Ян Край. Пустая намотка. Глава 27. Приписка

На третье утро Кира пришла в казарму раньше развода, и в казарме ещё держалась ночь: остывшее железо, мокрый войлок, вода в бочке под плёнкой.
В книге Службы стояло двести десять рубашек. На плацу вышло сто девяносто восемь. Двенадцать Кира вписала в графу «не явились» и поставила число. Дальше графы не было: отчисляла Палата, а Палата со дня пожара не отчислила никого, и в книге всё это время прибавлялись одни «не явились».
Кром положил на стол три ключа от будок.
— Не отпирали с вечера. Рапортов нет.
— Кто?
— Молодые, пришлые. Говорят, за пост не платят — стало быть, и поста нет.
— Платит город.
— Город не платит, — сказал Кром. — Город ходит мимо. Третьи сутки на мостиках никого не спрашивают по имени, и никто в городе не спросил, почему.
— Впиши их.
— Впишу. Впишите и меня, госпожа капитан. На лестнице стоял я.
— Это я уже слышала.
— Я повторю, покуда не впишете. Не станет в деле моего имени — поставят чужое.
— Тогда в деле будет пробел.
— Пробел закроют. Не моим — так вашим.
— Значит, ошибутся на одно имя, — сказала Кира.
Кром посмотрел на неё, взял ключи со стола и ушёл. Кира осталась стоять над книгой: двести десять строк она помнила почти наизусть — кто откуда пришёл, у кого на мостике стоял отец, кто в каком году надел рубашку. Строки жили дольше людей.
В углу за печкой спали шесть девочек из Дома эха. Их записали по описи «до разбирательства», а разбирательство не начиналось. Старшая не спала: сидела на нарах и смотрела в окно, за которым был пустой плац и серое утро.
— Госпожа офицер. Что будет с закладными?
— С чьими?
— С нашими. Дом сгорел, а закладные остались.
— Где они?
— У хозяйки, в книге.
— Хозяйки в городе нет.
— Книга не сгорела, — сказала девочка. — Дом сгорел, а книга лежала в холстине, в подполе.
— Откуда знаешь?
— Все знают.
Кира повторила про себя: закладные, книга, холстина, подпол. Свой лист она держала в конторке, под картой Ярова, и с собой не носила.
По дороге в Палату она завернула в клеть у третьего перехода. Игнат сидел на полу, привалившись к решётке; обожжённая рука лежала у него на колене, как чужая вещь.
— Сегодня за тобой приедут, — сказала Кира. — Не Служба.
— Свои бы не приехали, — сказал он.
— Тебя зовут Игнат.
— В бумаге так.
Он подумал и добавил:
— Мне бы женино лицо вернуть. Я за этим и ходил.
— За что тебя взяли, я не знаю.
— И я не знаю, — согласился Игнат и больше ничего не спросил: ни про день, ни про то, куда его повезут.
Кира шла дальше по мостикам. Будки стояли пустые — все, сколько их было от казармы до среднего яруса; у одной ветер гонял по железу пустую жестянку, и никто её не поднял. В переулках люди стояли по двое, по трое, и никто не говорил громко. У хлебной лавки держали записи в руках и читали их вслух — так вернее.
Аккерман сидел за столом, где лежали четыре стопки листов, все ровные, и одна бумага — отдельно, поперёк.
— Служба переходит на содержание Палаты, — сказал он. — С этого дня. Вы — глава. Подпись ваша — вот здесь.
— У Службы был один хозяин — город.
— У города нет рук подписывать. Есть Палата. Разница для вас в одном: с вас спросят раньше. Не в конце года — в конце недели.
— А если я не подпишу?
— Подпишет другой, и вы будете помнить, что не подписали, — сказал Аккерман. — Вы принесёте подпись сегодня. Я не тороплю: я просто знаю, что принесёте.
Он подвинул к себе вторую стопку.
— Ночью у внешних валов стали три баржи. К вечеру они войдут и встанут на среднем ярусе.
— Кто их впустил?
— Палата. Ворота от воды наши.
— Город их не просил.
— Город просит хлеб, — сказал Аккерман. — А хлебные записи у нас.
— Их было четыре, — сказала Кира.
— Четвёртая осталась стоять, — согласился Аккерман, и по тому, как легко он это выговорил, было видно, что он знал и это число, и все остальные.
— И что они будут делать в городе?
— То же, что делали вы, только по-своему. И ещё одно. — Он выдвинул ящик. — Меркурий делает городу подарок. Память. Катушки — всем, кто придёт: без глотков, без поруки, на год. Раздавать будете вы. Посты у Службы, а имя у Службы.
— За что подарок?
— За то, что берут по имени. Кто взял — тот назвался.
— Сколько их?
— Столько, сколько придёт.
— А кто не придёт?
— Тогда не все в городе будут помнить, — сказал Аккерман. — Это тоже счёт.
Кира положила руки на стол.
— И ещё. Вещь из литейной. Бирка ММ-7.
Аккерман вынул из нижней стопки лист и подал его через стол. Пять строк. В четырёх стояли номера и оттиски бирок, пятая была закрыта наискось, чужим почерком: «По учёту списано». Почерк был косой, с сильным нажимом, и буквы в нём стояли неровно.
— Кто закрыл строку?
— Мастерская.
— Которая?
— Та, где держат намотанных. Фабрика натяжителей, средний ярус.
— Значит, вещь закрыл хозяин.
— Значит, вещи нет, — сказал Аккерман. — Есть строка.
— Мне нужно на фабрику.
— Вам нужно на посты. Катушки привезут к вечеру, и лист приёмки подпишет глава Службы. — Он сложил листы и выровнял стопки. — За убийцей приедут сами. Белыми командуете вы, тёмными — нет. Держите это в голове, Век: оно вам ещё пригодится.
Подпись она поставила в канцелярии, не поднимая глаз. Секретарь подложил бумагу, Кира вывела имя, и секретарь сказал «благодарю» — как говорят на приёме, а не как говорят своим. Прочла она в бумаге одну строку: Служба отвечает перед Палатой. Остальное было написано гладко, а гладкое она читала потом.
Бумагу на воротах Палата вывесила к полудню. В ней было написано, что город принял защиту, что хлеб будет по записи, а память — по списку, и что всякий, кто назовётся, получит своё обратно. Слово «миротворцы» стояло в бумаге один раз и с большой буквы, как имя.
Прядильщики читали её молча, шевеля губами, и стояли у ворот долго.
— Обратно — это хорошо, — сказал один.
Второй не сказал ничего.

К вечеру Кира стояла на валу и смотрела, как входят баржи.
Они шли корма в корму, без флагов и без огней, и вода под бортами стучала глухо и ровно. Борта шли без клейма. Люди стояли вдоль борта плечом к плечу, в тёмных кителях, и на рукавах у них была латунная капля в круге; один держал лист и считал своих — Кира слышала, как он называет числа. Досчитала и она: сто восемь — на трёх.
В борту третьей баржи была дверь. Низкая, у самой воды, без окна рядом. Кира отметила её — так она отмечала всё, что придётся вспомнить, — и больше на неё не смотрела.
На берег они снесли двадцать одинаковых ящиков и составили их у стены пакгауза. Такой же ящик Кира увидела потом на козлах у мостиков.
Толпы на пристани не собралось. Прядильщики смотрели с мостиков, кто-то бросил в воду корку, никто не засмеялся.
— Они хотя бы имён не спрашивают, — сказал один.
— И не запоминают, — сказал второй. — Так и надо.
Миротворцы сходили по трапам без переклички и вставали рядом с пустыми будками, не заходя внутрь. К ночи они стояли по всему среднему ярусу, по двое у каждой лестницы к воде.
У третьего мостика на козлах стоял ящик, в ящике — солома, в соломе — катушки, тёмные, в футлярах, с оттиском капли в круге. Такую катушку в Кружали в руках держали немногие, и Кира знала, кто именно.
За столом сидел писарь в тёмном, не палатский, и вёл книгу.
— Имя.
— Зачем?
— За подарок благодарят.
— Я не благодарю, — сказала женщина с ребёнком на руках и отошла к стене.
Через полчаса она вернулась и назвала имя. Никто её не упрекнул: у ящика стояли такие же.
Порядок был короткий: имя, работа, брал ли прежде. Кто назвался — получал футляр и срок: год.
В очереди стояли двое в белых рубашках без поясов. Очередь их не тронула.
— Из какой литейной? — спросила Кира писаря.
— Меркурий-Мнемоник.
— А если лента не удержится?
— Придёте ещё.
— И всё?
— Подарок не меняют.
Кира подписала лист приёмки, потому что под ним стояло место для главы Службы, а место было теперь её. У ящиков спрашивали имя. Раньше по имени считали тех, кто помнит; теперь — тех, кто взял. Имени хватало и там и тут.
Ящик пустел к ночи. Кира простояла у стола до последнего человека и к концу знала три числа: сколько вышло футляров, сколько записей в книге и сколько людей ушло, не назвавшись. Последнего писарь не записал: на него графы не было.
Дома горела лампа. Пахло керосином и остывшей кашей, которую никто не тронул. Тимо сидел на полу, а лампа стояла рядом с ним, на трёх книгах: за столом, сказал он как-то, ему не думается. Вокруг лежали листы — больше двадцати, и на каждом сверху стояло «Кира», ровно, буква к букве.
— Мне сегодня принесли, — сказал он.
На столе лежал футляр: латунь, капля в круге, внутри войлок.
— Кто принёс?
— Двое, в тёмном. Спросили, как тебя зовут. Я сказал: Кира, сестра. Один записал и говорит: хорошо. И дал вот это. Сказали — на год.
— Он ещё что-нибудь спрашивал?
— Число. Какое сегодня.
— И что он сделал?
— Записал.
Кира собрала листы с полу.
— Зачем столько?
— Так я вспоминаю, что ты моя сестра, — сказал Тимо.
— Напиши мне своё имя.
Он взял чистый лист и написал «Ти». Дальше карандаш не пошёл.
— Допиши.
— Я устал. Допишу утром.
— Допиши сейчас.
— Зачем?
— Затем, что утром ты можешь не вспомнить, что начал.
Тимо подумал, посмотрел на лист и отдал ей карандаш.
— Тогда ты.
Кира дописала «мо». Вышло «Тимо», и почерк на конце был её, и от этого имя делалось ненастоящим. Подписи она ставила и раньше — под двумя протоколами, и оба раза за чужое. Эта была за своего.
Потом она повернула футляр к лампе. На дне, под войлоком, был выдавлен номер: партия четырнадцать. Такой же номер стоял сегодня на ящиках у третьего мостика. Кира подписала приход, а что подписано, то и помнится.
Не похожий — тот же.
Тимо заснул скоро. Голова у него устала раньше рук. Дышать перемотка не мешала: дышал он ровно.
Кира вынула из кармана гнутую шпильку и положила её на стол рядом с футляром. Потом достала из-под карты Ярова свой лист — тот, который вела для себя, — и дописала в него: «Фабрика натяжителей. Строка пятая. Почерк хозяина». И ниже: «Партия четырнадцать — дар городу и Тимо. Одна».
До утра оставалось несколько часов, и Кира потратила их на счёт.
Шпилька знала, что машину в Доме эха испортили нарочно. Футляр знал, что машина добралась до её дома и её не спросили. В комнате об этом знали только две латунные вещи, и обе молчали.

Конец двадцать восьмой главы.

автор Doodle-KS \ StudiosKriss