Дядя⁠⁠

- Я своим ключом открыла, зашла, а он…он лежит…

Ребёнок, появившийся в результате изнасилования. Ребёнок, ожидающий мать в круглосуточных садиках. Ребёнок, о котором говорили, что ему не место в общеобразовательной школе – нужна специальная «для дурачков», юноша, сбежавший из армии из-за угрозы насилия. Мужчина, пристрастившийся к алкоголю и боевикам. Мой дядя…зарезанный в сорок с копейками лет.

Ты чувствуешь своё превосходство, снисходительность? Может, чувство собственного достоинства распирает грудную клеть? А мысли о том, что чья-то жизнь ценнее и кто-то больше достоин того, что бы жить эту жизнь, а кто-то нет? Ты в отрицании машешь головой. А кого ты, собственно, пытаешься наебать? Вопросительно поднимаю брови, взирая на себя в зеркало. Я спрашиваю, кого? Ты, ты такой была! Слабой и озлобленной, превозносящей своё раздутое и непомерно хрупкое эго.

Ты считала, что кто-то достоин жизни больше, а кто-то меньше. Ты имела право не только думать, но и размышлять с высоты тепличных условий о том, чья жизнь имеет смысл, а чья лишь пример того, как «не надо».

Мой дядя. Мы не были близки. Но я помню тебя: невысокий, худенький с тёмными вьющимися волосами и в очках. Твоя мама, моя бабушка постоянно рассказывала о том, как тебе не везёт в жизни: с работой обманули, жена ушла, денег нет – она жалела тебя. Она одна и жалела.

Я помню, как однажды бабушка попросила меня купить тебе еды – хлеба и колбасы и отнести домой – тогда мне это было странно. Вроде, взрослый мужчина, а не может купить себе даже хлеба. Ты мог, но покупал кошачий корм, что бы из вас двоих с Муркой хотя бы один был сыт. Мурка – трёхцветная маленькая кошечка, которую ты подобрал на улице и стал любить. Любви в тебе, как доброты и сострадания было много. Ты давал её, захлёбываясь в ненависти к своей жизни и себе. Твою душу рвали демоны, и лишь алкоголь и дым сигарет мог лишь чуть-чуть притупить их бешеный вой.

Однажды, когда мы были на даче, ты сказал мне: знаешь, что наполняет и особо оттеняет русскую речь? Мат. Это единственная фраза, которую я запомнила от тебя. Но есть вещи: карты с изображениями полуголых девиц и книга о татуировках заключённых – я взяла её себе после твоей смерти. Зачем? Не знаю. Просто.

Часто бьясь в истерике, ты говорил своей матери, что повесишься – настолько была не мила тебе жизнь, но она распорядилась иначе. В пьяном угаре бывший и нынешний зек воткнул тебе в шею нож, и ты истёк кровью насмерть.

Дядя…спасибо, что был. Я пишу, сохраняя твою память навечно. Твоя, сотканная из возможных и невозможных пороков, племянница.