Глава 13. «БРИКЕТЫ»⁠⁠

Рассказ Генки Косого

Меня зовут Генка, но все звали Косым, потому что левый глаз у меня смотрит в сторону, а правый — в душу. Я алкаш. Потомственный. Батя пил, дед пил, мать говорила — и ты сдохнешь под забором. Она ошибалась. Я сдохну не под забором.

Двадцать первого июня я лежал в подсобке за гастрономом No 4. Четвёртый день запоя. Матрас вонял мочой, в щели между досками лез пух, но мне было плевать. Я спал, когда город умер. Не слышал ни стрельбы, ни криков, ни радио. Алкоголь — лучшая звукоизоляция. Проснулся я от тишины. Не от шума — от его отсутствия. Завод не гудел, машины не ездили, собаки не брехали. Только ветер и далёкое, едва слышное пение. Я сел на матрасе, хлебнул из горла остатки бормотухи и выглянул наружу.

Улица была белой. Не снег — пух. Он лежал по щиколотку, и в нём были протоптаны дорожки. Я пошёл по одной из них, сам не зная куда. У гастронома дверь нараспашку. Я зашёл — продавщицы Антонины не было, только её бейджик на полу, а в нём копошилось что-то белое. Я взял бутылку водки, сунул в карман. Руки дрожали. Организм требовал продолжения банкета. Я свернул на проспект Ленина, и там впервые увидел их.

Люди стояли на дороге, на тротуарах, на балконах. Все запрокинули головы в небо, все открыли рты, и из каждого рта тянулась белая нить. Они пели. Не слова — мелодию. Я узнал её: «Вокализ». Бабка моя слушала по радио, когда ещё была жива. Я окликнул пару человек — никто не обернулся. Я тронул одного за плечо. Он повернул голову, и я увидел его глаза. Вернее, то, чего там не было. На месте глаз зияли две чёрные полости, глубокие, как проколы в пустоту, и из них сочился белый дым. Рот тоже был чёрной дырой — неровной, рваной, — и оттуда вырывался пух, мелкой дрожью, в такт дыханию. Я отшатнулся и побежал.

Бежал я к заводу. Сам не знаю почему. Может, думал — там охрана, солдаты, порядок. Когда добежал до проходной, увидел его. Пухосос. Огромная гусеничная машина с раструбом, похожая на пылесос, который заглотил сам себя и сошёл с ума. Он не работал — стоял, накренившись на один бок, облепленный белой коростой. Вокруг него, аккуратными штабелями, лежали брикеты. Серо-белые, размером с хлебную буханку, спрессованные плотно, как торф. Я подумал: «Может, еда». Я был голоден. Четверо суток на одной водке — это не шутка. Я наклонился над ближайшим брикетом.

Он дышал.

Я замер. Брикет поднимался и опускался, едва заметно, как грудная клетка спящего ребёнка. Я протянул руку, коснулся его. Поверхность была тёплой и влажной, как кожа. Брикет вздрогнул. Я отдёрнул пальцы. Трещина побежала по его боку — не случайная, а словно кто-то провёл ножом изнутри. С треском лопнула корка, и наружу высунулось нечто.

Сначала я подумал — червь. Белый, сегментированный. Но потом он развернулся, и я увидел конечности. Четыре короткие, скрюченные лапы с человеческими пальцами. Существо выбралось из брикета, как из скорлупы, и встало на четвереньки. Ростом оно было с кошку. Тело — голое, серое, покрытое слизью и редкими пучками белого пуха. Пропорции человеческие, но искажённые: туловище слишком длинное, конечности слишком тонкие, суставы гнутся в обратную сторону. На месте головы — вздутый бугор, и на нём три отверстия. Два маленьких — глазницы. Один большой — рот. И все три были чёрными полостями, сквозными дырами в пустоту, из которых при каждом движении вырывался пух. Не вылетал — именно вырывался, как дым из топки.

Я попятился. Существо повернуло голову-бугор в мою сторону, и я понял, что оно меня видит. У него не было глаз, но эти чёрные дыры смотрели. Они впитывали свет. Они впитывали меня. Рот раскрылся шире, и из чёрной глубины вырвалась струя пуха — плотная, как молоко, — и полетела мне в лицо. Я закашлялся, закрылся рукой. Существо издало звук. Не писк, не вой — аккорд. Оно запело. Ту самую мелодию. И в ответ ему запели другие.

Я оглянулся. Все брикеты вокруг пухососа пришли в движение. Десятки, может, сотни. Они трескались, лопались, разваливались, и из каждого вылезало такое же существо. Некоторые были маленькие, с ладонь. Некоторые — крупнее, почти с ребёнка. У некоторых я заметил обрывки одежды: синий халат Антонины, погон сержанта, детский носок, вросший в плечо. Они выбирались наружу и вставали на четвереньки, и все поворачивали ко мне свои слепые, дырявые головы. Их чёрные рты открывались. Их чёрные глазницы дымились пухом. И все они пели.

Я побежал.

Никогда в жизни я не бегал так быстро. Водка выпала из кармана, но я даже не заметил. За спиной слышался перестук — сотни когтистых лап по бетону. Я нырнул в переулок, перемахнул через упавший забор, побежал дворами. Твари не отставали. Они текли за мной, как река, перебирая конечностями, карабкаясь по стенам, по мусорным бакам, по ржавым «жигулям». Я оглянулся на бегу. Они двигались единой массой, перетекая друг через друга, и их чёрные дыры на головах мерцали, как угли, задуваемые ветром. Из каждой дыры хлестал пух, и за ними оставался белый след, как за реактивным самолётом.

Я свернул к детскому саду «Ромашка». Выбил плечом калитку, влетел на веранду. Там было пусто. Только качели скрипели. Я вломился в здание, пробежал по коридору, распахнул дверь в музыкальный зал. И замер.

Посреди зала стоял Оркестр. Огромное существо из детских тел и музыкальных инструментов, о котором я тогда ещё ничего не знал. Барабанная голова, ксилофонные ноги, десятки рук с колокольчиками. Оно играло свою симфонию, и эта симфония ударила мне в мозг, как похмельная мигрень. Я заорал, схватился за голову и побежал дальше, сквозь зал, к разбитому окну. Оркестр не погнался за мной. Он был занят. Но брикетные твари уже втекали в окна и двери, переваливаясь через подоконники, капая пухом.

Я выпрыгнул наружу и снова побежал. Лёгкие горели. В боку кололо. Я алкаш, у меня одышка с тридцати лет. Но страх гнал меня, как паровоз. Я пересёк проспект, промчался мимо жилых домов и оказался у заводских корпусов. Огромные серые здания с выбитыми окнами. Дым из труб. Гул. Я побежал к ближайшему — цех No 9.

Двери были распахнуты. Я влетел внутрь и остановился.

Это был Он.

Я не знал тогда его имени. Не знал, что его зовут Собор. Я просто увидел огромную чашу, выгрызенную в бетоне и стали, заполненную плотью. Белой, тёплой, дышащей. Она поднималась и опускалась, как океан. В ней лежали лица. Тысячи лиц. Они были вплавлены в эту массу, как фрукты в студень, и все пели. Их глаза были закрыты, но рты открывались и закрывались, и из каждого рта вверх тянулась белая нить, соединяясь под потолком в единый купол. Звук, который стоял в цехе, не был громким — он был всепроникающим. Он вибрировал в костях, в зубах, в яйцах. Он приказывал: «Иди сюда. Стань нами. Здесь нет страха».

Я стоял на краю чаши. Сзади напирали брикетные твари. Их были сотни. Они заполнили проход, окружили меня полукольцом. Их чёрные рты дышали мне в спину пухом. Их чёрные глазницы смотрели в меня пустотой. Один из них, тот, что был крупнее, с погоном, вросшим в плечо, подполз ближе и ухватил меня за лодыжку. Пальцы у него были холодные и цепкие, как проволока. Я попытался вырваться, но другие уже хватали за штанины, за руки. Я упал на колени.

И тогда Собор заговорил.

Он не открыл нового рта. Он заговорил всеми лицами сразу. Сотни губ зашевелились, и из них вышел голос — низкий, тёплый, как басовая струна:

— Гена. Ты пришёл. Мы ждали тебя. Мы ждали последнего.

— Я не последний! — заорал я. — Там ещё люди! В подвалах!

— Нет, — ответил Собор ласково. — Ты последний. Остальные уже здесь. Посмотри на наши лица. Ты их знаешь.

Я посмотрел. И узнал. Антонина. Сержант Кулешов. Дворник дядя Миша. Врачиха из больницы. Старый рыбак Петрович. Молодая девчонка в халате с ромашками. Все, кого я знал. И ещё сотни, кого не знал. Их лица были спокойны. Они улыбались. Из их закрытых глаз сочился белый свет.

— Ты боялся всю жизнь, Гена, — сказал Собор. — Боялся отца, боялся милиции, боялся умереть под забором. Ты пил, чтобы забыть страх. Но мы можем забрать его. Навсегда.

Брикетные твари подтолкнули меня. Я сорвался с края и полетел в чашу. Падение было недолгим — плоть Собора поймала меня мягко, как перина. Она сомкнулась вокруг моих ног, моего живота, моей груди. Я попытался вырваться, но руки уже утонули в ней. Она была тёплой. Она пахла лилиями и чем-то родным — маминым хлебом, что ли. Я открыл рот, чтобы закричать, и плоть потекла внутрь. Заполнила горло, лёгкие, желудок. Я не мог дышать — и не нужно было. Собор дышал за меня.

И тогда я увидел.

Не глазами — их больше не было. Всеми сразу. Я увидел город сверху, глазами белых ворон. Я увидел подвалы, где ещё шевелились крысы. Я увидел лес за периметром, куда убежали собаки. Я услышал «Вокализ» — не снаружи, а внутри, и он был прекрасен. Я почувствовал всех, кто был мной, и нас были тысячи. Мы были одним телом. Одним разумом. Одним дыханием.

Я, Генка Косой, перестал быть.

А пока мы лежим в цехе No 9 и поём. И если ты слышишь эту песню — значит, мы уже внутри тебя. Значит, ты уже наш. Не бойся. Мы заберём страх. Просто дыши. Просто открой рот. Просто упади в нас.

Мы — Собор. Мы — конец одиночества. Мы — вечный июнь. Дыши.