И все-таки я его люблю⁠⁠

Когда я встретила Ноя, я была еще так молода, что верила, будто такие парни, как он, могут полюбить таких девушек, как я. Теперь я знаю, что это не так. И все-таки я его люблю.

Я родилась, как выражалась мама, уродиной, а как выражалась бабуля — поцелованной ангелом. Родимое пятно разливалось лиловым по левой скуле и вокруг глаза, будто неведомый материк, нанесенный на карту. Если не считать этой отметины, из-за которой я в средних классах шарахалась от зеркал и не нажила ни одного друга, ничего особенного во мне не было. Я выросла в городке под названием Грейс, таком же неприметном, как я сама, — без отца, но в остальном вполне довольная жизнью.

Из Грейса никто не уезжал — не потому, что хотели остаться, а потому, что не могли вообразить места лучше. Трава вылезала из земли уже бурой: солнце выпивало из пейзажа все краски. Коровы у нас были цвета грязи, смирные и медлительные, как большинство людей, что жили в дощатых домах, доставшихся им от отцов их отцов. Цветы у нас росли бледные; яркие быстро гибли от жары. Яркое здесь долго не выживало — среди выскобленных солнцем полей и приземистых гор. Но Ной был другой.

Я познакомилась с Ноем на выпускном. Хотя росла бок о бок с ним последние десять лет. Просто он меня никогда не замечал. Жизнь на заднем плане чужих историй. У половины девчонок в школе его имя было вырезано на партах, а то и на запястьях, как у Мэнди Джейкобс в девятом классе, — кровь пополам с любовью. К нему тянулись все, и девчонки, и парни, всем хотелось быть поближе к тому, как он горел, к шуму, сумятице и свету, которые он таскал за собой. Ничего в Ное не было тусклого — не то что наши дороги в никуда и длинноресничные коровы. Он слишком быстро гонял, слишком много пил, вокруг него вечно крутились парни, любившие рыскать стаей, как волки, и девчонки, которые вылезали из окон своих спален, чтобы убежать к ним в лесок. Но он был и добрый: улыбка у него была как дождь, раздвигающий тучи, смеялся он легко, так что видны были коренные зубы.

Все старшие классы я протанцевала одна у себя в комнате, приглушив радио так, чтобы слышала только я; ноги знали каждую половицу, а на осенний бал или на вечеринку меня не пригласили ни разу. Но на выпускной мама велела идти непременно. В свое время она сама была королевой выпускного бала. Отец тогда одолжил машину у своего папаши, привез ей белые розы и все такое. Мама не обольщалась, что со мной будет так же, но идти все равно заставила.

Она даже отдала мне свое старое платье. Бабуля перешила его на меня — терпеливые руки над швейной машинкой, — выкраивая мне в мире местечко, где я была бы своей, пусть всего на одну ночь. Глядя в зеркало, я прикрывала ладонью левую половину лица и обкусывала сухую кожицу на нижней губе. Я выглядела почти хорошенькой, волосы мягко падали на шею. Бабуля шлепнула меня по руке, чтобы опустила, и покачала головой.

— Ты красавица, Кэлли. Ангелочек мой. — Она поцеловала меня в переносицу; морщинки от улыбок разбегались у нее к вискам, и каждая напоминала о хорошо прожитой жизни. Зарубки счастья.

Потом мама позвала меня к себе в спальню. В мамину спальню меня пускали редко. Мне казалось, что там для меня никогда не найдется места, — все равно что идти по церкви или музею: тихое место, забытое временем. Щербатая фигурка кошки стояла рядом со стопкой любовных романов в сиреневых обложках, с корешками, растрескавшимися от бесконечного перечитывания. Флаконы духов на туалетном столике были почти пустые. Красивые вещи в нашем доме надолго не задерживались. На тумбочке у кровати стояла одна-единственная фотография: мама и я, лет пяти, плохая сторона лица отвернута от камеры. Так, как ей нравилось. Она спала одна в своей супружеской постели, и я думала: может быть, иногда ранним утром, когда небо еще мягкое, она просыпается и тянется к другой половине кровати, пока не вспомнит, что папы нет уже много лет, — руки в темноте все еще забывают.

Мама похлопала по кровати рядом с собой. Я гадала, видит ли она во мне хоть что-то от себя — сейчас, когда я сижу в том самом выпускном платье, в котором была она в ту ночь, когда папа заронил меня в нее. И хочет ли видеть. Она взяла меня за подбородок и повернула лицо вправо, где кожа была чистая и гладкая. Ту половину меня, которую она любила. Провела большим пальцем по щеке, покачала головой, вздохнула — а потом рывком повернула мое лицо влево и нахмурилась, глядя на лиловое пятно, будто кто-то опрокинул стакан, — еще одна небрежная оплошность, как и я сама, когда родителям было по восемнадцать. Не говоря ни слова, она подошла к комоду и протянула мне флакон тонального крема. Я села перед зеркалом, стараясь не встречаться с собой глазами. Ее руки лежали у меня на плечах, ногти впивались в кожу. Теперь кожа у меня была одинаковая с обеих сторон, а ее бесконечное разочарование спряталось глубоко под косметикой.

— Неказистая ты все одно, золотко, дальше некуда, зато хоть не уродина теперь. — Она улыбнулась и сжала мне плечо. На миг ее губы помягчели. — Глаза от этого синее кажутся. Совсем как у меня.

Вечер почти кончился. Весь вечер я простояла, прижавшись спиной к кирпичной стене спортзала, — единственная неподвижная фигура в зале, где все танцевали, подставив голые плечи гирляндам огоньков, протянутым от стены к стене, — звездам, которые занесли под крышу. Я как-то читала, что, когда танцуешь с кем-то, сердца начинают биться в лад: тела играют одну музыку, отбивая такт на двоих. Мое сердце одиноко запиналось в груди. Когда терпеть стало невмочь, я отлепилась от стены, собираясь ехать домой. Ной задел меня плечом, когда я пробиралась к выходу.

Он положил руку мне на лопатку — извинение кожей, — ладонь у него была теплая. Склонил голову набок, разглядывая меня. «Мы ведь знакомы?» — спросил он, и я рассмеялась. Ну конечно. Мне казалось, что я знаю его всю жизнь, а он меня даже не узнал.

— Ты ведь Кэлли, да? — Он ухмыльнулся — криво и красиво, с отколотым передним зубом. Я кивнула, глядя на него во все глаза.

— Теперь вспомнил: это ты нарвала мне цветов, когда умерла моя мама.

У меня перехватило дыхание, легкие на миг забыли свое дело. Память просочилась внутрь, и вдруг нам снова было по семь лет: Ной с пластырями на коленках плачет в высокой траве за кабинетом рисования. Мы сидим в пыли спина к спине, и я протягиваю ему ромашки — руки маленькие, ногти обгрызены. Что-нибудь красивое — от боли.

Он прищурился и потянулся к моему лицу — так быстро, что я не успела его остановить. Я чувствовала пульс в его большом пальце, и мое сердце замедлилось, подстроившись точь-в-точь под кровь в его теле. Он провел пальцем по моей щеке, и лиловое проступило, как полевые цветы: сколько их ни закапывай, рано или поздно они все равно прорастут. Я оттолкнула его руки; слезы размывали месиво у меня на лице, а я прикрывала свою нелюбимую сторону.

— Зачем ты намазала на лицо всю эту хрень, Кэлли? — спросил он. Я опустила глаза, растерянная, все еще не веря, что он вообще знает, как меня зовут, а мы так и стояли вдвоем посреди танцующих; они покачивались, фляжки и поцелуи переходили из губ в губы, девчонки с цветами в волосах, парни в костюмах на одну ночь. Он отнял мою руку от щеки и положил вместо нее свою. Но на правую сторону лица, оставив пятно мягкому мареву огоньков.

— Ты красивая. Вот такая. — То же самое он сказал потом на заднем сиденье своей машины: мамино платье спущено до пояса, мои руки у него в волосах, в открытые окна вкатывается ночной воздух. И повторял то же самое, когда мы просыпались вместе в те утра, что пришли следом, — теплые, пропитанные сном, в сбитых простынях, и его рука лежала на моей правой скуле. Тут мне и пришел конец. Я пропала. Говорят, любовь приходит постепенно, но для меня все решилось тогда. Я полюбила его с той минуты, когда его плечо встретилось с моим в полутьме, с той минуты, когда мое глупое сердце пустилось вдогонку. Это и значило — любить Ноя: вечно бежать вдогонку, задыхаясь и до смерти боясь, что тебя бросят. Но он так и не бросил.

Не прошло и года, как мы переехали в трейлер — в том самом трейлерном парке, где он вырос. Никогда еще я не была так счастлива. По дороге с работы он покупал мне цветы в «Севен-Илевен», яркие и пахнущие бензином. Мы танцевали босиком у себя в спальне, приглушив радио, — только для нас двоих. Ездили кататься по ночам, пока мертвая трава и плоские дома не оставались далеко позади, пока Грейс не оставался далеко позади, деревья не становились зелеными и не выходило солнце, окрашивая все в розовое и золотое. На Ноя часто находило беспокойство. Иногда я просыпалась синим утром и чувствовала себя как мама — тянулась в темноте к тому, кого рядом уже нет. Но он всегда ко мне возвращался.

Как же мы были счастливы в тот первый год. Я убирала дома в охраняемом поселке на холмах, в получасе езды от города, а Ной перебивался случайными заработками, когда ему было не лень. Ему становилось так скучно, что через несколько недель он увольнялся и искал что-нибудь новое. Но это был Ной, и я любила его за это. Все вокруг него выгорало, но только не Ной. Он заправлял машины на бензоколонке, работал в ночную смену в баре, без конца нанимался на стройки, даже неделю был вышибалой в стриптиз-клубе, пока его не выгнали за то, что явился пьяным. Но мне было все равно — мы всегда как-то сводили концы с концами, и каждое утро он отвозил меня на работу, подпевая «Нирване» или тому, что там еще гремело у него из колонок, и смешил меня до того, что голова шла кругом и болел живот.

Первая девушка появилась в начале нашей второй весны, когда начали возвращаться ласточки, уже не боясь холода. Ее звали Николь. Светлые волосы стекали у нее по ключицам, как мед, кожа была чистая, как молоко. Я неделями смотрела, как он на нее заглядывается, как его глаза сами уходят за ней, когда мы встречали ее в городе — то в обрезанных джинсовых шортах, то в баре в Грейсе с «Джеком» и колой, то в «Уолмарте», где она покупала шампунь. Я видела, как она поглядывает на него в ответ — тазовые косточки выпирают над поясом, бровь приподнята при виде наших сцепленных рук. Она была красивая. Как Ной.

Ревность я носила в себе несколько дней, под ложечкой, баюкала ее, кормила, воображала самое худшее. Я не спала, тосковала, сердце болело так, что я начала курить, лишь бы чем-то занять руки, — вечно на нервах. Когда в воскресенье я застала их в нашей спальне, в кровати, где спали мы, я потом несколько часов проплакала, запершись в ванной. Но Ной меня успокоил. Он всегда умел. Взял мое лицо в ладони, сказал, что ему очень жаль, что это больше не повторится, что она ушла и больше не придет. Я плюнула в него и сказала, что уж я об этом позабочусь. Впервые с тех пор, как мама сказала, что если я уйду, то обратно могу не возвращаться, — она до ужаса боялась, что я повторю ее ошибки, — мне захотелось домой.

Лето прошло мимо нас — солнечные, неторопливые дни. Ной продержался на одной работе целых три месяца, каждую неделю водил меня в кино: мы сидели в темноте плечом к плечу, и глаза у нас светились от серебряного экрана. Цветов на кухне стало столько, что пришлось запретить ему покупать еще. Я над этим смеялась, сидя у него на коленях в складном кресле на улице и глядя, как звезды выползают из черноты. Он даже свозил нас к самому океану — несколько недель копил на бензин. Мы стояли в волнах, держась за руки, и мне казалось, что прилив снова притягивает нас друг к другу. Долго это не продлилось.

Вторую звали Айрин. Светловолосая, загорелая, вся пропитанная солнцем, с белыми зубами, которые ловили свет, когда она смеялась, — как у Ноя. Я застала их вдвоем у него в пикапе и кричала, пока не рухнула в пыль, обхватив голову руками. Ной пообещал, что перестанет, — на этот раз он говорил всерьез. Когда все кончилось, я ночевала у бабули. Она обнимала меня, пока я плакала, и бережно разбирала мне спутанные волосы. Ни о чем не спрашивала, только сказала, что люди иногда так и не меняются: такими уж они выросли, и это остается в крови, до самых костей. Они хотят измениться, но не могут. Я знала, каково это. Я смотрела, как луна плетет сквозь жалюзи кружевные узоры на потолке, и не отвечала, когда звонил Ной. Через три дня он явился с белыми розами. Видела бы меня сейчас мама. Он поехал домой, и я за ним. Это и значило — любить Ноя: вечно бояться, что тебя бросят.

К Новому году, когда снег отмыл серые горы вдали дочиста, я его простила. Но знала, что это ненадолго. Дни становились светлее, и я стала замечать, как он смотрит на девушку из одного из домов, где я убирала, когда она открывала мне дверь. Синтия. Отъезжая, он махал из пикапа, и сердце у меня в груди сворачивалось в комок и умирало. Это были мои руки — те, что не давали мне рассыпаться, те, что касались нелюбимых частей меня, — а теперь он отдавал их ей. В тот вечер я пришла домой и сказала ему: если он не будет держаться от нее подальше, кончится все точно так же, как в прошлый раз, и он знает, что я сделаю. Он пообещал. Поцеловал меня в отсветах телевизора, большие пальцы легли в ямку у основания горла. Он соврал. Но я все равно его любила.

Через неделю я их застала, и на этот раз внутри было так пусто, что даже не плакалось. Потом я смывала кровь с рук в кухонную раковину, а Ной один раз поцеловал меня между лопаток; говорить нам было больше не о чем. К тому времени объявления о пропаже Николь давно смыли весенние дожди, а родные Айрин до сих пор думали, что она вернулась в Чикаго. Интересно, сколько пройдет времени, прежде чем начнут искать Синтию. Ной обнимал меня, пока я плакала на новых простынях, за которыми мы в тот вечер съездили в «Уолмарт», — старые так пропитались кровью, что их оставалось только сжечь. Мы смотрели на костер, держась за руки. Я запрокинула голову и смотрела, как искры рвутся к небу, и мне хотелось улететь вместе с ними.

А девушки все появлялись. Он ничего не мог с собой поделать. Они были красивые, а я нет. Они были яркие, как и он, и их тоже тянуло к тому, как он горел. Месяц шел за месяцем — все та же кровь пополам с любовью. Я отупела, но остановить злость, ревность и тоску так и не могла. Это меня пожирало. Я привыкла отмывать кровь со стен трейлера, привыкла укладывать свою злость спать под ложечкой — до следующего раза, до следующей девушки. Я считала утра, когда просыпалась одна, и думала: как же я стала вот этим. Глядя в зеркало, я больше не прятала пятно на левой стороне лица — я была рада, что уродство видно: знак, предостерегающий мир.

Снова пришла весна. Дожди в этом году запоздали, земля растрескалась, воздух стоял тяжелый. И я видела, как Ной поглядывает на Дженни, девчонку, что жила по соседству. Ей было всего семнадцать. Столько же, сколько мне, когда я с ним познакомилась. До того, как я стала этим страшным существом и позволила самым темным закоулкам нашей жизни проглотить меня целиком. Но Дженни была не такая. Она была милая и добрая. Любила животных, души не чаяла в младших братишках. Иногда она приходила посидеть со мной в складных креслах у входа, я разрешала ей курить мои ментоловые, и мы болтали, пока не зажигались фонари. Я не хотела, чтобы Дженни пострадала, не хотела, чтобы она кончила, как те девушки. Но я видела, как глаза Ноя провожают ее, когда она проходит мимо наших окон.

Я пыталась ее предупредить — ради себя не меньше, чем ради нее. Я кричала, говорила, чтобы держалась подальше от Ноя, а то будет беда. Но в тот же вечер я застала их в нашей постели. Слезы хлынули, как в тот, первый раз. Я ведь пыталась ей сказать, я не виновата.

— Ты обещал, Ной. Ты обещал. — Мой голос глухо звучал в тишине комнаты; кроме него, слышно было только предсмертное дыхание Дженни, пока Ной вытаскивал охотничий нож у нее из живота, раздвигая мягкую кожу, как на оленьем брюхе. Из всех девушек, которых он убил, она была самая младшая. Он взял мое лицо в ладони, и по моей правой щеке расползлась кровь. Я посмотрела через его плечо в зеркало. Обе стороны моего лица были отмечены — одна ангелом, другая дьяволом.

— Прости, — сказал он, беря мои руки в свои, окровавленные. Теперь мне придется отмывать их дочиста, но я знала, что такие пятна по-настоящему не сходят никогда, их носишь с собой, куда бы ни пошла. Можно пытаться их закопать, но они всегда прорастают снова. Предостережение миру, которое никто не замечает. Настоящее уродство — то, которое мы создаем сами. Два плеча, встретившиеся в темноте. Два сердца, бьющиеся в такт. Хуже всего для меня была не кровь, не вранье и не страх. И не то, что я знаю, где закопаны тела. А то, что он всегда выбирал их, а не меня. То, что меня ему никогда не хватало. Недостаточно красивая, недостаточно яркая. Всегда второй выбор, всегда второй сорт. И все-таки я его люблю.

Оригинал: I love him still, Coney-IslandQueen

Если вам понравился перевод, вы можете почитать другие истории в моем телеграм-канале

☠️Наши соцсети: ВК, Пикабу