Серия «Хроники двадцать пятого часа»

Эмпатия-Про · Аттестация 2032
Ваш Индекс искренней вовлечённости (ИИВ): 31 из 100. Статус: КРИТИЧЕСКИЙ. Выявлены признаки неискренности. Повторная аттестация — через 7 дней.

Аркадий перечитал трижды. Тридцать один. Даже стажёр Вадик, который, по слухам, параллельно работал ещё в двух компаниях, имел семьдесят восемь. Стажёров оценивали по переписке, а фразу «Отличная идея!» Вадик писал даже под приказом о сокращениях.

«Эмпатия-Про» появилась в компаниях в двадцать девятом, после закона «О цифровом благополучии сотрудников». Закон был хороший, гуманный: работодатель обязан следить за эмоциональным климатом в коллективе. Спрашивать сотрудников, как они себя чувствуют, не стали — вдруг ответят. Поставили камеры. Нейросеть смотрела на лица на всех видеозвонках и вычисляла, насколько искренне человек вовлечён в работу. Микроулыбки, движение бровей, частота моргания, задержка реакции на шутку руководителя — всё шло в индекс. От индекса зависела премия, от премии — ипотека, от ипотеки — вообще всё.

За три года компания стала очень улыбчивой. Как стюардессы. Или как секта.

Любая цифра честна, пока она никому не нужна. Как только к индексу привязали премию, искренность в компании выросла вдвое, к концу года — втрое. В отделе продаж её пришлось нормировать.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Эталонная улыбка

В понедельник Аркадия вызвал Гуськов.

Гуськов сидел в своём кабинете, улыбаясь так, как улыбаются люди на рекламе зубной пасты, — ровно, симметрично, всеми двадцатью восемью зубами. ИИВ у Гуськова был девяносто восемь. Лучший в департаменте. Его портрет висел в холле с подписью «Лицо компании».

— Аркадий Викторович, — сказал Гуськов, не переставая улыбаться. — Что с вами происходит? Вы же в последнее время прямо расцвели. Я сам видел.

— Вот именно, — сказал Аркадий. — Я расцвёл, а система говорит, что я вру.

— Система не ошибается, — улыбнулся Гуськов, и Аркадию показалось, что в глазах начальника что-то дрогнуло. Только в глазах. Лицо осталось неподвижным, как пластиковая маска на витрине.

Вечером Аркадий сделал самое страшное, что можно сделать с корпоративной системой: прочитал к ней документацию. До него этого не делал никто, включая разработчиков.

Документация «Эмпатии-Про» лежала во внутреннем портале. Через два часа Аркадий нашёл то, что искал, в приложении номер девять, мелким шрифтом:

9.2. Обучающая выборка. Эталон искренней вовлечённости сформирован на основе видеозаписей сотрудников компании за 2029–2031 гг., чья реакция на инициативы руководства признана образцовой самим руководством.

Аркадий откинулся на стуле и тихо рассмеялся.

Систему учили на тех, кто лучше всех улыбался начальству. Три года нейросеть смотрела, как самые старательные сотрудники изображают восторг на совещаниях, и выучила этот восторг как эталон. Ровная улыбка. Строго через 0,4 секунды после шутки руководителя. Без морщинок у глаз: они появляются только от настоящей радости, а настоящая радость на совещаниях, как известно, встречается реже, чем совещание, на котором что-то решили.

А Аркадий улыбался как попало. На шутки Гуськова — с опозданием, потому что они были несмешные. На квартальном отчёте — ни с того ни с сего, потому что вспоминал про билеты в ящике. Система называла это «эмоциональной нестабильностью» и снимала баллы.

Его списали не за то, что он неискренен. Его списали за то, что он искренен не по стандарту. Природа не терпит пустоты, а отдел кадров не терпит непредсказуемых лиц.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Центр калибровки

Во вторник его направили в Центр эмоциональной калибровки. Центр располагался на четырнадцатом этаже бизнес-центра «Гармония», между стоматологией и офисом микрозаймов, что, если подумать, было очень точным соседством.

В кабинете сидел мужчина в вязаной жилетке и ел мандарин.

— Опять вы? — сказал Аркадий.

— Не опять, а по-прежнему, — вздохнул консультант. — После двух ваших историй холдинг решил не спускать с вас глаз. — Он посмотрел в планшет. — Тридцать один. Давно я такого не видел. Вы, наверное, очень счастливы?

— Да, — признался Аркадий.

— Это лечится, — сочувственно сказал консультант. — Садитесь к зеркалу.

Зеркало было умным. Оно показывало лицо Аркадия, а поверх — полупрозрачную сетку из зелёных точек: эталон. Задача была простая: совместить своё лицо с сеткой.

— Начнём с базового, — сказал консультант. — «Радость при обсуждении квартального бюджета», интенсивность четыре из десяти. Поехали.

Аркадий улыбнулся. Зеркало пискнуло и покраснело.

— Слишком много глаз, — сказал консультант. — Глаза не участвуют. Только нижняя треть лица. Ещё раз.

Аркадий улыбнулся одним ртом. Зеркало пожелтело.

— Уже лучше. Но вы улыбнулись сразу. Нужно выждать четыре десятых секунды, как будто вы думаете. Вот так: пауза… и восторг. Пауза… и восторг.

Через час Аркадий научился «радости при обсуждении бюджета» на семь из десяти. Через два — «восторгу от переноса отпуска» и «благодарности за дополнительные обязанности». Лицо болело так, словно он весь день жевал жвачку из гудрона. Зеркало наконец позеленело, и консультант удовлетворённо кивнул:

— Восемьдесят четыре. Вы прирождённый талант. Ещё пара сессий — и будете как Гуськов.

От этих слов Аркадия пробрал холод.

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ

Лицо как у Гуськова

Дома он тренировался перед зеркалом в ванной. Ровная улыбка. Пауза ноль четыре. Без глаз.

— Пап, ты чего? — спросил сын Лёва, второклассник, заглянув в ванную с зубной щёткой в руке.

— Тренируюсь, Лёва. Улыбаться.

Лёва посмотрел на отцовское лицо в зеркале долгим, внимательным взглядом, каким смотрят только дети и следователи.

— Ты как я, когда бабушка дарит свитер, — сказал он и ушёл.

За ужином жена Марина тоже что-то заметила. Она смотрела на него весь вечер, а когда он рассказал смешной случай из детства и сам же над ним улыбнулся — с паузой ноль четыре, без глаз, по эталону, — Марина отложила вилку.

— Аркаша, у тебя лицо как у Гуськова.

Это было самое страшное, что ему говорили за последние лет десять.

Ночью он не спал. Он лежал и пытался вспомнить, как улыбался раньше, до тренировок, — и не мог. Мышцы лица, послушные, натренированные, сами собой укладывались в эталон. Это было как пытаться вспомнить свой старый почерк после месяца на курсах каллиграфии.

Страшно в притворстве не то, что вас разоблачат. Страшно — что не разоблачат. Маска сядет так хорошо, что вы сами забудете, где кончается она и начинаетесь вы. Люди, которые двадцать лет улыбаются начальству, однажды обнаруживают, что разучились улыбаться детям. Индекс у них при этом растёт.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Ночной рейд

В среду Аркадий задержался в офисе до одиннадцати — доделывал отчёт. Днём работать было невозможно: весь день шли совещания о том, как повысить эффективность. Решили повышать. Как — не решили. Опенспейс был пуст, горели только дежурные лампы и кофемашина, которая в темноте светилась, как маленький алтарь.

Из кабинета Гуськова доносились звуки.

Аркадий подошёл ближе. Дверь была приоткрыта. Гуськов сидел за столом, спиной к двери, перед ноутбуком с выключенной камерой, и плакал. Негромко, по-мужски, уронив голову на руки. Рядом на столе лежала маленькая чёрная коробочка с мигающим зелёным огоньком.

Аркадий кашлянул. Гуськов обернулся.

Это было не то лицо, что висело в холле. Это было лицо пятидесятилетнего, смертельно уставшего человека: опущенные уголки рта, мешки, глубокая складка между бровями, которую не видел никто в компании. Лицо, на котором «Эмпатия-Про» поставила бы, наверное, баллов пятнадцать.

— Это маска, — сказал Гуськов, кивнув на коробочку, и голос у него был тоже другой — тихий, без бодрых нот. — Нейрофильтр. Накладывает на камеру моё лицо в правильной версии. Китайский, из-под полы. Три года на нём. Девяносто восемь баллов.

— Это же запрещено.

— Это уголовка, Шпулькин. Статья о подделке эмоциональных данных. — Гуськов криво, по-настоящему, совсем не по эталону усмехнулся. — Знаете, что самое страшное? Я его теперь не могу снять. Меня все знают только таким. Портрет в холле. Если завтра я выйду на звонок со своим лицом, меня уволят за… — он махнул рукой, — за несоответствие самому себе.

Где-то в глубине этажа звякнул лифт.

Гуськов побледнел так, что стал почти похож на свой портрет.

— Служба эмоциональной безопасности. У них ночные проверки. Ищут фильтры. Если найдут…

Аркадий не думал. Это потом он будет удивляться, откуда в нём, сорокалетнем аналитике, взялась такая скорость. Он схватил коробочку со стола, сунул в карман и рванул в опенспейс, пригибаясь за перегородками.

Из лифта вышли двое в серых пиджаках и с планшетами. Сканеры на планшетах засветились синим: они ловили сигналы нейрофильтров, как металлоискатели ловят монеты на пляже. Один из инспекторов повернул голову в сторону Аркадия, и планшет тревожно пискнул.

Аркадий пополз между столами. Коробочка в кармане грела бедро, как раскалённый уголь. Планшет пищал всё чаще. Аркадий добрался до кухни, увидел микроволновку — и вдруг вспомнил школьную физику про клетку Фарадея. Металлический короб глушит сигнал. Он сунул фильтр внутрь, захлопнул дверцу и схватил со стола чью-то кружку.

Писк прекратился.

Из-за перегородки показался инспектор. Посмотрел на Аркадия. На кружку. На микроволновку.

— Ужин, — сказал Аркадий.

Инспектор кивнул: человек у микроволновки в одиннадцать вечера — самое естественное, что бывает в офисе. Он вернулся к напарнику, и оба направились к кабинету Гуськова. Тот сидел за столом перед включённой камерой — со своим настоящим, измученным лицом.

— Добрый вечер, — сказал инспектор, глядя в планшет. — Индекс… — он нахмурился. — Двадцать три. Вам нехорошо?

— Мне, — сказал Гуськов очень ровным голосом, — впервые за три года хорошо. Просто лицо пока об этом не знает.

Инспекторы переглянулись, сделали пометку и ушли. Фильтров на этаже не обнаружено. Нарушений нет. Эмоциональный климат — неудовлетворительный, но законный.

Гуськов вышел на кухню. Аркадий достал из микроволновки коробочку. Они постояли молча.

— Спасибо, — сказал Гуськов. Помолчал. — А знаете, Шпулькин, на мне эту систему и учили. Я в топ-пять процентов попал ещё в двадцать девятом. С фильтром.

Аркадий медленно повернулся к нему.

— То есть эталон искренности…

— Это в том числе я. В маске. — Гуськов посмотрел на коробочку. — И, подозреваю, не я один.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Что на самом деле измеряют

В четверг Аркадий снова сидел в Центре калибровки. Консультант в жилетке выслушал его молча, не притрагиваясь к мандарину. Потом встал, закрыл дверь и выключил умное зеркало.

— Вы хотите знать, что мы на самом деле измеряем, — сказал он. Это был не вопрос.

— Да.

— Не искренность. Камера видит лицо, а не душу. — Консультант сел. — Мы измеряем предсказуемость. Насколько ваше лицо реагирует так, как от вас ожидают. Человек, который улыбается по стандарту, — управляемый человек. Он не задаёт вопросов на совещаниях, переносит отпуск, когда попросят, и соглашается раньше, чем дослушает. Он хороший сотрудник. «Искренность» — это просто название столбца в таблице. Красивое. Никто бы не стал внедрять систему под названием «Индекс послушания».

— И что мне делать? Завтра повторная аттестация.

Консультант впервые за всё время их знакомства улыбнулся. По-настоящему, криво, с морщинками у глаз.

— А это уже ваш выбор. Можете улыбнуться по эталону — и будете восемьдесят четыре. Можете улыбнуться как есть — и будете тридцать один, и вас переведут на должность без камеры. Склад, архив, что-нибудь в этом роде.

— А третий вариант?

— Третьего варианта у нас в регламенте нет, — сказал консультант. — Но вы, Аркадий Викторович, уже два раза находили то, чего нет в регламенте.

Галстук — не ложь, если вы помните, что он на вас. Ложь — когда вы забываете снять его дома.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Повторная аттестация

Повторная аттестация проходила по видеосвязи. Пятнадцать минут разговора с ИИ-интервьюером и камера крупным планом.

— Расскажите, что вас вдохновляет в работе, — сказал ИИ приятным голосом.

Аркадий подумал. И включил эталон. Пауза ноль четыре. Ровная улыбка. Без глаз. Он рассказывал про цифровую трансформацию клиентского пути и про синергию, и его лицо двигалось точно по зелёной сетке, как поезд по рельсам. На мониторе бежал индекс: семьдесят, восемьдесят, восемьдесят девять.

— Отлично, — сказал ИИ. — Последний вопрос, неформальный. Расскажите о каком-нибудь радостном событии из вашей жизни.

Аркадий посмотрел в камеру. Подумал о билетах в ящике стола. Об отце, который покупал их одним пальцем, высунув кончик языка. О нижних полках. О Лёве, который знал толк в вежливых улыбках.

И сделал то, чего не было в регламенте. Он не стал выбирать.

— Знаете, — сказал он, глядя в камеру, — я сейчас вам улыбался по стандарту. Ровно, через четыре десятых секунды, без глаз. Я этому научился за два дня в вашем Центре. И это была правда: я действительно так умею и действительно делал это сознательно, для вас. А сейчас я расскажу про отца и Байкал, и улыбнусь как получится. Это тоже будет правда. Обе улыбки мои. Одну я надеваю на работу, как пиджак, а другую оставляю для своих. И, честно говоря, мне не важно, что вы из этого насчитаете.

И он рассказал про отца. Про омуль, плацкарт и «безобразие». И улыбнулся — криво, с морщинками, с опозданием, совершенно не по эталону.

Индекс на мониторе задёргался: восемьдесят девять, сорок, семьдесят, двенадцать, девяносто пять, тридцать три. Нейросеть пыталась понять, что видит. В её обучающей выборке не было ни одного человека, который знал бы, что притворяется, и говорил об этом вслух. Притворство, признавшее себя, оказалось для неё неразрешимой задачей — как для старого компьютера деление на ноль.

Экран мигнул.

Эмпатия-Про
Ошибка оценки. Данные не соответствуют ни одной известной модели вовлечённости. Аттестация перенесена на ручную проверку руководителем.

Ручную проверку проводил Гуськов. Он посмотрел запись. Посмотрел на Аркадия. И поставил «соответствует». Без фильтра. С лицом пятидесятилетнего уставшего человека, на котором впервые за три года проступила совершенно неэталонная улыбка.

ЭПИЛОГ

Новый стандарт

Через месяц Гуськов пришёл на общее совещание без маски. Сорок минут он показывал слайды со своим настоящим лицом — мешками, складкой между бровями и всем остальным, что прятал три года. Сотрудники переглядывались. Индекс у Гуськова был двадцать шесть.

А потом произошло то, чего не ожидал никто. «Эмпатия-Про» дообучалась каждый месяц на лицах лучших сотрудников. Гуськов оставался по показателям лучшим. Нейросеть посмотрела на его новое лицо, подумала и обновила эталон.

В марте вся компания получила уведомление: «Обновлён стандарт искренней вовлечённости. Рекомендуемое выражение лица: сосредоточенная усталость с оттенком надежды на пятницу».

Через неделю весь опенспейс сидел с лицами как у Гуськова. Кто-то тренировался перед зеркалом. Зинаида Павловна из бухгалтерии купила курс «Благородная усталость за 14 дней». Стажёр Вадик впервые включил камеру — у него, как выяснилось, это выражение было врождённым, и индекс сразу стал девяносто пять.

Аркадий смотрел на это и улыбался. Как получится.

Вечером дома Лёва показал ему рисунок. На рисунке был папа с двумя лицами: одно в пиджаке, другое — в панаме и с удочкой.

— Пап, а какое из них настоящее?

— Оба, — сказал Аркадий. — Просто одно я надеваю сам. А второе появляется само, когда я с тобой.

Лёва подумал и пририсовал папе в панаме огромную рыбу.

— Это омуль, — пояснил он. — Когда ты про него рассказываешь, ты улыбаешься правильно.

Хроники двадцать пятого часа. Продолжение следует — с тем лицом, какое получится.

P. S. Для вашего удобства дублировать истории буду и в других своих соцсетях: Телеграм || Макс

Другие рассказы "Хроники двадцать пятого часа":

Первая часть - "Подписка на внутренний голос"

Вторая часть - "Банк потом"

Служба рационального времени
Обнаружен нерациональный досуг. Доступна смена «Разметка изображений», 3 часа. Начислим 3 ч 45 мин на вклад «Потом». Начать?

— Кыш! — отец махнул на дрон удочкой. — Я лещей ловлю, а не размечаю.

Дрон обиженно пискнул и улетел, оставив после себя запах озона и лёгкое чувство вины.

Тут надо пояснить для тех, кто будет читать это лет через двадцать. Программа «Потом» начиналась как эксперимент, а к концу десятилетия стала, как это у нас бывает, обязательно-добровольной. Идея была гениальна по своей простоте: досуг — это актив. Работаешь без выходных и отпусков — каждый неотгулянный час ложится на вклад под 12% годовых, а на пенсии возвращается путёвками: санатории, круизы, «Байкал Премиум».

Если же человек по слабости характера всё-таки отдыхал, к нему прилетал дрон и вежливо предлагал сменить безделье на подработку прямо сейчас: разметить сотню картинок для нейросети, прослушать звонки в колл-центре, проверить чей-нибудь отчёт. Это называлось «конвертировать». Звучало солидно — примерно как «оптимизация штата» вместо «всех уволили».

Выигрывали все. Работодатели не платили за переработки, экономика перевыполняла план, отчёты в министерствах становились всё зеленее, а человек получал уверенность, что обязательно отдохнёт. Потом.

Отец Аркадия копил восемь лет. Все выходные, все отпуска, все рыбалки, на которые мог бы поехать, но не поехал, — ради Байкала с проживанием. С процентами набежало одиннадцать лет четыре месяца гарантированного отдыха. На пенсию он вышел два года назад, но выплаты, как ему объяснили, «формируются в порядке очереди». Отец давно заметил, что очередь продвигается в те дни, когда в соседнем селе звонит колокол. Он старался не делать выводов.

Отцовский телефон завибрировал — громко, тревожно, как будильник в день экзамена.

Банк «Потом» · срочно
Уважаемый вкладчик! В связи с реструктуризацией выдача путёвок приостановлена. Сегодня до 23:59 вклад можно забрать досрочно — самостоятельным досугом. Невостребованные вклады будут конвертированы в баллы «Цифрового досуга»: «Байкал VR» и другие сервисы. Спасибо, что откладываете с нами!

Отец прочитал. Перечитал. Медленно смотал удочку.

— Аркаша, — сказал он, — заводи машину.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Дорога в районный центр

Отцовская «Нива» тридцать первого года выпуска выглядела ровно так же, как «Нива» восьмидесятого, но внутри у неё жил голосовой помощник. Звали его Сеня, и он был установлен по программе обязательной цифровизации сельского автопарка.

— Добрый вечер, Виктор Павлович, — сказал Сеня, когда отец повернул ключ. — Вы покинули место нерационального досуга. Отличный выбор! Маршрут до отделения банка «Потом» — сорок минут.

Отец молчал. Аркадий тоже: разговор, который он откладывал семь лет, никак не начинался.

Сеня понял тишину по-своему:

— Напоминаю: в машине двое трудоспособных. Доступна аудиосмена «Живые диалоги» — для обучения голосовых помощников. Я произношу реплику, вы повторяете с правильной интонацией. По пятьдесят минут на вклад. Почти как разговор.

И, не дожидаясь ответа, Сеня ровным голосом произнёс:

— Диалог номер один, для рекламного ролика госпрограммы «Счастливая семья». Сын: «Пап, как ты?» Отец: «Нормально, сынок. Скучаю». Для сельской местности допускается: «Нормально. Приезжай, картошку копать». Начали.

Отец посмотрел на дорогу. Потом на сына. Потом выдернул Сеню из прикуривателя.

Они ехали по трассе, вдоль которой стояли рекламные щиты. Аркадий смотрел на них и впервые замечал, как плотно они стоят. «Отпуск — не трата, а инвестиция». «Каждая рабочая суббота — шаг к Байкалу». «Отдых надо заслужить». На последнем щите улыбалась семья на палубе круизного лайнера — красивая, счастливая и седая. Подпись: «Мы дождались. И вы дождётесь». А ниже, совсем мелко: «*в порядке очереди».

Аркадий вспомнил, что сын во втором классе учит на уроке «Финансовой осознанности» песенку «Я сегодня потерплю, завтра счастье накоплю». И что сам он не был в отпуске три года и считал это нормальным, потому что «вклад растёт». Он полез в телефон, открыл приложение и увидел цифру: 4 года 1 месяц.

Ему стало нехорошо. Не от цифры, а от того, что он ни разу не задумался, кто и чем ему её заплатит.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Операционный зал

Отделение банка «Потом» располагалось в бывшем районном Доме культуры, и строили его явно с размахом и явно на чужие деньги. Колонны, позолота, хрустальная люстра размером с хрущёвку. На стенах висели плакаты, какие висят в любом банке, и улыбались на них люди, каких не встретишь ни в одном банке. Над входом сияла неоновая надпись с главным продуктом банка: «Двадцать пятый час — час, который мы вам вернём».

В зале было не протолкнуться. Здесь стояли люди всех возрастов, и у каждого в руке была карточка — пожилым их выдавали пластиковые, потому что приложения они «теряли». Аркадий успел прочитать несколько названий вкладов: «На море с детьми — 3 года 2 месяца». «Сплав по Красивой Мече — 1 год 7 месяцев». «Научиться играть на гитаре — 312 выходных». Высокий мужчина в спортивном костюме сжимал карточку «Марафон в шестьдесят — 2 года 4 месяца» и плакал. Шестьдесят ему исполнялось через месяц. Он двадцать лет не бегал, чтобы накопить на пробежку.

Над окошками горело табло: «Выдача досуга производится по заявлениям. Среднее время ожидания: 4 ч 40 мин».

— Безобразие! — громко сказал Виктор Палыч, потому что в любом учреждении он первым делом говорил «безобразие». Это был его способ поздороваться.

— Совершенно с вами согласен, — ответил знакомый голос.

Из-за ближайшего окошка выглянул мужчина в вязаной жилетке. В руке у него был мандарин. На бейдже значилось: «Консультант по выдаче. Ранее — служба поддержки сервиса "Внутренний голос"».

— Вы! — сказал Аркадий.

— Я, — согласился мужчина. — Нас купили. «Внутренний голос» вошёл в группу «Потом» ещё весной — мы и так давно работали в связке. Голос говорит человеку: «Ты пока не заслужил отдыха», человек несёт вклад сюда. Синергия. — Он посмотрел на Аркадия с профессиональной грустью. — Вы, кстати, тоже наш вкладчик. Но сначала папа, правильно?

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ

Требование к Байкалу

— Выдавайте мои одиннадцать лет, — сказал Виктор Палыч, хлопнув карточкой по стойке. — Путёвкой. Байкал Премиум.

— Путёвки закончились в двадцать девятом, — вежливо сказал консультант. — Их было, между нами, сто сорок штук на область. Для рекламы. Остаётся самостоятельный досуг. Пункт 14.3. Читайте.

14.3. Выдача вклада в форме самостоятельного досуга производится по заявлению, содержащему конкретный план использования с точной датой начала. Формулировки «потом», «когда-нибудь», «как-нибудь», «на днях», «летом», «когда будет время» признаются недействительными. За обработку недействительного заявления с вклада удерживается комиссия в размере одного месяца.

Аркадий прочитал пункт дважды и восхитился. Это было сделано блестяще. Банк не отказывал в выплатах, нет. Банк просто знал своих клиентов. Люди, которые восемь лет откладывали жизнь, не умели назвать дату. Это был не баг. Это была бизнес-модель.

— Ну, это просто, — сказал отец. — Поеду на Байкал. Как-нибудь летом.

Табло над окошком щёлкнуло: 11 лет 3 месяца.

— Эй! — сказал отец.

— «Как-нибудь» и «летом», — пояснил консультант. — Списали только за одно. Сегодня у нас акция.

— Хорошо, хорошо. Ну, вот потеплеет…

11 лет 2 месяца.

— Да что ж такое! Ну, на днях соберусь и…

11 лет 1 месяц.

Виктор Палыч побагровел. Аркадий понял, что, если ничего не предпринять, к полуночи у отца не останется ни дня. И тут в нём проснулось то, что спало все выходные, — аналитик.

— Пап, давай как в требованиях. Я спрашиваю, ты отвечаешь. Коротко. Без «потом».

— Давай. Потом…

11 лет.

— Пап!

— Молчу, молчу.

— Что ты хочешь сделать?

— Поехать на Байкал.

— С кем?

Отец задумался. И сказал то, чего Аркадий не ожидал:

— С тобой.

— Когда?

— Ну… когда у тебя будет время.

10 лет 11 месяцев.

— «Когда у тебя будет время» — перекладывание ответственности на третье лицо, — бесстрастно пояснил консультант. — Тоже недействительно.

Заметьте, читатель: самое коварное «потом» — не то, которое мы говорим о себе. Самое коварное — то, которое мы вешаем на других. «Когда дети вырастут». «Когда у мужа будет отпуск». «Когда у тебя будет время». Мы так вежливо ждём чужой готовности, что успеваем состариться в зале ожидания. А другие в это время ждут нашей.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Пенсионеры кладут сервер

Договорить они не успели: в зале погас свет.

Точнее, погасли табло, мониторы и неоновый «Двадцать пятый час» над входом. В полутьме зала, под одной аварийной лампой, прозвучал синтетический голос:

— Уважаемые вкладчики! В связи с повышенной нагрузкой приём заявлений временно невозможен. Пожалуйста, повторите попытку… потом.

Аркадий понял, что произошло, раньше остальных. Двадцать миллионов вкладчиков по всей стране одновременно, за несколько часов до полуночи, начали подавать заявления. Пенсионеры положили федеральный сервер. Ни один хакер в мире о таком и мечтать не мог.

Зал взорвался. Мужчина в спортивном костюме поднял над головой пластиковый стул и с рёвом швырнул его в стеклянную перегородку. Стекло выдержало. Мужчина посмотрел на стул, на стекло, на свою карточку и закричал так, что качнулась люстра:

— Отдайте мой марафон!

Из служебных дверей вышла охрана — служба «Не сейчас». Ребята в серой форме, с планшетами вместо дубинок. Дубинки им и не требовались: каждого, кто лез к окошку, они вежливо фотографировали, и на экране вкладчика тут же загорался штамп «Нарушение порядка. Рассмотрение заявления отложено на 30 дней». Люди замирали и садились на пол: через тридцать дней их вклад был бы уже баллами.

Консультант в жилетке пригнулся за стойкой и тихо сказал Аркадию:

— Слушайте внимательно. Система упала, но у вашего отца договор бумажный: он подписывал его в двадцать третьем, ещё до цифровизации. Бумажные договоры лежат в архиве в подвале. Если до полуночи принести оригинал и написать заявление от руки, я обязан его принять. Регламент. Ни один регламент ещё не учёл, что пенсионер может прийти с бумажкой.

— Почему вы нам помогаете?

Консультант пожал плечами и откусил мандарин.

— Мне через восемь лет на пенсию. У меня тоже вклад.

Аркадий схватил отца за рукав, и они нырнули в служебный коридор. Сзади кто-то из «Не сейчас» крикнул: «Стоять, вкладчики!» — и затопал следом. Отец бежал, сопя как паровоз. Пятьдесят пять лет назад он был чемпионом района по боксу среди юношей, о чём рассказывал на каждом празднике, правда, последние лет сорок — исключительно на словах.

На лестнице охранник почти догнал их и уже поднял планшет для фотографии. Виктор Палыч развернулся. Ноги на ширину плеч, подбородок вниз, левая вперёд. Он не стал бить: он просто ловким, давно забытым движением выхватил у парня планшет и швырнул его в мусорный бак.

— Сейчас, — сказал Виктор Палыч, и они побежали дальше.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Архив

Архив банка «Потом» был обычным подвалом Дома культуры, где когда-то хранили декорации к «Снегурочке». Теперь здесь стояли металлические стеллажи с серыми папками: договоры тех, кто подписывал на бумаге. Пахло пылью, сыростью и тем особым запахом документов, которые никто никогда не собирался читать.

Аркадий светил фонариком телефона и бежал вдоль рядов. На корешках были фамилии, рядом — суммы, выведенные от руки: «Иванова Т. — 9 лет». «Коваленко Д. — 6 лет». «Гуськов А. — 14 лет».

Аркадий на секунду остановился у папки Гуськова, своего начальника — автора сорока трёх слайдов о клиентском пути. Из папки торчал листок с названием вклада. Почерком Гуськова там было написано: «Сходить с сыном на футбол. Как в детстве».

Аркадию стало его жалко — впервые за двенадцать лет совместной работы.

— Нашёл! — крикнул отец из дальнего ряда.

Папка «Шпулькин В. П.» оказалась толстой. Отец раскрыл её на полу, надел очки, и Аркадий заглянул через плечо. Договор. Дополнительные соглашения. И длинная распечатка истории вклада — каждое пополнение с датой и комментарием.

Аркадий начал читать — и замер.

Правило автоконвертации № 3 (установлено вкладчиком 14.05.2024):
«Поездки к сыну (г. Москва) — заменять удалённой сменой».
Сработало: 61 раз. Начислено: 1 год 7 месяцев.

Отец не приезжал к нему семь лет. Аркадий думал — обижается, или здоровье, или просто старость. А отец не обижался. Отец копил. Каждая несостоявшаяся поездка к сыну аккуратно превращалась в пару дней будущего Байкала — с сыном. Замкнутый круг: чтобы когда-нибудь побыть с сыном, нужно было не ехать к сыну.

Дрожащими руками Аркадий открыл приложение на своём телефоне и нашёл раздел «Правила автоконвертации», в который не заглядывал с момента установки. Там было одно правило, и он даже не помнил, как его настраивал. Наверное, по совету корпоративного коуча.

Правило № 1: «Звонки отцу длиннее 5 минут — заменять сменой».
Сработало: 214 раз.

Двести четырнадцать раз на пятой минуте телефон пищал, Аркадий говорил «ну давай, пап, не отвлекаю» и клал трубку. И думал, что решает сам. На двоих они накопили почти шесть лет досуга, который собирались провести вместе, — и так ни разу не провели вместе даже вечера.

Отец посмотрел на экран Аркадиева телефона. Долго молчал. Потом сказал:

— Безобразие.

Но сказал не так, как обычно. Тихо.

✦  ✦  ✦

В конце папки лежал ещё один документ, явно попавший туда по ошибке: сотрудник архива, видимо, подшил его не глядя. Служебная записка, внутренний гриф, печать головного офиса.

О модели выплат по программе «Потом».
Выдача путёвок — не более 0,3% вкладчиков (рекламные кейсы). Результат программы — рост производительности на 11,4%. Прочие обязательства погашаются баллами «Цифрового досуга». Рекомендуемая формулировка для клиентов: «в порядке очереди».

— То есть Байкала нет, — сказал отец.

— Байкал есть, пап, — сказал Аркадий. — Путёвки нет.

Вот вам, читатель, та самая неприятная правда, ради которой стоило дочитать. Никакого «потом» у вас на счету нет и никогда не было — ни в банке, ни в голове. «Потом» — это не время, которое вы копите. Это время, которое вы уже отдали. Обратите внимание: банку не нужно было ничего у людей отнимать. Люди сами приносили. Каждый день. И ещё благодарили — за обещания.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Двенадцатое июня

Они поднялись в зал в 23:51. Свет так и не дали, но консультант в жилетке сидел в своём окошке под аварийной лампой, как маяк, и ел последний мандарин.

Отец положил перед ним договор и лист бумаги, вырванный из блокнота.

— Пункт 14.3, — сказал Аркадий. — Конкретный план. С датой. От руки.

Виктор Палыч достал из кармана мятый карманный календарик с рекламой пластиковых окон, долго водил по нему пальцем и наконец написал крупно, по-школьному, нажимая так, что прорвалась бумага:

«Двенадцатое июня. Поезд из Москвы. Я и сын. Палатка, удочки, омуль. Обратно через две недели. Если омуль не клюёт — виноват климат».

Консультант прочитал. Поставил штамп «Принято». Посмотрел на отца внимательно, без улыбки.

— Должен предупредить, Виктор Павлович. Самостоятельный досуг выплачивается по минимальной ставке. Одиннадцать лет вам никто не вернёт. Получится, грубо говоря, на билеты и палатку.

— А если не подавать?

— Тогда в полночь получите пожизненную подписку на «Байкал VR». Сколько угодно раз.

Отец помолчал.

— Я этот Байкал в очках видел. У Михалыча. Сорок минут прибоя, а потом из волны выплывает реклама кредита.

— Это бывает, — согласился консультант. — Бесплатная версия.

— Подаю, — сказал отец. — И ещё. Отключите мне это ваше… правило номер три.

— Автоконвертацию поездок к сыну?

— Её.

Консультант что-то записал. Потом посмотрел на Аркадия.

— А вам?

— Правило номер один, — сказал Аркадий. — Звонки отцу. Удалить.

— Удаляю. — Консультант поставил второй штамп и вздохнул. — Знаете, за смену таких заявлений двенадцать штук. Из восьмисот. Остальные ушли домой ждать, когда поднимут сервер. Он поднимется в 00:01.

Часы на стене показали 23:59. Неоновая надпись над входом мигнула и снова зажглась — система возвращалась к жизни. «Двадцать пятый час — час, который мы вам вернём».

Консультант доел мандарин и сказал, ни к кому особенно не обращаясь:

— Двадцать пятого часа, конечно, нет. Это маркетинг. Но, между нами, человек, который выходит отсюда с датой на бумажке, его получает. Не знаю, как это работает. Каждый раз сам удивляюсь.

ЭПИЛОГ

Нижние полки

На рассвете они снова сидели на реке. Туман лежал на воде, как вата в коробке с ёлочными игрушками. Над полем, жужжа, вынырнул знакомый жёлтый дрон.

Служба рационального времени
Обнаружен нерациональный досуг. Доступна смена «Разметка изображений». Начать?

— Обнаружен, — согласился отец и даже помахал дрону рукой. — Записывай: рациональнее не бывает.

Дрон повисел в замешательстве: для такого ответа у него не было сценария. Потом сфотографировал их на всякий случай и улетел.

Удочка отца согнулась дугой. Он вытащил леща — большого, тяжёлого, совершенно брежневского. Посмотрел на рыбу, на сына, на туман. Потом достал смартфон, подаренный Аркадием три года назад и до этого утра работавший исключительно фонариком, и начал медленно, одним пальцем, что-то набирать.

— Что ты делаешь?

— Билеты покупаю. На двенадцатое июня. Сейчас.

Он нажимал на экран долго, сосредоточенно, высунув кончик языка, как второклассник над прописями. Отец поднял голову и сказал с достоинством человека, только что закрывшего восьмилетний вклад:

— Взял плацкарт. Нижние полки.

— Почему нижние?

— Потому что просветление просветлением, а на верхнюю полку я в семьдесят лет не полезу. Безобразие.

✦  ✦  ✦

Вечером Аркадию пришло уведомление.

Банк «Потом» · Цифровой досуг
Уважаемый клиент! Мы заметили, что вы удалили правило автоконвертации. Хотите обсудить персональные условия? Мы вам перезвоним… потом.

Аркадий засмеялся, удалил уведомление и позвонил отцу — спросить, какую брать палатку. Говорили они сорок минут. Телефон ни разу не пискнул.

Хроники двадцать пятого часа. Продолжение следует — без конвертации.

P. S. Для вашего удобства дублировать истории буду и в других своих соцсетях: Телеграм || Макс

Первая часть

Внутренний голос · сейчас
Ваша подписка на внутренний голос истекла. Продлить тариф «Стандарт» (тревога, сравнение, мысли в 3 часа ночи) за 0 ₽ первые 40 лет?

Тут я должен прерваться и сказать вам, читатель, одну неприятную вещь. Вы думаете, это фантастика. Ничего подобного. Это обычное утро взрослого человека, просто большинство из нас не читает уведомления до конца. Мы жмём «Принять» не глядя — так же, как приняли когда-то голос, который утром первым делом сообщает нам, что мы недостаточно хороши. Аркадию просто повезло: у него впервые за сорок лет не прошёл автоплатёж

Аркадий нажал «Подробнее». Телефон подумал и показал: «Подробности доступны в офисе. Адрес: ул. Несуществующая, 1. Часы работы: двадцать пятый час».

— Бред, — сказал Аркадий вслух.

И тут же понял, что сказал это сам. Не голос номер три, не мама из 1994 года, не начальник отдела Гуськов, который двенадцать лет живёт у него в голове бесплатно, а он, Аркадий, своим ртом и своим мнением. Ощущение было странное, как будто впервые сел за руль машины, на которой раньше всегда ездил пассажиром.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Кофемашина неопределённости

Без внутреннего голоса выяснилось, что Аркадий не умеет выбирать.

Кофемашина на работе предлагала восемь напитков. Раньше голос номер два решал за него мгновенно: «Бери капучино, Гуськов берёт капучино, будь как Гуськов». Теперь Аркадий стоял перед машиной, а машина — перед ним, и оба молчали, как два дипломата на переговорах, где каждый ждёт, что первым моргнёт другой.

Через сорок минут к машине подошла бухгалтер Зинаида Павловна.

— Шпулькин, вы что, медитируете?

— Я выбираю, — честно сказал Аркадий.

— Что?

— Не знаю. В этом и проблема.

Зинаида Павловна посмотрела на него с уважением, с каким смотрят на человека, публично признавшего то, в чём сами боятся признаться даже себе, нажала «американо» и ушла. Аркадий тоже нажал «американо». Американо оказался ужасным. Но это был его ужасный американо, и он пил его с удовольствием первооткрывателя.

В одиннадцать было совещание. Настоящее, не внутреннее. Гуськов показывал презентацию из сорока трёх слайдов о стратегии «цифровой трансформации клиентского пути», где на каждом слайде стрелки шли по кругу и возвращались туда, откуда вышли. Раньше голос номер один в этот момент шептал Аркадию: «Кивай. Кивай умно. Сделай вид, что записываешь».

Голоса не было.

— А зачем это всё? — спросил Аркадий.

В переговорной стало так тихо, что было слышно, как в соседнем кабинете кто-то разворачивает конфету.

— В каком смысле «зачем»? — Гуськов побледнел так, как бледнеют люди, которым двадцать лет никто не задавал этого вопроса.

— Ну, вот стрелки идут по кругу. Клиент вышел из пункта А и пришёл в пункт А. Он же мог просто не выходить.

Пятеро коллег посмотрели на Аркадия как на человека, который зашёл в клетку к тигру и спросил у тигра, почему тот полосатый. Аркадий ждал, что сейчас его уволят. Внутри было спокойно, потому что внутри вообще ничего не было.

Гуськов долго молчал. Потом сказал:

— Шпулькин, это… свежий взгляд. Возглавите проект.

Вот вам второй урок, бесплатно. Мир не наказывает за честность так часто, как вам рассказывает об этом голос в голове. Голос в голове — паршивый статистик. Он помнит один случай из пятого класса, когда вы ответили у доски невпопад и все смеялись, и с тех пор продаёт вам этот случай как закон природы. А на деле людям так отчаянно не хватает кого-то, кто скажет вслух «король голый», что они готовы дать ему должность.

Аркадий вышел из переговорной руководителем проекта, сути которого не понимал, с зарплатой на тридцать процентов больше и с твёрдым намерением найти улицу Несуществующую. Потому что одно дело — радоваться тишине, и совсем другое — не знать, откуда она взялась. Он был аналитиком по образованию, а аналитик, нашедший работающую систему без документации, спокойно спать не может.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Двадцать пятый час

Улицы Несуществующей не было ни на одной карте, что, если подумать, логично. Аркадий спросил у таксиста. Таксист, не оборачиваясь, ответил:

— Туда только на лифте. В вашем же здании. Между девятым и десятым. Жмите обе кнопки одновременно и думайте о чём-нибудь, что откладывали больше трёх лет.

— Откуда вы знаете?

— Я там был, — сказал таксист. — Сдал тариф «Премиум». Теперь вожу такси и счастлив. Ну, иногда.

В 23:59 Аркадий стоял в лифте собственного офиса, держал пальцы на кнопках «9» и «10» и думал о том, что уже четыре года собирается позвонить отцу и просто спросить, как дела. Без повода. Лифт дёрнулся, поехал куда-то вбок, а табло показало не номер этажа, а время: 24:00. Потом 24:01.

Двери открылись.

За ними был коридор. Бесконечный, серый, с линолеумом, который видел ещё Брежнева, и с дверями по обе стороны. На дверях висели таблички: «Архив несказанного "надо было ответить"». «Склад отложенных дел (сектор Б: спортзал)». «Отдел сравнения с одноклассниками». «Цех производства мыслей в 3:00 ночи — НЕ ВХОДИТЬ, ИДЁТ СМЕНА».

Пахло бумагой, кофе и тем особым запахом казённого учреждения, в котором смешиваются пыль, безысходность и чьи-то котлеты.

Аркадий сделал шаг — и сзади щёлкнуло.

— Шпулькин Аркадий Викторович?

Он обернулся. В конце коридора стояли двое. Одинаковые, в серых костюмах, с одинаковыми папками и лицами, которые невозможно было запомнить, как невозможно запомнить лицо собственной тревоги, хотя видишь её каждый день.

— Отдел самооценки, служба взыскания, — сказал левый. — За вами задолженность по неуплаченным сомнениям за сорок лет. Пройдёмте.

— Сколько? — спросил Аркадий.

— Всё, — ответил правый. — Вы должны нам всё. Как и все.

Аркадий побежал.

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ

Погоня по архиву несказанного

Он не бегал с института. Ноги об этом помнили и возмущались. Но коридор неожиданно помогал: пол под ногами был слегка наклонным, как в любом учреждении, где всё катится само собой.

Он влетел в первую же дверь — «Архив несказанного». Внутри до потолка поднимались стеллажи с карточками. Аркадий на бегу выхватил одну: «12.03.2009. Сказать начальнику, что идея глупая. Не сказано». Вторую: «Свадьба кузена, 2015. Сказать тёте Люде, что она не права насчёт прививок. Не сказано, промолчал, съел салат». Третью: «Сказать Ане, что люблю. Не сказано. Аня вышла замуж за стоматолога».

— Это моё, — понял Аркадий. — Это всё моё.

Двери за спиной распахнулись. Взыскатели вошли синхронно, как вступление в плохой опере.

— Не трогайте архив, гражданин. Это имущество компании.

Аркадий толкнул стеллаж. Тот качнулся, постоял секунду в раздумье, как человек перед тем, как сказать правду, — и рухнул. Карточки взлетели в воздух. Тысячи несказанных фраз закружились по залу, как снег в стеклянном шаре, и в этом снегопаде Аркадий вдруг услышал их — все разом. «Нет». «Мне это не нравится». «Я устал». «Я люблю тебя». «Иди к чёрту, Гуськов». «Пап, как ты?»

Взыскатели закрыли уши. Видимо, сказанное вслух было для них как святая вода для нечисти.

Аркадий выскочил через заднюю дверь в «Склад отложенных дел». Здесь штабелями стояли неначатые пробежки, абонементы в бассейн, книги «прочитать к лету» и одна гитара, которую он купил в 2011-м, чтобы «научиться к Новому году». Гитара посмотрела на него с немым укором. Аркадий схватил её за гриф.

Первый взыскатель возник в проходе. Аркадий размахнулся и сделал с гитарой то, чего никогда не делал на ней за пятнадцать лет: извлёк звук. Звук пришёлся взыскателю по голове и получился, надо признать, довольно мелодичным — что-то вроде ля минор.

Взыскатель осел. Второй достал из папки бумагу и прочитал, как заклинание:

— «Тебе уже сорок, а ты ничего не добился».

Аркадий почувствовал, как подгибаются колени. Это был удар ниже пояса — главный хит голоса номер три, который тот крутил двадцать лет на повторе.

— «Все твои одноклассники уже…»

И тут Аркадий сделал то, чего от себя не ожидал. Он сел на ящик с непрочитанными книгами, отдышался и сказал:

— Да.

Взыскатель замолчал.

— Да, мне сорок. Да, я ничего особенного не добился. Да, одноклассники уже. А некоторые уже и того — в смысле, совсем уже. И что?

Взыскатель открыл рот. Закрыл. Посмотрел в бумагу, как актёр, у которого партнёр вместо реплики начал читать меню.

— Вы должны… сопротивляться, — неуверенно сказал он. — Спорить. Доказывать, что вы чего-то стоите. Иначе как мы будем…

— Не буду, — сказал Аркадий. — Мне лень. И, честно говоря, мне всё равно.

Взыскатель начал бледнеть. Не лицом — целиком: сквозь него проступили стеллажи, потом стена, потом табличка «Выход». Через десять секунд от него осталась только папка, которая упала на пол с тихим, обиженным шлепком.

Видите ли, читатель, вся эта контора живёт за счёт одного: вашего желания доказать, что вы лучше, чем о вас думают. Каждый раз, когда вы спорите с голосом в голове, вы платите ему за аренду. Самое дерзкое, что вы можете сделать, — не победить его, а согласиться и пожать плечами. Тревога не выносит равнодушия. Она как кот, который сидит на столе и смотрит, как вы реагируете. Перестаньте реагировать — и кот уйдёт искать кого-нибудь поинтереснее.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Окно № 7

За дверью «Выход» обнаружился не выход, а операционный зал. Как в банке начала двухтысячных: пластиковые стулья, электронная очередь, фикус в кадке и окошки с номерами. Над окошками горело: «Продление подписок», «Жалобы на голос (рассматриваются 40 лет)», «Возврат детства (временно не производится)».

Аркадий взял талон. Талон показал номер «∞». Почти сразу на табло мигнуло: «∞ — окно № 7».

В окне № 7 сидел мужчина неопределённого возраста в вязаной жилетке. Он ел мандарин и смотрел на Аркадия так, как смотрят на клиента, пришедшего за пять минут до закрытия, но с интересным вопросом.

— Шпулькин, — сказал он, не заглядывая в бумаги. — Тариф «Стандарт», сорок лет без перерыва. Не продлили. Почему?

— Карта просрочилась.

— Все так говорят. — Мужчина отложил мандарин. — Ну, рассказывайте, что не так с нашим голосом. Качество не устроило?

— Я хотел спросить… Это ведь был мой голос? Внутренний?

Мужчина в жилетке засмеялся. Смеялся долго, со вкусом, вытирая глаза салфеткой с логотипом компании.

— Ваш? Дорогой мой, вы с ума сошли. Посмотрите спецификацию.

Он развернул монитор. На экране был список, как состав на этикетке колбасы:

Голос мамы (1983–1995) — 22%. Голос учительницы математики Р. С. Кобзевой — 11%. Голос начальника Гуськова — 14%. Рекламные слоганы 1990-х–2020-х — 18%. Мнение одноклассника Пети, высказанное в 1991 году на физкультуре, — 6%. Комментарии незнакомцев в интернете — 19%. Ароматизатор, идентичный натуральному здравому смыслу, — 10%.

— А где я? — спросил Аркадий.

— Вас там нет, — пожал плечами мужчина. — Вас там никогда не было. Это сборка, понимаете? Агрегатор. Мы собираем голоса, которые вы когда-то услышали и испугались, нарезаем, микшируем и транслируем вам с утра до ночи. Вы думаете, что это вы думаете. А думаем мы. Бизнес-модель надёжная, как налоги.

— Но зачем?

Мужчина вздохнул и сказал тоном человека, который объяснял это уже миллион раз:

— Потому что человек без голоса в голове опасен. Он задаёт вопросы на совещаниях. Он не покупает то, что ему не нужно. Он звонит отцу без повода. Он может, страшно сказать, быть доволен собой — и тогда вся экономика рушится. На одной тревоге держатся фитнес-клубы, кредиты, курсы «как стать миллионером за неделю» и половина рекламы. Вы видели, что творится в мире? Это всё мы. Ну, частично.

Он постучал пальцем по стеклу.

— Значит, так. Есть три варианта. Первый: продлеваете «Стандарт». Всё как было. Утром тревога, днём сравнение, ночью — экзистенциальный ужас в формате три часа ноль-ноль. Бесплатно. Второй: переходите на «Премиум». Всё то же, но в 4K и с персональным голосом бывшей. Это платно, зато очень реалистично.

— А третий?

Мужчина помолчал. Взял мандарин, посмотрел на него, положил обратно.

— Третий — тишина. Ничего не транслируем. Вы сами по себе. Без гарантий, без поддержки, без чата с оператором. Будет страшно, потому что решать придётся самому. Будете ошибаться, и некому будет за вас заранее себя наругать. Будете пить ужасный американо. Мало кто выбирает.

— Почему?

— Потому что в тишине слышно, чего ты на самом деле хочешь, — сказал мужчина. — А это, дорогой мой, пугает людей куда больше, чем любой наш тариф.

✦  ✦  ✦

Аркадий смотрел на окошко. За стеклом, если приглядеться, отражался он сам: сорокалетний, немного помятый, руководитель проекта, которого не понимает, мужчина, который пятнадцать лет держал дома гитару и сегодня впервые извлёк из неё звук, правда, об чужую голову.

— Тишину, — сказал он.

Мужчина в жилетке посмотрел на него внимательно, без улыбки. Потом кивнул, как кивают врачи, когда пациент наконец согласился бросить курить.

— Подпишите здесь. И здесь. И вот тут, где написано «Я понимаю, что теперь сам виноват».

Аркадий подписал. Ручка была на цепочке, как во всех учреждениях мира, и это почему-то успокаивало: даже в двадцать пятом часу ручки привязывают, чтобы их не унесли.

— Последнее, — сказал мужчина, принимая бумаги. — Мы будем звонить. Присылать предложения. Скидки. «Вернитесь, мы скучаем». Не берите трубку.

— А если возьму?

— Тогда добро пожаловать обратно, — пожал плечами мужчина. — Мы никого не держим. Мы просто очень удобные.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Звонок без повода

Лифт выпустил его на девятом этаже в 00:00 — ровно в ту минуту, когда он туда вошёл. Охранник внизу дремал над кроссвордом. Город за окном был обычным, ночным, с жёлтыми фонарями и одиноким самокатом, лежащим на тротуаре в позе полного принятия.

Аркадий вышел на улицу и достал телефон. Было поздно. Голос номер один сказал бы: «Неприлично в такое время». Голос номер два: «Он подумает, что что-то случилось». Голос номер три: «Ты четыре года не звонил, а теперь вдруг? Поздно, Аркаша, поздно».

Голосов не было.

Он набрал номер. Гудок, второй, третий.

— Да? — сказал отец хриплым ото сна голосом. — Аркаша? Что случилось?

— Ничего, пап. Просто хотел спросить, как ты.

На том конце долго молчали. Так молчат люди, которые много лет ждали этого вопроса и успели забыть, что ждут.

— Нормально, — сказал отец. Потом подумал и добавил: — Нет, вру. Скучно. Давай в субботу на рыбалку?

— Давай, — сказал Аркадий.

Он не знал, умеет ли ловить рыбу. Он не знал, справится ли с проектом, сути которого не понимал. Он не знал, что скажет завтра Гуськову и что будет пить у кофемашины. Он вообще ничего не знал, и впервые за сорок лет это незнание не болело, а немного щекотало, как газировка в носу.

Он шёл домой по пустой улице, и в голове было тихо. Не пусто — тихо. Как в лесу ранним утром, когда птицы ещё не проснулись, но уже понятно, что они есть.

✦  ✦  ✦

Утром, в 6:47, зажужжал телефон.

Внутренний голос · сейчас
Аркадий, мы скучаем! 💔 Вернитесь на «Стандарт» — первый месяц тревоги бесплатно, а мысли в 3 часа ночи теперь с субтитрами!

Аркадий потянулся и нажал «Отписаться от рассылки».

Внутренний голос
Вы уверены?

Он посмотрел на этот вопрос. Честно попытался ответить. И вдруг понял, что нет — не уверен. Ни в этом, ни в рыбалке, ни в американо, ни вообще в чём-либо на этом свете.

И ему было на это совершенно наплевать.

Он нажал «Да» и пошёл ставить чайник.

Все совпадения с реальными внутренними голосами случайны, но неизбежны.

P. S. Еженедельно буду радовать вас одним новым рассказом (в первом сборнике их 9 ).
Для вашего удобства дублировать истории буду и в других своих соцсетях: Телеграм || Макс