Серия «Писатели»

Блок первый

Когда говорят о Блоке, то основном вспоминают «Двенадцать» или «Скифы». Ну разве не прекрасны эти строки:

Мильоны — вас. Нас — тьмы, и тьмы, и тьмы.

Попробуйте, сразитесь с нами!

Да, скифы — мы! Да, азиаты — мы,

С раскосыми и жадными очами!

Для вас — века, для нас — единый час.

Мы, как послушные холопы,

Держали щит меж двух враждебных рас

Монголов и Европы!

Знаменитое высказывание Блока «Всем телом, всем сердцем, всем сознанием — слушайте Революцию». Это пока ещё слова Блока-романтика, который успокаивал интеллигенцию и говорил, что ничего плохого не случилось. Блок пишет открыток письмо в газету:

«Россия гибнет», «России больше нет», «вечная память России» — слышу я вокруг себя.

Но передо мной — Россия: та, которую видели в устрашающих и пророческих снах наши великие писатели; тот Петербург, который видел Достоевский; та Россия, которую Гоголь назвал несущейся тройкой.

Россия — буря. Демократия приходит «опоясанная бурей», говорит Карлейль.

России суждено пережить муки, унижения, разделения; но она выйдет из этих унижений новой и — по-новому — великой.

На этом месте многие и останавливаются. Возникает почти удобный образ: поэт-романтик, который услышал в катастрофе музыку истории и пошёл за ней, как за вьюгой.

Блок второй

Блок не был ни слепым певцом революции, ни её простым врагом. Это важно понять сразу. Блок изменился даже во внешности, но по-прежнему верен себе и поэзии.

Блок не был тем публицистом, который заранее всё знает и легко раскладывает историю по ящикам: здесь добро, здесь зло, здесь народ, здесь палачи. Он был куда тоньше и, оттого, мучительнее.

Он видел, что старый мир сгнил. Видел ложь, трусость, классовую спесь, *конъюнктуру, декоративную культуру, за которой копилась гниль.

*В политике конъюнктура может означать приспособление к существующему политическому режиму. Для этого часто привлекают талантливых людей, которые готовы пойти на сделку с совестью ради извлечения собственной выгоды и положения в обществе.

Поэтому в статье «Интеллигенция и революция» он пишет почти с восторгом:

«Что же задумано? Переделать всё. Устроить так, чтобы всё стало новым; чтобы лживая, грязная, скучная, безобразная наша жизнь стала справедливой, чистой, веселой и прекрасной жизнью».

Это сказано с надеждой. С той самой русской опасной надеждой, которая всегда хочет не подправить мир, а пересоздать его целиком.

Но самое страшное у Блока начинается не здесь.

Блок третий

Есть одна его запись, на мой взгляд, куда страшнее всех громких деклараций. После работы над «Двенадцатью» Блок записывает:

«Во время и после окончания “Двенадцати” я несколько дней ощущал физически, слухом, большой шум вокруг — шум слитный (вероятно, шум от крушения старого мира)».

Вот это и есть подлинный Блок революционного времени.

Шум это очень точное слово. Потому что революция в живой человеческой жизни почти никогда не звучит так красиво, как потом в учебниках или манифестах. В манифестах — справедливость, свобода, новая эра. Внутри человека — шум, треск, потеря опоры, ломка языка, ощущение, что старые стены уже падают, а новых ещё нет.

Блок, как настоящий поэт, уловил не идею, а звук эпохи. И этот звук оказался не гимном, а грохотом разрушения.

Блок четвёртый

Он слишком хорошо видел цену больших слов. Именно поэтому Блок так современен. Потому что любое время больших потрясений любит великие слова. Народ. Судьба. Будущее. Родина. История. Обновление. Святой патриотизм. Освобождение. Очистительный пожар. Всё это звучит почти гипнотически — особенно для тех, кто устал от старой лжи.

Между прочим, этим инструментом очень любят пользоваться и современные пропагандисты.

Вероятно, вы слышали песни с призывом встать в трудное для страны время, с обязательным упоминанием Господа и прочее. Всё это Блок ненавидел, потому что отлично знал о лицемерии и продажности этих слов. Поэтому его слова звучат куда острее. Да в той же поэме «12», за которую эмигранты готовы были его клеймить:

А вон и долгополый

—Сторонкой — за сугроб…

Что́ нынче невеселый,

Товарищ поп?

Помнишь, как бывало

Брюхом шел вперед,

И крестом сияло

Брюхо на народ?..

И это пишет крещёный и венчанный христианин. Но Блок не забывает и про другую реальность:

Гетры серые носила,

Шоколад Миньон жрала,

С юнкерьем гулять ходила

— С солдатьем теперь пошла?

Судьба Катьки известна всем. Она носила в чулках керенки, а с приходом новой власти решила перейти на сторону солдат с приличной зарплатой. Блок не пощадил ни продажных представителей интеллигенции, ни продажного пролетариата. Да, он восторгался революцией, но не забывал о том, что с её приходом вылезают самые мерзкие и отвратительные человеческие качества.

В какой-то момент человек замечает, что за высокими словами очень часто стоят вполне земные вещи: амбиции, жажда власти, расчёт, месть, административный азарт, право распоряжаться чужими судьбами.

В этом смысле дневниковый Блок страшнее поэта Блока. Поэт ещё может вслушиваться в «музыку революции». А человек в записной книжке уже слышит: музыка слишком быстро превращается в шум.

И именно в такие эпохи человек перестаёт принадлежать себе. Его биографией начинают распоряжаться чужие лозунги. Его жизнью — чьи-то великие проекты. Его страхом — те, кто умеет лучше других кричать о будущем.

Блок пятый

Блок, конечно, не был сухим аналитиком. В нём жила романтическая жилка, иногда почти опасная. Он умел влюбляться в историческую бурю. Но при этом он был точнейшим наблюдателем человеческой породы. Он слишком хорошо понимал, как быстро толпа начинает говорить чужими словами. Как быстро восхищение решениями властей переходит в общественный протест.

Как легко жестокость надевает маску необходимости.

Как быстро власть — любая, старая или новая — присваивает себе право говорить от имени народа, времени, страны и даже совести. Блоку не нужно было быть политологом, чтобы это увидеть. Для этого достаточно было быть поэтом с острым слухом.

Поэт вообще слышит всё раньше других. Не потом, что он пророк или проводник богов, а потому что умеет слушать шум, когда все в экстазе выкрикивают лозунги, что транслирует им власть.

Когда общество ещё повторяет красивые формулы, поэты уже различают фальшивую ноту. И, как потом показывает история, они оказываются правы.

В 1921 году, уже почти на исходе сил, Блок скажет в речи «О назначении поэта»:

«Поэт умирает, потому что дышать ему уже нечем: жизнь потеряла смысл».

Это уже не о красивой буре. Это о воздухе, которого больше нет.

И вот тут многое становится на свои места. Человек, который пытался вслушаться в революцию как в мировую стихию, в конце концов приходит к ощущению удушья. Как будто шум оказался сильнее музыки.

И здесь у Блока можно услышать ещё одну важную вещь, пусть и не в виде прямой формулы. Настоящая любовь к родине не обязана совпадать с восторгом перед властью, перед толпой или перед очередным «великим переломом».

Настоящая любовь к стране — это прежде всего верность её языку, памяти, живым людям, способности отличать правду от ора. Это умение не сливать родину с теми, кто в данный момент распоряжается её флагами и печатями.

Блок это чувствовал кожей.

Именно поэтому его стихи сегодня читаются не как музей, а как предупреждение. В своём последнем стихотворении, посвящённом дому Пушкина, у Блока прорезаются вот такие строки:

Что за пламенные дали

Открывала нам река!

Но не эти дни мы звали,

А грядущие века.

Пропуская дней гнетущих

Кратковременный обман,

Прозревали дней грядущих

Сине-розовый туман.

Грядущие века, которые так ждал Блок пришли. Перемен за это столетие тоже было не мало. И вот тут уже кажется, что для России нет идеальной формулы существования. Народ всё также продолжают испытывать на прочность. Всё также звучат громки лозунги и обещания. Вновь начали практиковаться запреты и ограничения.

И всё так же у поэтов проскальзывает надежда на лучшее. Что после тёмных веков обязательно наступит светлое будущее, когда Россия вновь станет великой. Это будет. Будет в грядущих веках...

Спасибо за внимание!

Но поэты на то и поэты, что могут возвращаться из небытия вновь и вновь. Особенно, когда нужны. Именно таким является Николай Глазков.

Кто он

Родился 30 января 1919 года в Лысково (Нижегородская губерния) в семье адвоката и учительницы. С 1930-х жил в Москве. Окончил Литературный институт. Отец был репрессирован в 1938 году. Глазков работал переводчиком (особенно много переводил якутских и других национальных поэтов), снимался в небольших ролях в кино, был членом Союза писателей СССР.

Поэт он был своеобразный. В нём нет надрывной лирики Есенина, громогласности Маяковского или мягкой философии Пушкина. Нет в нём напыщенности и пафоса Евтушенко, сложной конструкции стиха Вознесенского или народности Высоцкого. Он словно чужой среди своих.

Стужа клёнов и берёз коснётся -
Плохо им!
Возникают годовые кольца,
Кольца зим.

Что делал при жизни

Писал стихи с 1930-х годов. Его раннее творчество (конец 1930-х — 1940-е) отличалось новаторством, близостью к футуризму и авангарду (связь с Хлебниковым, ранним Маяковским). Он называл себя «неофутуристом» и даже «небывалистом».

При жизни официально издал около 13 поэтических сборников (первый — «Моя эстрада» в 1957 году), но они были довольно «ровными» и не отражали его настоящей силы. Основную известность получили его неофициальные, смелые и острые стихи, которые он распространял в машинописных самодельных сборниках. Многие наверняка читатели вот это его четверостишие:

Я на мир взираю из-под столика.
Век двадцатый – век необычайный.
Чем столетье интересней для историка,
Тем для современника печальней.

И с этим не поспоришь. Эти стихи были запрещены для печати за то, что они якобы подрывают настроение советских граждан. Дискредитируют партию, одним словом. Вот это он написал про своего отца:

Рождённый, чтобы сказку сделать былью,
Он с голоду и тифа не зачах,
Деникинцы его не погубили,
Не уничтожил адмирал Колчак.

Он твёрдости учился у железа,
Он выполнял заветы Ильича.
Погиб не от кулацкого обреза,
Погиб не от кинжала басмача.

И не от пули он погиб фашистской,
Бойцов отважных за собой ведя…
Законы беззакония Вышинский
Высасывал из пальца у вождя.

И бушевали низменные страсти,
А большевик тоскливо сознавал,
Что арестован именем той власти,
Которую он сам и создавал.

Ну а потом его судила тройка
Чекистов недзержинской чистоты.
Он не признал вины и умер стойко
В бессмысленном бараке Воркуты.

Несмотря на то, что его отца объявили врагом народа, это почти не коснулось Николая и его матери. Николаю повезло: он не пошёл по стопам отца, хотя некоторые его стихи рифмовались с 58-й статьёй (контрреволюционная деятельность).

Как прославился

Глазков вошёл в историю прежде всего как изобретатель термина «самиздат» (первоначально он писал на обложках своих сборников «Самсебяиздат», позже сократил). Это стало символом неподцензурной литературы в СССР.

Его ранние стихи высоко ценили Борис Слуцкий, Евгений Евтушенко, Лиля Брик и многие другие. В московских литературных кругах он имел репутацию яркого, независимого и эксцентричного поэта, который «не умел ходить в ногу» с официальной линией. Широкому читателю его лучшие вещи стали доступны уже после смерти — в 1980-е годы.

Мне говорят, что «Окна ТАСС»
Моих стихов полезнее
Полезен также унитаз,
Но это не поэзия.

В наше время давление СМИ стало ещё больше. Ненужные и тревожные новости пихают нам везде, где можно. Кажется новостей стало даже больше, чем надоедливой рекламы.

Поэтов сейчас не обязательно запрещать, достаточно завалить людей бесконечной развлекаловкой. И вот ты уже никому ненужный.

Кому нужна поэзия в век тик-тока?

А я отвечу — всем. Просто у каждой хорошей (правдивой) строчки свой час. Он обязательно придёт. Глазков ещё тогда подметил:

Подальше убраться
Из мира огромного?
Подальше держаться
В тени или в скромности?

Я слышал. Спасибо
За все поучения.
Лишь дохлая рыба
Плывёт по течению!

Пророк ли Глазков? Здесь каждый ответит по своему. Скорее всего, он просто талантливый поэт, который видел людей и эпоху. И прекрасно понимал, что всё это может повториться вновь. Глазков ясно понимал, что есть мир который навязывают, а есть мир, который честный, где нет места лицемерию и лжи. Правда жил он всегда в первом. Как и мы все.

Мне нужен мир второй,
Огромный, как нелепость,
А первый мир маячит, не маня.

Долой его, долой:
В нём люди ждут троллейбус,
А во втором - меня.

Вот и мы, вспоминая Николая Глазкова и его стихи спустя более полувека после его ухода, тоже должны помнить, что пир во время чумы не вечен, а те голоса, что сейчас не слышны или подавляются цифровым шумом, никогда не угаснут. Потому что правда сильнее любой пропаганды, даже если она сегодня никому не нужна.

Спасибо за внимание!

Именно тогда Ремарк сформулировал мысль, которая сегодня бьет в самую точку:

«О словах не спорят. Словами можно только испортить то, что есть. Когда человек по-настоящему устал, он теряет слух к красивым фразам. Он верит только поступкам, которые делают его жизнь хоть немного легче».

Ремарк ненавидел пафос. В его романах («Три товарища», «Триумфальная арка») вы не найдете долгих, цветастых признаний в вечной любви или речей о великом предназначении.

Его герои знали: именно красивыми словами о «чести», «патриотизме» и «долге» политические лидеры гнали миллионы парней в окопы на верную смерть. Поэтому у героев Ремарка выработался жесткий иммунитет к любой риторике. Слова девальвировались. Они стали стоить дешевле бумаги, на которой написаны.

Сегодня мы не в окопах, но мы переживаем похожую инфляцию слов.Из каждого утюга нам кричат о мотивации. Блогеры пишут полотна текста о своей «безусловной любви к миру». Коучи обещают невероятный успех. Маркетологи жонглируют словами «уникальный», «заботливый», «навсегда». Псевдопатриоты за огромные гонорары кричат о любви к родине и единстве, сами при этом имея по несколько квартир за границей.

Мы так много говорим, что слова потеряли вес.

Для человека, который выгорел, который тащит на себе груз ответственности за семью, ипотеку и свое будущее, красивые речи звучат как издевательство. Потому что слова требуют энергии, которой у него больше нет.

Красивые речи — это инструмент сытых, отдохнувших и беззаботных людей. Они играют в слова, потому что у них есть на это ресурс. Они могу бесконечно скакать по сцене и орать о чувстве долга или ответственности перед своей страной, но сами не сделают ничего, чтобы среднестатистическому человеку стало легче жить. Они лишь увеличивают сумму своих гонораров пропорционально своей популярности.

Поначалу их принимают. Люди им аплодируют. Но приходит момент, когда они устают от красивых речей.

Когда жизнь бьет наотмашь, когда человек истощен физически или морально, у него обостряется внутренний радар на фальшь. Он мгновенно понимает: слова — это воздух. Их легко произнести. Они ничего не стоят тому, кто их говорит.

Поступки стоят дорого. Поступок — это всегда потраченное время, отданный комфорт, разделенная тяжесть.

Мы живем в эпоху тотальной нехватки сил. И если вы хотите поддержать кого-то, кто валится с ног от усталости, вспомните Ремарка. Не тратьте воздух на обещания рая. Просто возьмите у человека из рук его тяжелую сумку, налейте ему горячего чая и дайте ему право помолчать.

Это будет самым громким признанием в любви, которое он когда-либо слышал.

Спасибо за внимание! Всем мир!

Чую Радуницу Божью —
Не напрасно я живу,
Поклоняюсь придорожью,
Припадаю на траву.

Между сосен, между елок,
Меж берез кудрявых бус,
Под венком, в кольце иголок,
Мне мерещится Исус.

Разве это плохие стихи? Отнюдь. Даже нерелигиозный человек увидит в них музыкальность и яркость.

Но почему потом ему вдруг стало горько за то, что не верит?

И здесь надо смотреть на биографию, которая трансформировала деревенского поэта, что увидел целый мир. Огромный мир за крестьянской деревней не просто заставил его изменить своё отношение к вере — он его полностью поменял. И перемены эти, естественно, шли болезненно, проходя через всю душу поэта.

Религиозный Есенин

В его стихах иконы пахнут мёдом, а Иисус носит не хитон, а простую рубаху. Бог Есенина — не строгий византийский Пантократор, а хозяин избяного космоса, где синь небес — риза, а звёзды — лампадки. Путь поэта к вере и от веры — это не богословский трактат, а драма души, разыгранная на фоне рязанских полей и московских кабаков. Это история о том, как молитва, выученная у бабушки, превратилась сначала в личную ересь, а потом — в горькую тоску по утраченному раю.

Его вера родилась не из книг, а из воздуха Константинова. Из рассказов набожной бабушки Татьяны Фёдоровны, водившей его на богомолье в монастыри; из запаха ладана в сельской церкви; из гулкого звона колоколов, который, кажется, до сих пор звенит в его строках. Ранний Есенин — поэт, для которого мир устроен по церковному чину.

«Край любимый! Сердцу снятся
Скирды солнца в водах лонных.
Я хотел бы затеряться
В зеленях твоих стозвонных».

«Стозвонные зеленя» — это не просто метафора. Это пейзаж, озвученный колоколами, земля, которая сама по себе — храм. По воспоминаниям земляков, маленький Серёжа знал наизусть отрывки из псалмов и любил слушать церковное пение. Эта музыка вошла в его кровь, в ритмику стиха. Ранние образы полны этой благостной, почти иконописной чистоты:

«Я молюсь на алые зори,
Причащаюсь у ручья».

Здесь ещё нет разрыва. Природа и вера едины. Ручей становится чашей для причастия, а заря — иконостасом.

Евангелие от Сергея: крестьянский космос

Переехав в город и войдя в круг «новокрестьянских поэтов», Есенин не отрекается от веры — он её «переписывает». Он создаёт собственное Евангелие, где библейские сюжеты переносятся на родную почву. Его Иисус — не Сын Божий с фресок, а деревенский мальчик-пастушок.

«Вижу, в яслях, на свежем сене,
Спит под красным углом Младенец».

Он очеловечивает, «окрестьянивает» священные образы, делая их частью своего мира. Это не кощунство, а попытка найти Бога не в холодных стенах храма, а в живом, дышащем мире избы, поля, неба. Это попытка создать свой поэтический взгляд на мир и конечно же завлечь в этот мир будущего читателя.

А Есенин уверен, что его будущие читатели это простые люди. Верующие крестьяне. Это потом он напишет:

Бедные, бедные крестьяне!
Вы, наверно, стали некрасивыми,
Так же боитесь бога и болотных недр.

А пока он ещё не «оттелился» и пишет то, что, как он считает, должно выделить его из толпы других крестьянских поэтов. Этот период — вершина его религиозно-философской лирики, дерзкая и в то же время глубоко народная по своему духу.

Заметьте, как много у Есенина фотографий, регистрирующих все этапы его жизни. Уж намеренно он это делал или нет, но сегодня мы реально можем весь творческий путь (и стиль) Есенина по фотокарточкам. А ведь в начале 20 века мало какой крестьянин может похвастаться таким количеством фотокарточек, начиная с детства.

Но Есенин не простой крестьянский мальчишка — это понятно и по его биографии, и по его творческому пути.

Богоборчество: «Выплёвываю тело Христово изо рта»

Революция стала для Есенина тектоническим сдвигом. Вчерашний певец «избяного рая» становится яростным богоборцем. Он хочет не просто переписать Евангелие, а сжечь его. Это бунт не против веры как таковой, а против всего «старого мира», символом которого стала церковь. Поэмы «Инония» и «Преображение» — крик, доходящий до святотатства.

«Не хочу я небес твоего рая…»
«Тело, Христово тело,
Выплевываю изо рта».

Эти строки шокировали современников. Но это не было холодным атеизмом Луначарского или Демьяна Бедного. Это был бунт отвергнутого сына, который в ярости бьёт иконы, потому что чувствует себя покинутым. Он провозглашает новую веру — в человека, в «живых», — но делает это на языке религии, которую пытается уничтожить. Его богоборчество — это, по сути, вывернутая наизнанку молитва.

Пустота и тоска по раю

Бунт закончился опустошением. Кабацкая Москва, богемный угар, «чёрный человек» — всё это следствие образовавшейся в душе пустоты. Бог был изгнан, но на его место никто не пришёл. И с этого момента в поэзии Есенина появляется новая, щемящая нота — ностальгия по утраченной гармонии, по тому самому «низкому дому с голубыми ставнями», где мир был цельным и понятным.

Его позднее творчество пронизано мотивами прощания, увядания, горького осознания потерь. Он больше не спорит с Богом — он тоскует по нему, как по ушедшей юности.

«Не жалею, не зову, не плачу,
Все пройдет, как с белых яблонь дым.
Увяданья золотом охваченный,
Я не буду больше молодым».

Вера больше не опора и не враг. Она — воспоминание о потерянном рае, о том времени, когда можно было «затеряться в зеленях стозвонных». В его поздних стихах церковные образы снова появляются, но уже не как символы веры, а как знаки ушедшего, родного и безвозвратно потерянного мира.

Путь Есенина с верой — это путь русского человека ХХ века: от патриархальной иконы через яростный бунт к экзистенциальной пустоте и тихой грусти. Он не был ни святым, ни последовательным атеистом. Он был поэтом, чья душа была полем битвы, а его стихи — самым честным отчётом об этой войне, в которой не бывает победителей.Спасибо за внимание!

Мой телеграмм канал - Дмитрий Джулиус

Иван Бунин

Что говорил о Есенине нобелевский лауреат Бунин часто печатают в статьях:

Чeм тут, казалось бы, восхищаться? Этой лирикой мошенника, который свое хулиганство уже давно сдeлал выгодной профессией, своим вeчным бахвальством, как и многими, прочими своими качествами?

Причем он не раз пытался сознательно доказать, что Есенин плохой поэт разбирая его поэзию:

Дeло происходит в маe, в саду, - откуда же взялась полынь, запах которой, как извeстно, сухой, острый, а вовсе не липкий, а если бы и был липкий, то не мог бы "вeять"?

Для Бунина было главным уколоть стихи Есенина, найти в них логическую неточность и абсурд. Но всё дело в том, что Есенин не стремился к математической точности в поэзии — он придумывал образы, которые «оживали» при прочтении стихов. И эти образы работали на читателя на эмоциональном уровне.

В какой-то мере исповедальная и надрывная лирика Есенина стала его визитной карточкой. Да, он нашёл себя в этом ключе. И что тут плохого? Иные поэты всю жизнь ищут свой «песенный напев» и не находят, а Есенин за тридцать лет составил о себе легенду, которую разгадывают до сих пор.

Так что пускай эту напыщенность Бунин оставит при себе. Она не нужна ни критикам, ни уж тем более тем, кто Есенина читает даже спустя 100 лет после его ухода из этого мира. О Есенине снимают фильмы, делают спектакли, поют его песни. А вот о творческих вечерах Бунина я что-то не слышал. Поэт он неплохой (хоть и со скверным характером), но до народности Есенина ему не дотянуть. Дворянин всё-таки...

Но Бунин — эмигрантский, а не советский поэт. Я его упомянул лишь потому, что на его авторитет часто ссылаются во многих источниках. Забывая, что у Есенина было множество недоброжелателей в стране советов, которую он воспевал.

Владимир Маяковский

Я не хочу долго расписывать их отношения и конкуренцию в литературе. Маяковский резко отвергал «слезливую» исповедальность и самоубийство как позу, но поэта признавал и скорбел. Это не «ненависть», а полемическая, но уважительная реплика. Тем более, мы знаем, как он сам «поставил точку в конце».

Для Маяковского Есенин был, пожалуй, единственным талантом, равным ему, которого он признавал и «приглашал» в вечность.

«Все эти друзья-поэты и имажинисты уйдут. Сотрутся из литературы. Один Есенин останется».

Не так уж он был далёк от истины.

1920-1930

Демьян Бедный

Были те, кто начал критиковать Есенина при жизни и не остановились даже после смерти. Многих из них сегодня я бы назвал «конъюнктурщиками». Писали в угоду власти, хвалили все действия вождя, воспевали каждое принятое решение. Некоторые имели бешеный успех, так как печатали их везде, где можно. Вот, например, строчка от небезызвестного Демьяна Бедного с громким названием стихотворения «Наша Родина»:

Дворяне, банкиры, попы и купечество,

В поход обряжая Тимох и Ерем,

Вопили: «За веру, царя и отечество

Умрем!»«Умрем!»«Умрем!»

И умерли гады нежданно-негаданно,

Став жертвой прозревших Ерем и Тимох.

Их трупы, отпетые нами безладанно,

Покрыли могильная плесень и мох.

Сегодня бы про такого сказали «отрабатывал повестку как мог». И был далеко не бедным человеком.

Демьян Бедный строчил газетные фельетоны «Правды»/«Известий» 1926–1928: выдавал формулы про «мещанскую слезливость», «кулацкую идеологию», проводил атаки на имажинистов и «деревенскую пастораль».

И в то же время не забывает воспевать:

Мы строим великое царство Труда.

И этой — родной нам по-новому — родины

У нас не отбить никому никогда!

Я не критик, и мне сложно судить стихи, но разве творчество 20-30-х годов Бедного не отдаёт конъюнктурой, разве он не хочет выслужиться перед новой властью, чтобы занять теплое место у кормушки? Например, у Есенина я такого стремления не наблюдаю.

А вот это у него:

Мы ждали, в даль вперяя очи,

Когда ж откликнутся они?

Мы шли одни во мраке ночи,

Мы шли одни. Но, веря в близкий час рассвета,

В один сомкнувшися порыв,

Мы ждали братского ответаНа наш призыв.

Уж больно напоминает сильное отыгрывание повестки. Заказуху. У нас и сегодня такие «певцы» есть. Всё у них «мы» да «мы», но сами они к народу никогда близки не были. Не понимали, чем живёт этот народ и как.

То есть, если в принципе осуждать Есенина, нужно взглянуть на наше настоящее. А потом удивляться, как оно похоже на наше прошлое. Сколько там было «слуг народу», песни которых сегодня не вспомнит никто.

У хорошей поэзии есть индивидуальность, не столько красота слога или изящность рифмы, сколько характер. Хорошему поэту удаётся это воплотить, плохой же пользуется стандартным инструментарием, играя на эмоциях людей. В краткосрочной перспективе это работает. Даже мощно работает. Но для истинной народной любви этого маловато.

Хотя это сугубо моё мнение как автора.

Сергей Третьяков

Теоретик «литературы факта», для которого исповедальная, «деревенская» лирика была делом вчерашнего дня. Его программная формула стала лозунгом ЛЕФа:

«Нам нужна литература факта, а не литература “переживаний”».

В этом ракурсе «есенинская» интонация — лишняя, «неработающая» на строительство нового мира. В выступлениях конца 1920-х Третьяков прямо противопоставлял «пастораль» и «факт», «камерную» слезу и «социальное действие». Для него Есенин был пережитком прошлого. Он искренне считал, что людям не нужны такие стихи. А вот отрывок из его творчества:

Трубы заводов, гряньте

Маршем на нашем пути!

С солнцем на красном банте

Молодо нам итти.

Товарищи, стройся в колонны!

По сердцу равняйте шаг!

Сегодня над маем зеленым

Алейся, рабочий флаг!

Вот о чём я говорил в прошлом абзаце. До характерности этим стихам очень далеко. Это же не Маяковский...

Алексей Крученых

Вот уж кто, как мне кажется, искренне не любил Есенина.

Футуристические памфлеты и брошюры 1910–1920-х полны выпадов против «лубочной деревни» и имажинистов, среди которых — и Есенин. Принциповая позиция Крученых: слом традиционной образности, «берёзочную» лирику — в архив; слову — свободу от «сахарной» семантики. Его язвительная манера (пародии на «берёзу», на «рубаху навыпуск») била по мифу, а не только по стихам.

Сколько он памфлетов о есенине выпускал я точно не знаю. Но много.

Заметьте, многие вышли в 1926 году. Тогда о Есенине говорили много. Началась так называемая борьба с «есенинщиной» по приказу самого Сталина. И тут Крученых отыгрался по полной. Вот отрывок из одной его работы:

«С самых ранних стихов во всех его произведениях чёрной нитью проходит мотив безвыходного отчаяния… Всё кругом рисуется поэту в мрачных кладбищенских образах… Утверждения момента жизни, радости, света – в стихах Есенина нет никогда».

Так и хочется сказать: «А он вообще раннего Есенина читал?». Или только «Москву кабацкую», о которой тоже книжки накатал. О творчестве самого Крученых я даже говорить не хочу. Я его просто не понимаю. А вы поймёте вот это:

Мизиз...

Зынь...

Ицив - Зима!..

Замороженные

Стень

Стынь...

Снегота... Снегота!..

Стужа... вьюжа...

Вью-ю-ю-га - сту-у-у-га...

Стугота... стугота!..

В звукопись решил поиграть. Ну что ж, может, кому-то это зайдёт в душу.

Александр Безыменский

Один из самых резких рапповских голосов против «имажинистской позы». В стихах и выступлениях конца 1920-х он раз за разом бил по «белой рубахе» как по сценическому костюму, по «берёзке» — как по декорации. В его логике «есенинщина» — эпидемия, от которой литературу нужно «лечить» организационными мерами. Именно про него Маяковский написал в своём стихотворении «Юбилейное»:

«Ну, а что вот Безыменский?! Так… ничего… морковный кофе».

Напомню, что в СССР это заменитель кофе, который готовили из обжаренной и перемолотой моркови. Такой напиток не содержал кофеина, но был похож на кофе по вкусу и аромату. Вроде кофе, а вроде нет. Вроде поэт, а вроде нет.

Вперед, заре навстречу,

Шагал наш Комсомол.

В жестокой грозной сече

Он славный путь прошел.

За власть Советскую свою

Геройски бились мы в бою.

Мы — молодая гвардия

Рабочих и крестьян.

Александр Твардовский

Его часто ошибочно записывают в противники Есенина. На деле он последовательно выступал против «есенинщины» — бытовой позы, слезливого эпигонства — при признании силы подлинной есенинской лирики. Редактор «Нового мира», он возвращал в канон «народную» интонацию без кабацкого мифа.

И я не люблю, когда, не разобравшись в вопросе, писаки пишут, что Твардовский презирал и не любил стихов Есенина. Всё он прекрасно осознавал и понимал. Он сам был поэт из деревни, и ему, конечно, могли не нравится некоторые лубочно-деревенские стихи Есенина, но именно он занимался составлением сборника его стихов в «Новом мире» и поместил туда лучшие произведения поэта. Там Есенин был во всей красе.

Разве это нелюбовь?

Он признавал певучесть стихов Есенина, их народную глубину, но желал примиряться с его тёмной стороной. На всесоюзном съезде учителей он скажет:

«…я, например, не поклонник Есенина, но мне кажется, для нынешнего поколения важно знать произведения этого выдающегося русского лирика».

Вероятно, он считал, что последние годы Есенина были омрачены тягчайшей болезнью под названием алкоголизм. И стихи получались соответствующие порой:

Друг мой, друг мой,Я очень и очень болен.Сам не знаю, откуда взялась эта боль.То ли ветер свиститНад пустым и безлюдным полем,То ль, как рощу в сентябрь,Осыпает мозги алкоголь.

Но ведь Есенин на то и Есенин, что в своей поэзии выразил себя без прекрасно. Осыпает мозги алкоголь? Что ж, прекрасно, напишем. Любил женщину сорока с лишним лет? И это нужно упомянуть. Ещё раз, Есенин — исповедальный поэт, и он точно не мог упустить эти факты из своей биографии.

Было ли это позёрством или литературным приёмом? Да не важно. Главное, это сработало, а в поэзии все средства хороши. Чего у есенина не отнять, так это наивной непосредственности:

Приемлю все,Как есть все принимаю.Готов идти по выбитым следам,Отдам всю душу октябрю и маю,Но только лиры милой не отдам.

Спасибо за внимание!

Мой телеграмм канал - Дмитрий Джулиус