хрипит и булькает кровью. Ей делают уколы, ставят капельницу.

Мы мчимся к городу. А я не верю. Но вот она, Карина, баюкает мою голову. Только тогда я милосердно теряю сознание. Перед этим вспомнив взгляд Седовласого: он был жив, и подмигивал мне, залечивая раны. Как я смогу его убить, черт возьми?!

Продолжение следует...