Серия «Империя Грифона»

Амберто сидел за партой, словно узник в каменной башне знаний. Страницы учебника истории магии шелестели, как осенние листья, сухие и безжизненные, а за окном бушевал вольный танец стихий. Закат растекался по небу акварелью свободы — алой, золотой, лиловой, — а ветер перебирал листья древних дубов, шепча обещания мира за пределами этих стен. Голос профессора, монотонный, как стук метронома, бубнил о битвах, превратившихся в пыль хроник, и о войнах, чьи раны давно затянулись шрамами забвения.

— Наша славная Империя Грифона, — профессор провёл рукой над картой, висящей у доски, где одиннадцать долин и архипелаг Дракона были опутаны линиями торговых путей, — выросла на костях королевства магов. Восемь веков назад они правили этими землями, но их гордыня превратила магию в оружие самоуничтожения.

Его палец упёрся в северные земли, отмеченные знаком Крысы.

— Когда предки императора пришли с запада пять столетий назад, они нашли лишь руины, заражённые чудовищами, и дикие племена, поклонявшиеся грифонам. Эти существа гнездились в скалах, словно стражи распада, а местные видели в них посланников небес. Мудрый основатель династии сделал грифона символом новой эры — эры порядка.

Муха села на край учебника чародея, её крылья дрожали, будто смеялись. Он сгрёб страницы в кулак, чувствуя, как чернила стираются под его пальцами. «Порядок? Клетка из догм», — подумал он, вспоминая, как отец-паладин Дома Сокола говорил то же самое, заламывая руки еретикам.

— Двенадцать Золотых Домов, — профессор коснулся кольца с совой, впивавшегося в его палец, — стали опорами трона. Их число священно — по числу созвездий, что вели предков через тьму. Каждый дом получил дар от звёзд... или от императора. — В классе повисла пауза, нарушенная лишь скрипом пера Лориана, рисовавшего карикатуру на учебнике.

— Дом Собаки видит ложь сквозь маски, Дом Быка не остановится, пока не сокрушит врага, а Дом Змеи... — Профессор замер, будто язык отказался произносить следующее. — Дом Змеи изучает границы дозволенного. Их алхимия  — пример того, как знание может служить Империи... даже если методы разработки сомнительны.

Амберто представил долину Змеи — противоположный край Империи, место, где среди болот и древних руин магия пульсировала, как яд в жилах. Его собственный дар, не вписывающийся в учебники, казалось, замер в предвкушении неизведанного.

— Империя — это не только долины и торговые пути, — профессор резко хлопнул указкой по карте, заставив студентов вздрогнуть. — Это стройная система: Золотые Дома правят, Серебряные служат, Медные — подчиняются. Кольцо, — он поднял руку, чтобы все увидели серебряную сову, — не просто украшение. Это знак того, что мы — звенья одной цепи.

Муха взлетела, кружа над головой заклинателя. Её тень металась по парте, как демон, вырвавшийся из Царства Тени. Он вспомнил, как в десять лет его магия опалила руку друга — случайная искра, ставшая предвестником начала конца — страха сверстников, вереницы учителей, гор нудных фолиантов. «Сила без узды — путь в бездну», — говорил отец, и теперь эти слова эхом звучали в лекции.

— Церковь Тира хранит баланс, — продолжал профессор, — а Инквизиция следит, чтобы никто не нарушил хрупкую гармонию. Даже магия имеет рамки. — Его взгляд скользнул по классу, задержавшись на Амберто. — Те, кто считает себя выше законов, становятся угрозой для всех.

Тот сжал перо так, что костяшки побелели. За окном пролетел грифон, свободный и величавый. «Когда-то магия была не плотницким рубанком, а кистью в руках творцов, что писали реальность красками своей души», — вздохнул он. Сила в его жилах отдалась тянущей болью, как сломанная кость ноет в преддверии дождя. Пальцы сами, двигаясь по наитию, вывели в воздухе странный символ — паутину, хрупкую и совершенную. Заклинатель впервые видел это плетение, но одновременно как-будто бы знал его всю свою жизнь.

Муха дёрнулась. Её крылья вспыхнули, как угли в пепле, а тело стало прозрачным, словно стекло, сквозь которое проглядывала бездна. Она взлетела, но это уже не была муха. Это был клочок ночи, вырвавшийся из оков реальности, воплощение древнего правила: «Магия не служит — она правит».

Амберто застыл. Восторг и ужас сплелись в нём, как змеи в брачном танце. Он понял, что разорвал невидимую пелену между мирами, но было поздно.

Муха замерла в воздухе, будто само Время на миг забыло дышать. Её крылья, некогда прозрачные и хрупкие, теперь переливались чёрным перламутром, словно страницы запретного гримуара, разорванные на тысячи осколков. Каждое движение оставляло за собой шлейф инея, кристаллизующегося в узоры, напоминающие проклятые руны. Чародей ощутил, как магия — та самая, что он годами прятал в глубине души, словно узника в каменном мешке — вырвалась наружу. Она затопила его сознание ледяным восторгом, смешанным с ужасом. «Не река, а потоп», — мелькнуло в голове, пока он смотрел, как тени от крыльев демона пляшут на стенах, сливаясь с резными ликами грифонов — немых стражей Имперской доктрины.

Жужжание существа напоминало не звук, а вибрацию самой реальности. Оно врезалось в тишину аудитории, как нож в пергамент, рвало воздух на клочья, заставляя вибрировать стекла в окнах. Студенты, ещё минуту назад сонно ковырявшиеся в свитках, вскочили с мест. Кто-то опрокинул чернильницу, и алая жидкость растеклась по парте, словно предвосхищая кровь.

— Безумец! Ты нарушил Первый Канон! — крикнула девушка с косичками, чей голос всегда дрожал на экзаменах. Но теперь в нём звучала ярость, подпитанная страхом.

Демон-насекомое метнулось к первому ряду. Юноша в синем камзоле, пытавшийся спрятаться за учебником, застыл, когда тварь коснулась его виска. Не укус — поцелуй. Его глаза побелели, как молоко в глиняном кувшине, а из горла вырвался звук, от которого сжались желудки у всех присутствующих — нечеловеческий визг, словно ржавые ворота Ада распахнулись в самом сердце академии.

— Священная хартия, статья двенадцать! — профессор рванулся вперед, его серебряное кольцо с совой вспыхнуло защитным заклятием. — Остановите эту...

Он не успел закончить. Заражённый студент вскочил на парту, его движения были угловатыми, будто куклой-марионеткой управлял пьяный кукловод. Челюсть с хрустом распахнулась шире человеческих возможностей, и он впился зубами в шею соседки. Фонтан крови брызнул на фреску с изображением Императора-Основателя, заливая его каменный взгляд алым позором.

Заклинатель отступил, наступив на рассыпавшиеся страницы «Основ магической этики». Буквы под его подошвами шептали осуждение на языке древних. Он попытался крикнуть, извиниться, но горло сжалось, будто обвитое колючей проволокой. «Я не хотел...» — но разве это важно теперь? Его магия, годами дрессируемая как зверь на цепи, сорвалась. И нёс ответственность он.

Хаос разрастался. Кто-то швырнул огненный шар, но пламя, вместо того чтобы сжечь демона, слилось с ним, породив гибрид огня и тьмы. Дымный змей с крыльями мухи взмыл под потолок, выбивая каменные плиты с гербами Двенадцати Домов. Осколки с символами Быка, Собаки и Змеи дождём посыпались вниз.

— Бейн! Это Бейн прорвался! — завопил студент-аристократ из Дома Овцы, прижимая к груди амулет с барашком. Его дар умиротворения бился как рыба на суше, не в силах совладать с адреналином страха.

Амберто упал на колени, чувствуя, как аудитория превращается в зеркало его души — трещины на стенах повторяли узоры страхов, огонь отражал подавленную ярость, а в каждом осколке стекла мелькало его отражение с глазами демона.

В дверях, словно возникшие из самой тени, материализовались инквизиторы. Их чёрные плащи с вышитыми весами не колыхались даже в эпицентре урагана. Лица скрывали маски из полированной бронзы — без глазниц, без ртов, только идеальные плоскости, отражающие искажённые фигуры студентов.

— Malleus Haereticorum, — прозвучало хором, как заупокойная молитва. — Воля Бейна исполняется.

Чародей рванулся к окну. Ноги подкашивались, но магия, та самая дикая, необузданная сила, подхватила его, как мать несёт ребёнка. Он влетел в витраж с изображением Святого Тира, и цветное стекло рассыпалось алмазным дождём. На миг показалось, что лик святого улыбнулся ему — не доброй улыбкой, а той, что бывает у палача перед казнью.

Прыжок.

Ветер выл в ушах, вырывая крик из груди. Амберто падал, вцепясь пальцами в пустоту, а земля стремилась навстречу, как челюсти каменного исполина. Он успел подумать, что смерть будет быстрой — удар, вспышка боли, темнота. Но вместо камней его встретила вода.

Ледяная влага обожгла легкие, когда он погрузился в озеро, которого не должно было быть под академией. Солнечный свет дробился сквозь толщу, рисуя на дне узоры, похожие на руны из учебника. Заклинатель рванулся вверх, но ноги запутались в водорослях — или в чьих-то волосах? Он дёрнулся, высвобождаясь, и вынырнул с хриплым вдохом.

Тишина.

Он стоял по колено в воде посреди библиотеки. Полки с гримуарами тянулись до потолка, но вместо книг на них лежали черепа, увенчанные свечами. Пламя коптило чёрным дымом, а в воздухе витал запах ладана и гнили.

— Ты опоздал на лекцию, — сказал профессор.

Амберто обернулся. Старик сидел за кафедрой, но его лицо было лицом отца — Николаса Соммерсета, паладина Церкви Тира. На пальце серебряное кольцо с соколом сжимало плоть, как кандалы.

— Экзамен начнётся сейчас, — профессор-отец постучал указкой по черепу с треснувшей теменной костью. — Покажи, чему научился.

Чародей попятился, но спина уперлась в полку. Черепа зашевелились, щелкая зубами:

— Сожги его. Сожги всех.

Он зажмурился, пытаясь заглушить голоса, но пальцы сами вывели в воздухе огненный символ. Пламя вспыхнуло, но вместо того чтобы сжечь кафедру, оно поползло по его руке, обжигая кожу.

— Неудачник, — вздохнул профессор-отец. Его кольцо с соколом расплавилось, капли серебра шипя падали на пол. — Ты даже муху не смог укротить.

Стены библиотеки затрещали, превращаясь в клетку из костей. Сквозь прутья пробивался свет — там, снаружи, парили грифоны, свободные и величавые. Амберто рванулся к ним, но пол ушёл из-под ног.

Он снова падал.

На этот раз приземлился в виноградниках Дома Сокола. Лоза впилась в лодыжки, как змеи, а с неба сыпался пепел, застилая солнце. Вдалеке, у винокурни, стояла фигура в доспехах — отец. Он махал рукой, но когда чародей подбежал, под шлемом оказалось лицо Императора, будто сошедшее с портрета, висящего в главном зале академии.

— Жалкий беглец, — засмеялся тот. — Ты думал, здесь спрячешься?

Виноградники загорелись. Пламя лизало небо, а в дыму мелькали тени с когтями и крыльями. Заклинатель бежал сквозь огонь, но каждый поворот возвращал его к винокурне. Император теперь держал в руках медальон с гербом Дома Сокола — тот был покрыт трещинами, как разбитое зеркало.

— Проснись, — сказала Элира, выходя из пламени. Её рыжие волосы сливались с огнём, а глаза были пусты, как у академических статуй. — Ты всё ещё спишь.

Она коснулась его лба, и мир рассыпался.

Амберто упал на кровать в таверне «Перекрёсток сов», сердце колотилось, как пойманная птица. За окном брезжил рассвет, а на столе рядом стояла кружка с недопитым элем. Его пальцы дрожали, но на коже не было ожогов.

— Просто сон, — прошептал он, но воздух всё ещё пах гарью.

Амберто вырвался из объятий кошмара, как утопающий, выброшенный штормом на берег. Глаза распахнулись, вбирая полумрак комнаты с жадностью, с которой пустыня впитывает первый дождь. Сердце колотилось, выбивая ритм погони — будто за ним всё ещё гнались тени из сна, принявшие обличье инквизиторов с масками-зеркалами. Воздух в лёгких был густым, словно расплавленный янтарь, каждый вдох обжигал грудь. Тело дрожало мелкой дрожью, как осиновый лист на ветру, а на запястьях зудели фантомные следы от верёвок — словно во сне его связали собственные страхи.

Он лежал в узкой постели, укрытый простынёй, которая казалась саваном, сотканным из паутины. Рядом, окутанная рыжими волнами, спала Элира. Её лицо, обычно напряжённое как тетива лука, сейчас дышало спокойствием, но даже во сне пальцы сжимали рукоять кинжала под подушкой.

Чародей замер, боясь пошевелиться: знал, что она проснётся от шепота падающей пылинки. От мышиного писка. От биения его сердца, слишком громкого в этой тишине.

Окна, затянутые ставнями с резными совами — символом местного Серебряного Дома, — пропускали лишь щели света. Лучи, словно золотые иглы, пронзали полумрак, цепляясь за пыль, что кружила в воздухе пеплом сожжённых иллюзий. Где-то за дверью слышался гул таверны: звон кружек, смех трактирщика, спор двух торговцев о ценах на магические артефакты. Обыденные звуки, которые теперь казались Амберто чужими, как язык забытой цивилизации.

Он приподнялся, опираясь на локоть, и простыня соскользнула, обнажив шрам на плече — след от когтей гоблина в их последнем походе. Холодный пот стекал по спине, смешиваясь с запахом дыма, что въелся в одежду после вчерашнего костра. Руки дрожали, будто держали невидимый груз: мешок с осколками того самого зеркала, что разбил в аудитории. Сон цеплялся за сознание липкими паутинами — обрывки теней, жужжание мухи-демона, хруст костей под зубами зомби...

«Всего лишь кошмар», — шептал он, прижимая ладони к вискам. Но под кожей пульсировала магия — дикая, необузданная, пахнущая гарью и медью. Она напоминала зверя, сорвавшегося с цепи, которого он пытался загнать обратно в клетку собственного страха.

Всплыло воспоминание: ректор магической академии, старик с бородой, похожей на клубок змей, швырнул на стол его зачётную книжку. «Соммерсет. Ты — позор Дома Сокола. Даже крысы в подвалах академии полезнее тебя». Чернильница опрокинулась, и алая жидкость растеклась по пергаменту, как кровь по снегу.

Элира пошевелилась во сне, и заклинатель застыл. Её рыжие волосы, рассыпанные по подушке, напоминали языки пламени — тех самых, что спалили академию. «Она взяла тебя, несмотря на всё», — напомнил он себе, но благодарность тонула в страхе. Страхе, что однажды её кинжал повернётся против него, когда она увидит, что за монстр прячется под его кожей.

Он поднялся, босиком ступив на холодные половицы. Дерево скрипело под весом, как кости старика. В углу комнаты висели его вещи: потрёпанный плащ с выгоревшим гербом Сокола, сапоги, испачканные грязью долины Змеи, и пояс с пустыми флаконами — эликсиры кончились ещё в прошлом походе. На столе к окна лежала карта, которую Элира изучала вчера вечером.

Приоткрыв ставни, чародей вгляделся в городок. Улицы, вымощенные булыжником, медленно оживали. Торговец рыбой раскидывал свой товар под навесом, старуха-травница несла корзину с мандрагорой, прикрытую тканью, а у кузницы мальчишка-подмастерье раздувал меха, высекая искры. Где-то там, за крышами и крепостной стеной, лениво дремала долина  Змеи. Он представил её — болота, укутанные саваном тумана, руины с  чёрными провалами окон, похожими на глазницы черепа, следы алхимических  опытов, въевшиеся в камень, как незаживающие шрамы. И тайны. Те самые,  за которые императорский гнев когда-то обрушился на один из столпов  Империи, низвергнув его в бедствие, из которого они вот уже сотню лет  тщетно пытаются выбраться. И всё же, даже сейчас, в своём падшем  величии, Дом Змеи оставался не менее опасным, чем любой другой Золотой  Дом.

«Интересно, я закончу как они? Ошейник из хладного железа и медленное погружение в безумие или сразу костер?», — подумал Амберто, сжимая подоконник до хруста суставов. Древесина впивалась в ладони, оставляя красные полосы. Боль была якорем, единственным, что удерживало его от мыслей снова запустить пальцы в паутину запретной магии.

— Не можешь спать? — голос Элиры прозвучал сзади, ровный, без следов сонной хрипоты.

Он обернулся. Она сидела на кровати, уже полностью одетая — кожаный доспех, поножи со следами когтей тролля, волосы туго заплетены в боевую косу — Амберто настолько ушел в свои мысли, что даже не заметил, как Элира успела собраться. Хотя если она хочет, она может быть потрясающе бесшумной.

В глазах девушки читался вопрос, но не беспокойство. Всегда лишь вопрос.

— Кошмары, — коротко ответил он, отворачиваясь к окну.

— Они пройдут, — сказала Элира, надевая наручи с рунами подавления магии. — Или нет. Но сегодня тебе придётся держать их в узде.

Внизу, с первого этажа, были слышны голоса Лориана и Огонька. Первый что-то рассказывал с театральными интонациями, второй больше слушал, лишь изредка взрываясь раскатами гулкого смеха. Амберто поймал обрывок фразы: «...а потом я сказал ей, что её зелье пахнет, как помои тролля!».

— Они готовы, — Элира встала, поправив пояс с клинками. — А ты?

Тот кивнул, гладя пальцем шрам на плече. Боль ушла, но память осталась — как и пепельный привкус магии на языке. Сегодня им предстояло войти в логово Змеи. Туда, где тени прошлого сплетались с опасностью настоящего.

«Всего лишь сон», — повторил он про себя, надевая плащ. Но знал: граница между сном и явью тоньше лезвия. И каждый шаг в долину Змеи — это шаг в зеркало, где его собственная сила может стать монстром, которого не победить.

Таверна «Перекрёсток сов» дышала утром, как раненый зверь — хрипло, с перебоями. Аромат жареного бекона смешивался с запахом подгоревшего хлеба, а дым от очага, столетиями въевшийся в дубовые балки, витал призраками прошлых посиделок. Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь щели ставней, резали полумрак золотыми клинками, выхватывая из темноты лица посетителей: трактирщика с луковичным носом, старуху, торгующую сушёной рыбой, и пару наёмников, спорящих о цене на дварфийские клинки. Пылинки в лучах света кружились, как пепел сожжённых иллюзий, оседая на столе Амберто, где уже виднелись царапины от кинжалов и пятна засохшего пива.

Он спускался по лестнице, каждый скрип ступеней будто выкрикивал его грехи. «Вот здесь пьяный подмастерье уронил свечу», — шептало дерево под ногой. «А здесь контрабандист зарезал шпиона Дома Крысы», — скрипела следующая. На стене висел герб местного Серебряного Дома — Сова, вырезанная из чернёного железа, с глазами-сапфирами, следившими за каждым шагом.

Лориан уже занял лучший стол у окна, развалившись с нарочитой небрежностью аристократа. Его пальцы были в непрерывном движении, перекатывая серебряную монетку так, что блеск металла приковывал взгляд. Увидев чародея, он замер, и монета упала на стол с глухим звонком.

— Ну что, чародей, — голос Лориана был сладок, как вино с ядом, — как спалось? Или, может, не спалось вовсе? — Его взгляд скользнул к лестнице, где ещё теплел след от сапога Элиры, и ухмылка расползлась по лицу, как трещина по глазурированной керамике. — Опять кричал во сне? Неужели, совесть гложет?

— Совесть? Ты даже знаешь такое слово? — парировал Амберто, усаживаясь за стол. — Наверное, она из твоих пассий упоминала, когда выкидывала твои пожитки в окно?

Лориан приподнял бровь, явно не ожидавший ответа.

— Осторожнее, Соммерсет. Ещё пара таких реплик — и я решу, что у тебя проснулось чувство юмора. А это опасный симптом.

— Опасный симптом — когда утром нужду справлять больно, — буркнул здоровяк, сидящий напротив. — А то отвалиться может.

Он был погружён в созерцание кружки с мутным элем, как будто надеялся увидеть в нём судьбу мира. Ладони, размером с лопаты, обхватывали сосуд так, будто это был священный грааль, а не дешёвый хмельной суррогат. Лицо, обычно неподвижное как горная гряда, сейчас отражало меланхолию разбитого идола. К стене был прислонен внушительный боевой топор, настолько тяжелый, что чародей подозревал воина в родстве с ограми.

— Пиво на завтрак? — Амберто кивнул на кружку.

— Пиво — это как утренняя молитва, — прорычал Огонёк. — Только искреннее. И калорийнее. Ты бы тоже иногда молился, глядишь, магия бы не капризничала.

— Я попробовал, — вздохнул Амберто. — Тир сказал: «Разбирайся сам, это даже для меня - слишком».

Огонёк хрюкнул — это могло быть и смехом, и одобрением.

— А ты, малец, лучше расскажи, как там Элира, — он кивнул на лестницу, ведущую на второй этаж.

Амберто почувствовал, как жар поднимается от шеи к щекам. Он сел, нарочито громко передвинув скамью, и потянулся к хлебу.

— Прекрасно. Мы обсуждаем стратегию, тактику и распределение провизии. Очень продуктивно.

— Ага, — Лориан подпер подбородок рукой, изображая живейший интерес. — И много вы уже «распределили»?

— Лориан, — ровным голосом произнесла Элира, спускаясь по лестнице, — если ты сейчас не закроешь рот, я распределю твой язык по всей таверне.

— Угроза оружием — признак слабой аргументации, — заметил Лориан, но монету в руке всё-таки спрятал.

Элира присела за стол к остальным и развернула пергамент. Карта, испещрённая трещинами и пятнами, напоминала кожу древнего дракона — шрамы горных хребтов, синие вены рек, чёрная точка, словно пуля, застрявшая посреди южных предгорий. Имение Змеи. Чернила, некогда алые, выцвели до ржавого оттенка, словно сама история истекала здесь кровью.

— Наш путь — сюда, — ноготь Элиры, стремительный как жало скорпиона, вонзился в пергамент. Её голос разрезал тишину, как клинок рассекает паутину. — Золотой Дом Змеи. Один из Двенадцати Столпов, что держат Империю.

Лориан присвистнул, подбрасывая серебряную монету.

— Двенадцать Столпов... — протянул он, ловя монету. — Значит, там должно быть полно золота. Или костей. Или золотых костей, приправленных ядом. Всё как мы любим.

— Ты любишь только свои монеты, — заметил Огонёк.

— И свои кости в целости, — поправил Лориан. — Всё остальное — опционально.

Огонёк молча наклонился, и его тень, огромная и бесформенная, поглотила карту. Палец с обрубленным ногтем ткнул в болотистую зону у подножия гор:

— Здесь трясина. Гоблины. Тролли. Гниль.

— Оптимистичный список, — прокомментировал Лориан. — Если бы я писал некролог, начал бы с «погиб в окружении живописных болот».

— Гоблины — шелуха, — отрезала Элира. В её глазах, зелёных как мох на могильных плитах, вспыхнуло пламя свечи — крошечное, но упрямое. — В болотах Дома Змеи обитают куда худшие твари. Те, что помнят, как пахла кровь при основании Империи.

Чародей почувствовал, как по спине пробежали ледяные пальцы. Воздух наполнился горечью полыни и металлическим привкусом страха — то ли от пожелтевшего пергамента, то ли от магии, что пульсировала в его жилах, словно откликаясь на зов древних руин. Его пальцы сами потянулись к краю карты. Пергамент шершавил, как кожа рептилии, и на мгновение ему почудилось, что под пальцами шевелятся чешуйки.

— А еще сомнительные эксперименты, — пророкотал воин и сделал внушительный глоток.

— Какие эксперименты? — спросил чародей, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Элира медленно провела ладонью над картой, и тени зашевелились, будто ожившие чернила.

— По слухам, прадед нынешнего лорда хотел стать новым Творцом, — её слова падали, как камни в колодец. — Смешивал кровь магических тварей с человеческой, выращивал гибриды в подземных лабораториях. Говорят, он вывел существ, способных дышать ядом, и воинов, чьи кости были крепче стали. Но главное... — Она замолчала, давая каждому ощутить тяжесть паузы. — Он искал способ переписать саму природу. Сделать магию послушной, как гончая на цепи.

Лориан засмеялся, но смех его был сухим, как треск ломающихся рёбер:

— Значит, нас ждут милые зверушки с лишними глазами и аппетитом к плоти? Чудесно. Я всегда мечтал стать обедом для шестилапого уродца.

— Шестилапого? — переспросил Огонёк. — А почему именно шесть?

— Потому что четырёх — мало для приличного монстра, а восемь — это уже перебор. Шесть — золотая середина.

— Ты сейчас серьёзно обсуждаешь оптимальное количество лап у гипотетического чудовища? — осведомилась Элира, не поднимая глаз от карты.

— А ты предлагаешь обсуждать некромантию и генетику? — парировал Лориан. — Я человек простой: вижу лишнюю лапу — рублю, вижу золото — беру.

Амберто сглотнул. Перед глазами всплыли образы: лаборатории, залитые мертвенным светом гримуаров, колбы с бьющимися сердцами, стены, испещрённые рунами, которые жгут разум. Где-то там, под землёй, спали секреты, способные перевернуть Империю.

— Почему мы? — вырвалось у него. — Почему не Инквизиция? Или армия с огненными баллистами?

— Официально этого места не существует, — Элира свернула карту. — Дом Змеи выжгли его из хроник. Подчистую. Как раковую опухоль.

— Выжгли, значит, — протянул Лориан, поигрывая монетой. — А теперь спохватились? Классика.

— Три лунных цикла назад наследник получил сигнал.

— Сигнал? — Лориан приподнял бровь. — Ему там голуби почтовые прилетели? Или гадалка на картах раскинула? Так я и сам могу такой расклад набросать — закачаетесь. И ехать никуда не придётся.

Элира посмотрела на него. Без злости, без раздражения — просто посмотрела. Этого хватило. Лориан поперхнулся, спрятал монету и сделал вид, что изучает потолок.

— Сигнальный артефакт, — ровно продолжила Элира. — Кто-то проник в поместье. И это была не белка.

Пауза повисла в воздухе, густая и тяжёлая.

— Дом Змеи хочет, чтобы мы проверили, что там случилось. И забрали документы. Ценные, судя по тому, сколько они предлагают. — Она обвела взглядом сидящих за столом. — А мы… мы умеем молчать. И исчезать, когда надо.

— Исчезать я умею, — пробормотал Амберто. — Из академии исчез, из дома исчез, из приличного общества исчез. Осталось исчезнуть из этого мира — и будет полный комплект.

— Рано, — Огонёк хлопнул его по плечу так, что едва не сбил со скамьи. — Ты нам ещё нужен. Для провизии.

— Для провизии? — возмутился Амберто.

— Ну да. Провизию нести, ловушки разминировать, монстров отвлекать. Классический набор.

— Спасибо, утешил.

— Всегда пожалуйста.

Огонёк выпрямился, и его суставы хрустнули, как ветви под сапогом дровосека.

— Когда выступаем?

— Сейчас. — Элира швырнула свёрток в сумку. — И помните: каждая тень там может быть врагом. Каждая стена — ловушкой. Каждый вздох — последним.

Лориан вскочил, как марионетка, чьи нити дёрнул невидимый кукловод. Огонёк допил пиво, шумно выдохнув, словно завершая ритуал. Амберто кивнул, сжимая ладони, чтобы скрыть дрожь. Его магия зашевелилась, как змея под камнем, учуявшая добычу. Он поймал взгляд Лориана — тот ухмыльнулся, обнажив клык.

— Не смотри на меня так, Соммерсет. Я в зеркало каждое утро смотрю — и то меньше пугаюсь.

За окном прокричала ворона. Её голос, похожий на скрип ржавых ворот, разрезал тишину. Заклинатель вздрогнул.

— Не бойся, — шепнула Элира, и её дыхание пахнуло мятой и железом. — Страх убьёт вернее любого клинка.

Лориан щёлкнул языком, разглядывая свой кинжал:

— Ну что? Я сегодня точно умирать не собираюсь — ни от гоблинов, ни от шестилапых чудищ. Скорее уж сам на их могиле спляшу.

Огонёк хрипло засмеялся, поправляя двуручный топор на перевязи:

— Танцуй один. Я буду рубить.

— Классическое цирковое выступление, — вздохнул Амберто. — Лориан танцует, Огонёк рубит, Элира командует, а я… я, видимо, массовка.

— В массовке тоже платят, — парировал Лориан. — Так что не ной.

Амберто закрыл глаза. В темноте вспыхнули образы ночного кошмара: аудитория в огне, лица однокурсников, искажённые ужасом. Но где-то в глубине души, в самой тёмной её щели, шевелилось любопытство. Что, если в тех лабораториях он найдёт ответ? Ключ к контролю над своей силой?

— Или просто эффектно погибну, — пробормотал он себе под нос.

— Что? — переспросила Элира.

— Ничего. Уже иду.

Элира распахнула дверь, и солнечный свет хлынул внутрь, ослепительный и беспощадный. Ветер донёс запах грозы — предвестник бури, что собиралась над долиной Змеи.

— Вперёд, — сказала Элира, и это не было приказом. Это был приговор.

Амберто вышел из таверны, и мир поглотил его, как капля росы в пасти пустыни. Утренний туман висел над дорогой, переплетаясь с дымом из печных труб, создавая иллюзию дыма после великого пожара. Солнце, словно робкий путник, цеплялось за горизонт, бросая длинные тени, которые обвивали его ноги, как цепи забытых клятв. Каждый шаг к конюшне отзывался эхом в груди — будто под сапогами хрустели не камни, а осколки его прежней жизни.

Магия.

Она жила в нём не как дар, а как чужеродное существо — извивалась под кожей, шептала на языке углей и пепла, пировала на его страхах. В академии учили, что магия — это мост между волей и материей. Для Амберто же она была лесным пожаром, пожиравшим мосты, чтобы никто не смог его догнать. Пламя, которое он не смел назвать своим, но которое сжигало всё на пути: учебники, дружбу, надежды.

«Ваша сила — инструмент, а не хозяин», — говорил мастер заклинаний, чьё лицо стёрлось в памяти, как надпись на ветхом надгробии.

— Инструменты не смеются по ночам, — пробормотал Амберто, останавливаясь у плетня. — И не требуют «освободи меня». А моя — требует.

Воздуха в лёгких становилось всё меньше, словно кто-то невидимый сдавливал грудь. Кровь стучала в висках тяжёлым молотом, и мир вокруг начал терять чёткость, расплываясь в мутном мареве.

— Очередной приступ? — Голос Элиры разрезал тишину, как нож пергамент. Она подошла неслышно — только доспехи тихо звякнули, словно ветер играл с цепями призрака. — Дыши, как я тебя учила. Медленно. Глубоко.

Амберто вцепился в шершавую поверхность забора — пальцы побелели, но дерево было единственной реальной опорой в этом ускользающем мире. Он сделал вдох. Потом ещё один. И ещё.

Элира стояла рядом, вполоборота, не мешая, но и не уходя. Просто была. И этого хватало.

— Я видела, как ты смотришь на свои руки. Будто ждёшь, что они обрастут чешуёй.

— Чешуя была бы милосерднее. — Он ткнул себя кулаком в грудь. — Её можно соскоблить.

(продолжение в комментариях)

— А у тебя есть даже такой опыт? — осведомился Амберто.

— К счастью, нет. Но я предпочитаю профилактику.

— Профилактику чего?

— Неприятностей, — Лориан пожал плечами. — И венерических заболеваний.

Огонёк фыркнул, поправляя топор за спиной. Лезвие издало глухой звон.

— Твои шутки стары, как эти камни, — проворчал он, кивнув на мегалиты, торчащие из земли, словно пальцы мертвеца. — И пахнут так же.

— Зато работают, — Лориан щёлкнул языком, словно пробуя воздух на вкус. — Наш юный маг уже не бледнее лунного света.

Заклинатель промолчал, сжимая в кармане амулет с гербом Дома Сокола. Металл жёг ладонь, но боль была якорем, удерживающим его в реальности. Его взгляд скользнул к Элире, возглавлявшей отряд. Её спина, прямая как клинок, казалась высеченной из гранита — ни тени сомнения, ни намёка на усталость. Рыжие пряди, выбившиеся из бронзового шлема, горели в солнечных лучах, как языки пламени на погребальном костре.

Прогалина меж холмов разверзлась перед ними внезапно — ковёр из пожухлой полыни и колючего репейника, прошитый серебряными нитями пересохших ручьёв. Вдали, за полосой чахлых берёз, колыхался туман над болотами — серо-зелёная пелена, словно дыхание спящего левиафана. Ощутимо потеплело, а ветер донёс запах гниющего тростника и кислой плесени.

— Гоблины близко, — проворчал Огонёк, его ноздри вздрогнули. — Воняют, как дохлая крыса в дождевой бочке.

— Ты уверен, что это именно гоблины? — уточнил Лориан, морща нос. — Может, это просто твои носки?

— Мои носки прошли со мной три кампании и ни разу не подвели, — Огонёк погладил голенище сапога.

— В отличие от твоего обоняния, — парировал Лориан.

Элира кивнула, не замедляя хода. Её конь, вороной жеребец с глазами цвета воронёной стали, ступал уверенно, словно знал дорогу.

— Они не рискнут, если не почуют страх.

Страх. Чародей сглотнул ком, подступивший к горлу. Его ладони вспотели, и магия ответила — волной жара, пробежавшей от копчика до затылка. Он представил, как пламя вырывается из пальцев.

— Только без фейерверков, ладно? — бросил Лориан через плечо. — Мы здесь не для праздничного шествия.

— А жаль, — вздохнул Амберто. — Фейерверки я умею. Это единственное, чему я научился в академии перед отчислением.

— Твой фейерверк недавно разметал костер и чуть не поджог мне жопу, — заржал Огонёк так, что Конь Амберто заинтересовано скосил взгляд в поисках собрата. — Если на нас выскочит гоблин, просто представь, что он — дрова.

К полудню они добрались до опушки, где лес вставал неприступной  стеной. Древние сосны тянулись к небу в коре, потрескавшейся, как старая драконья чешуя; ели хмурились колючими ветвями, не сулящими путникам  ничего доброго. Между стволами шевелились тени, складываясь в очертания  бегущих фигур, а сквозь густое переплетение ветвей прорывались крики  невидимых птиц — предостережение или насмешка на неведомом языке.

— Здесь, — Элира указала на едва заметную тропу, заросшую папоротниками, чьи листья сверкали ядовитой зеленью. — Через чащобу — два часа вместо шести.

Огонёк нахмурился, и его шрам на щеке натянулся, как тетива:

— И в десять раз ближе к Стране Теней.

— Звучит как ярмарочный аттракцион, — заметил Лориан. — Вход бесплатный, выход — как получится. Зато меньше трястись в седле, мне нравится.

— Тебе всё нравится, где можно срезать углы, — проворчал Огонёк.

Они въехали под сень крон, и мир погрузился в зелёный сумрак. Лес сомкнулся над ними зелёным шатром, и мир сразу стал тише, глуше, словно кто-то накрыл его тяжёлым одеялом. Солнечные лучи пробивались сквозь кроны редкими косыми полосами, и в каждой такой полосе танцевала золотая пыльца. Воздух стал густым, наполненным ароматом смолы и грибной сырости. Стволы деревьев, покрытые мхом, напоминали спящих великанов, а корни, выпирающие из земли, сплетались в руны, которые Амберто инстинктивно старался не разглядывать. Его магия зашевелилась, потянувшись к древним корням, к чёрным водам, что струились где-то в подземных пещерах.

— Глядите в оба, — бросила Элира, и её голос прозвучал приглушённо, будто лес высасывал звуки, как губка влагу.

Амберто ехал, позволив Коню самому выбирать дорогу и вглядываясь в лесные тени. Жеребец шёл уверенно, лишь изредка прядал ушами, прислушиваясь к лесным шорохам.

— Когда мы в последний раз нормально ели? — спросил вдруг Огонёк, нарушая тишину.

— Что, пиво вместо завтрака уже не кажется столь хорошим выбором? — ответил Амберто.

— Я не про таверну. Я про нормальную еду. С мясом.

— В меню было мясо.

— Это была подошва, прикидывающаяся мясом. Я такие сапоги в армии носил — и то вкуснее были.

— В армии кормили нормально?

— В армии кормили так, что через месяц любой трактирный повар казался гением. Но подошву мы не ели даже там.

Лориан, ехавший сзади, фыркнул.

— У тебя слишком высокие стандарты, воин. В походе главное — калории, а не вкус.

— Калории из подмёток не усваиваются, — огрызнулся Огонёк. — Я проверял.

Амберто вздохнул и полез в седельную сумку. Нащупал краюху хлеба, завёрнутую в чистое полотенце, отломил половину и протянул Огоньку.

— Держи. Без мяса, но свежий.

Воин принял хлеб, повертел в руках, откусил — и блаженно прикрыл глаза.

— Это уже лучше. Есть надежда, что ты не дашь нам умереть с голоду.

— Я стараюсь, — Амберто убрал остатки хлеба обратно.

Внезапно конь чародея вздрогнул, захрапел и встал как вкопанный. Из зарослей папоротника метнулась тень — низкая, стремительная, с глазами-углями. Гоблин, покрытый струпьями и бляшками грязи, зашипел, размахивая кинжалом из заточенной берцовой кости. Нож со свистом рассек воздух и вонзился ему в горло, прежде чем заклинатель успел среагировать.

— Слабину не учуял, — усмехнулся Лориан, спешиваясь и тщательно вытирая лезвие о чистую тряпицу. Его пальцы, унизанные перстнями, дрогнули — единственное, что выдавало недавнее напряжение. — Видать, не его день.

— Или просто с голодухи, — Амберто кивнул на тощее тело у копыт своего коня. — Глянь, одни рёбра. Может, его жизнь тоже не сахар.

Лориан поднял бровь, убирая тряпицу в карман:

— Ты сейчас серьёзно? Защищаешь того, кто только что целился тебе в печень? Может, и с ним нужно было краюхой поделиться?

— Я просто к тому, что у всех бывают плохие дни.

— У тебя они каждый день, и ничего, — живёшь, — парировал Лориан, окидывая чародея насмешливым взглядом. — Так что не бери в голову. Этому уже всё равно.

Элира двинулась дальше, не оглядываясь. Но теперь тишина стала еще напряжённее, как струна перед разрывом. Лес затаил дыхание. Даже магия чародея замерла, прислушиваясь к шепоту корней, к скрипу вековых сучьев.

Они ехали молча, пока деревья не расступились, открывая поляну. Посреди неё стояло имение Змеи — монумент падшей гордыни.

Стены, некогда белоснежные, почернели, словно их окунули в чернила вечности. Окна зияли пустотой, как глазницы черепа. Крыша, некогда украшенная змеиными головами, частично обрушилась, и сквозь дыры виднелось небо — холодное, безразличное. Ржавые решётки на окнах скрипели на ветру, напевая погребальную песню.

— Очаровательное местечко, — прокомментировал Лориан, оглядывая почерневшие стены. — В книге «Сто самых негостеприимных мест Империи» оно заняло бы... ну, скажем, двадцатое место. С конца.

— Почему с конца? — удивился Амберто.

— Ну, надо же оставить место для обжитых особняков, застенков Инквизиции, Императорского дворца...

— Академии, — тихо добавил чародей и сжал поводья так, что костяшки побелели.

Его магия заметалась под кожей, как птица, почуявшая приближение кошки. Что-то там, в глубине руин, определённо проснулось. И, кажется, совсем не собиралось снова ложиться.

— Надеюсь, оно ждало не нас, — пробормотал Амберто, вглядываясь в тёмные провалы окон. — А то мы с пустыми руками.

— У меня есть бутылка, — сообщил Лориан, похлопав по седельной сумке. — Но это на крайний случай.

— Какой именно?

— Ну, например, когда вас сожрут — я выпью за упокой.

— А если сожрут тебя? — подал голос Огонёк.

Лориан задумался на секунду.

— Тогда, видимо, не выпью.

Имение Змеи встретило их гробовым безмолвием, словно сама смерть притаилась за его стенами. Воздух стоял неподвижный, тяжёлый, пропитанный запахом плесени и тления. Стены, покрытые паутиной трещин, напоминали кожу древнего ящера, застывшего в агонии. Каждый кирпич дышал историей распада — чёрные подтёки на камнях складывались в узоры, похожие на руны проклятий. Окна, лишённые стёкол, зияли пустотой, но за ними не шевелилась даже тень. Лишь ветер, пробираясь сквозь щели, насвистывал похоронный марш.

Элира толкнула массивную дубовую дверь, и скрип петель эхом прокатился по холлу, будто здание вздохнуло после векового сна. Паркет, некогда инкрустированный серебряными змеями, теперь проваливался под ногами, обнажая чёрную, маслянистую землю. На стенах висели портреты с выжженными лицами — пустые холсты, обрамлённые позолотой, словно сама тьма стёрла память о тех, кто когда-то правил здесь. В углах клубились тени, принимая формы скрюченных фигур, но стоило приблизиться — они рассыпались в пыль.

— Ничего живого, — пробормотал Огонёк, но его пальцы сжали топор так, что костяшки побелели.

— Ничего живого, — эхом отозвался Амберто. — Кроме нас. И того, что смотрит на нас из стен.

— Ты это специально? — осведомился Лориан.

— Что именно?

— Нагнетаешь атмосферу.

— Она сама нагнетается.

Лориан щёлкнул языком, осматривая зал с театральным разочарованием. Его кинжалы, украшенные гравировкой в виде спиралей, блеснули в тусклом свете:

— Тишина — лучший аккомпанемент для засад. Здесь даже мыши боятся скрипеть.

— Мыши умные, — заметил Амберто. — Мыши не лезут в проклятые особняки.

— А мы, значит, глупые?

— Мы наёмники. Это профессиональное.

Заклинатель прикоснулся к стене. Камень был холодным и мёртвым, но под пальцами пульсировала едва уловимая вибрация — словно где-то в глубине здания билось сердце, заточённое в каменный саркофаг. Магия. Не та, что бурлила в нём, дикая и необузданная, а древняя, угасающая, как угли костра, оставленного на растерзание ветру. Она звала, манила обрывками забытых заклинаний.

— Не поддавайся, — шепнул он себе. — Это просто старые стены.

— Ты что-то сказал? — обернулся Огонёк.

— Ничего. Размышляю вслух.

Они продвигались осторожно, фонарь Элиры вырывал из тьмы обломки былого величия: разбитые алхимические реторты, из которых сочилась чёрная смола, книги с вырванными страницами, чьи обложки шевелились, будто пытаясь сомкнуться, клетки с истлевшими костями, застрявшими в позах вечного бегства. Всё говорило о бегстве, но не о смерти — словно обитатели имения испарились в одночасье, оставив за собой лишь эхо паники.

— Сюда, — Элира указала на лестницу, ведущую вниз. Её ступени, некогда покрытые багровым ковром, теперь были усыпаны осколками стекла, хрустевшими под сапогами, как кости под прессом времени.

Но прежде чем они успели ступить на первую ступень, сверху донёсся грохот — глухой удар, словно гигантский молот врезался в наковальню, затем приглушённый голос, переходящий в ругань, и звон металла, режущий тишину.

— Не одни, — прошептал Лориан, и его пальцы заплясали по рукоятям кинжалов.

Огонёк прижался к стене, его ноздри вздрогнули, втягивая воздух, пропитанный пылью и опасностью:

— Чужие. Не гоблины. Кровь... старая кровь и железо.

— «Старая кровь и железо», — повторил Лориан. — Звучит как название дешёвого романа.

— В Столице такие любят, — добавил Амберто.

— Заткнитесь оба, — прошипела Элира.

Она погасила фонарь, и тьма сомкнулась вокруг, густая как смола. Внезапно они увидели — сквозь щели в полу этажом выше пробивался тусклый свет. Тени метались за потрескавшимися досками, искажённые и угловатые, как куклы, попавшие в лапы безумия. Голоса, приглушённые, но яростные, доносились сверху:

— Ищи быстрее! Здесь должен быть...

— Мародеры. Или конкуренты, — сказала Элира без эмоций, но её рука легла на рукоять меча. — Наследник Змеи не был оригинален, нанимая нас. Видимо, разослал приглашения полудюжине таких же отчаянных душ.

Чародей почувствовал, как магия в нём заволновалась, реагируя на близость чужого дара. Кто-то там, наверху, нёс в себе искру — колючую, холодную, с неуловимым привкусом ночного ледяного ветра и... хвои.

— Обойдём? — предложил Огонёк, но Элира уже шла на звук, как волчица, учуявшая раненую добычу. Её шаги были бесшумны.

Они поднялись по чёрной лестнице, каждый шаг — риск. Дверь в бальный зал была приоткрыта, и сквозь щель лился дрожащий свет факелов. Внутри копошились четверо: двое обыскивали резной шкаф с ящиками, выдранными, как зубы у мертвеца, третий — коренастый мужчина с топором за поясом — рылся в сундуке, разбрасывая обрывки шёлков и пергаментов. Четвёртый, тощий и нервный, стоял на страже, его глаза бегали по комнате, как испуганные мыши.

— Ищем одно и то же, — громко сказала Элира, переступая порог. Её голос прозвучал холодно и чётко, как удар меча по льду.

Мародеры вздрогнули. Тощий выронил факел, и пламя заплясало по полу, выхватывая из темноты их лица — обветренные, в шрамах и копоти, с глазами, в которых жадность мешалась со страхом.

— Катитесь к чёрту! — зарычал коренастый, выхватывая топор. Один из его  подручных наставил на Элиру арбалет. — Мы первые сюда пришли! Это наша  добыча!

— Первые? — Лориан рассмеялся, крутя серебряную монету между пальцев. Блеск металла на миг ослепил главаря. — Вы в курсе, что в нашем деле это работает не совсем так?

— А как это работает? — тихо спросил Амберто.

— Обычно побеждает тот, у кого больше клинков, — пояснил Лориан. — Или меньше совести.

Напряжение повисло в воздухе густым смогом. Амберто почувствовал, как магия закипает под кожей — ей нравился этот запах страха и адреналина. Ладони вспотели.

— Уходите, — коротко сказала Элира. Меч в её руке не дрогнул, лезвие замерло в дюйме от горла застывшего в ступоре тощего.

Факел на полу догорал, искра перекинулась на тряпьё — пламя вспыхнуло ярче, осветив комнату.

Коренастый попятился, заслоняясь топором. Палец его товарища дрогнул на спусковом крючке — Лориан едва успел метнуться в сторону. Стрела впилась в портрет с выжженным лицом.

Комната взорвалась движением. Элира точным ударом отправила тощего в нокаут. Огонёк, рыча, как загнанный медведь, схлестнулся с коренастым — клинки скрежетали, высекая искры, что падали на пол огненными слезами. Амберто отступил к стене, пытаясь сосредоточиться, но сквозь грохот боя пробивался другой звук. Жалобный скрип, переходящий в тихий треск — будто само здание стонало под их весом.

Пол под ногами дрогнул. Балки, прогнившие за века, затрещали, как кости старика, ломаемые невидимой силой. Элира крикнула «Назад!», но было поздно.

С грохотом, похожим на смех демона, часть пола провалилась. Доски разлетелись в щепки, ковры — в клочья, а люди — в бесформенные тени, летящие вниз. Амберто успел вцепиться в обрывок шпалеры, но ветхая ткань лопнула, как паутина. Он полетел в чёрную пасть подземелья, где воздух пах сыростью и ржавым железом.

— Какая глупая смерть, — промелькнуло в голове. — Отец был бы разочарован. Вновь.

Имение Змеи сомкнуло пасть, вновь погружаясь в многолетний сон.

Он очнулся от собственного стона. Время здесь, в чреве подземелья, текло иначе — густое, тягучее, как смола, застывающая в темноте. Где-то рядом монотонно капала вода, отсчитывая секунды, возможно, последние.

Заклинатель лежал, чувствуя, как камни врезаются в спину, выдавливая воздух из лёгких, замещая его пылью веков. Несколько мгновений он просто смотрел в темноту, прежде чем взгляд сфокусировался на нависшей громаде — бывших перекрытиях, балках и стропилах, застывших в таком шатком равновесии, что казалось: одно дуновение сквозняка — и многотонный груз обрушится, похоронив их всех окончательно.

Холодный пот стекал по виску, смешиваясь с кровью. Амберто повернул голову, и осколок стекла впился в щёку.

— Очередной шрам, — подумал он равнодушно. — Наставник бы гордился. Хоть чему-то я научился — падать.

Из тьмы выплыла фигура, сгорбленная, но не сломленная. Огонёк шагнул в луч света, пробившийся сквозь трещину в своде. Его лицо, изрезанное шрамами и копотью, напоминало карту забытых сражений. Правая рука висела неестественно, словно марионетка с порванными нитями.

— Живой, — проворчал он, вытирая кровь с подбородка тыльной стороной ладони. — Не празднуем, но дышим.

— Не празднуем, — согласился Амберто.

— Лориана не видел? — Огонёк огляделся.

— Нет. — Амберто приподнялся, морщась от боли в рёбрах. — Может, зацепился за что-нибудь наверху?

— Или упал в другой провал.

— Или просто сбежал при первой возможности.

— Тоже вариант. — Огонёк сплюнул кровь. — С него станется.

Третий выживший — мародёр в рваном плаще, что не участвовал в схватке — застонал, прижимая окровавленную руку к груди. Его пальцы сжимали посох из чёрного дерева с резными рунами, будто это единственная нить, связывающая его с жизнью. Но глаза, глаза оставались спокойными, холодно изучая лица тех, кто ещё минуту назад был готов отправить их обладателя на тот свет.

— Элира! — крикнул чародей снова, и имя раскатилось по коридорам, как погребальный колокол.

Ответом стала тишина.

Огонёк отвернулся, его ладонь сжала рукоять топора, оставляя на металле отпечатки ярости.

— Я видел, как она упала. — Голос воина звучал глухо. — Там, где балка рухнула...

Он не договорил, но жест в сторону груды камней сказал всё.

Амберто взобрался по обломкам, каждый камень под ногами скрипел, словно плакал. И там, под аркой из искорёженных балок, лежала Элира. Стальной шип, торчащий из её груди, сверкал неестественно ярко, будто сама смерть решила украсить свой трофей. Рыжие волосы, всегда собранные в тугую косу, рассыпались по камням, как языки пламени, погасшие в кромешной тьме. Её лицо, бледное и безмятежное, казалось спящим, но капля крови, застывшая в уголке губ, превращала покой в насмешку.

Амберто опустился на колени. Пальцы сами потянулись к её лицу, но замерли в воздухе, не смея коснуться холодной кожи.

— Она... — начал он и замолчал.

— Мертва, — закончил Огонёк, подходя ближе. Голос его звучал ровно, только желваки ходили на скулах. — Болт от баллисты. Пробил насквозь. Мгновенная смерть.

— Откуда здесь баллиста?

— Оттуда же, откуда всё остальное дерьмо. — Воин пнул обломок механизма, валявшийся рядом. — Дом Змеи готовился к осаде. Или к войне.

Амберто снял с плеча Элиры сумку. Кожа под пальцами была холодной, как мрамор алтаря, на котором приносят жертвы. Внутри — бинты, запасная рубаха, пахнущая лавандой (её любимый аромат), мешок сухарей, фляга с водой, отливающая серебром в свете факела. Пустяки, ставшие реликвиями. Он сжал флягу так, будто пытался выжать из неё время, вернуть его вспять, а затем медленно открыл. Вода была чистой, холодной, отдавала мятой — Элира всегда добавляла мяту, чтобы отбить привкус старого металла. Амберто сделал глоток, потом ещё один. Вкус её заботы, запертый в маленьком сосуде.

— Она говорила, что воду нужно пить медленно, — сказал он, ни к кому не обращаясь. — Иначе жажда только усилится.

Огонёк резко выдернул из плеча обломок щебня и поднял голову:

— Она много чего говорила. Иногда даже полезное.

— Она говорила, что я слишком много думаю.

— Ты и правда много думаешь.

— А ещё говорила, что это нормально. Что магия требует размышлений, а не только интуиции.

— И как, помогает?

Амберто не нашёлся с ответом. В наступившей тишине было слышно только мерное капанье воды где-то в глубине подземелья. Спустя долгую минуту он нашёл в себе силы закрыть флягу и убрать её обратно в сумку. Лавандовый запах ещё держался на пальцах.

Рука сама собой скользнула к шраму на левом запястье — тонкой белой полоске, оставшейся после первой недели в отряде.

«Ещё раз».

Голос Элиры звучал в памяти так же отчётливо, как в тот вечер. Она сидела на перевёрнутом ящике в углу конюшни, скрестив руки, и смотрела на него без тени сочувствия. На дощатом столе перед ним стояла свеча — дешёвая, сальная, с чёрным обгоревшим фитилём.

«Я не могу», — сказал он тогда, растирая пальцы, которые отказывались зажигать даже искру.

«Можешь. Просто боишься». Она не повышала голоса. Никогда не повышала. «Страх сжигает волю быстрее, чем магия — пальцы. Зажги свечу».

Час. Два. Три.

Фитиль дымил, свеча упрямо не хотела гореть. Амберто сбил пальцы до крови о кресало, пытаясь зажечь её по-человечески, и ненавидел себя, и ненавидел её, и ненавидел эту чёртову свечу.

На четвёртом часе фитиль вспыхнул.

Не искра, не взрыв — ровное, спокойное пламя, которое даже не дрожало. Элира подошла, прищурилась, словно проверяя подлинность, и коротко кивнула.

«Видишь? Не магия — воля».

Она вышла, даже не обернувшись. А он сидел и смотрел, как оплывает свеча, пока та не сгорела дотла.

С тех пор Амберто носил этот шрам как напоминание: магия не прощает слабости. Но Элира… Элира верила, что воля сильнее.

«Надеюсь, ты была права».

Огонёк перевязывал рану на предплечье, разорванную осколком. Его движения были резкими, словно боль можно было отсечь, как лишнюю ветвь. Мародёр наблюдал, привалившись к стене. Его глаза, полуприкрытые веками, скользили по сумке Элиры, но он хранил молчание.

Чародей протянул флягу Огоньку. Тот сделал глоток, поморщился.

— Элира любила добавлять мяту. — Он вернул флягу. — Говорила, что от колодезной воды зубы портятся.

— Помню.

— Ты не виноват.

— Я знаю.

— Правда знаешь или просто говоришь?

Амберто посмотрел на свои руки. Розовые искры всё ещё мерцали под кожей, но он сжал кулаки, и они погасли.

— Знаю. Но легче от этого не становится.

— Станет. — Огонёк встал, опираясь на стену. — Со временем. Или с выпивкой. Обычно помогает и то, и другое.

— Хватит смертей на сегодня, — сказал Амберто, пряча флягу в сумку. — Выберемся вместе. Или сдохнем.

Он протянул руку незнакомцу. Тот посмотрел на неё, потом на Амберто, и молча кивнул. Пальцы сомкнулись в ответном рукопожатии — твёрдом, без колебаний. Ладонь была шершавой, как кора мёртвого дерева, но под кожей ещё пульсировало тепло.

— Странно, — подумал Амберто. — В нём есть что-то... знакомое?

Огонёк фыркнул, проверяя лезвие топора, и кивнул на зарешеченный выход:

— Похоже, местные и раньше не отличались гостеприимством. Интересно, эти замки ещё можно открыть или придётся ломать?

Незнакомец подошёл к решётке, за которой уходил в темноту широкий коридор. Присел на корточки перед проржавевшим замком, достал отмычки. Посох с резными рунами прислонил к стене — символы слабо мерцали в полумраке.

Топор Огонька взметнулся вверх, целясь в спину.

Амберто даже не подумал — магия сработала быстрее разума. Розовая вспышка рванулась из ладони, ударила Огонька в запястье. Топор дрогнул, лезвие прошло по касательной, рассекая плащ, кожаный доспех и оставляя на боку глубокую рану.

— Ты чего, чёртов школяр?! — Огонёк выругался, встряхивая онемевшей рукой. — Тут тебе не академия, тут... какое на хрен перемирие?! Из-за таких, как он, Элира...

Но чародей уже не слушал. Свет факела выхватил лицо мародёра — и сердце пропустило удар.

Скулы, как у отца. Нос с горбинкой, как на портрете в библиотеке. Глаза — серые, как зимнее небо — глаза матери.

— Хельм? — запретное в семье имя сорвалось шёпотом.

Мародёр замер. Пальцы разжались, и отмычки с глухим звоном упали на камень.

— Маленький Амберто... — голос звучал хрипло, будто десятилетиями не использовался для слов.

— Маленький? — Огонёк уставился на них, забыв про рану. — Да он чуть ли не выше тебя. И вообще, какие «маленькие»? Вы знакомы?

— Брат, — коротко сказал Амберто. — Мой старший брат.

— Брат? — Огонёк опустил топор. — Вот уж Тир постарался с шуткой. Ладно, пусть пока живёт.

Толстый палец ткнул незнакомца в грудь — беззлобно, но весомо.

— Я слежу за тобой, понял? Одна ошибка — и мой топор закончит то, что начал.

Амберто шагнул вперёд, игнорируя боль в рёбрах.

— Хельм... — Заклинатель протянул руку, но не коснулся плеча брата. Пальцы замерли в воздухе, будто боялись развеять мираж. — Отец говорил, ты погиб. Ушёл в лес и не вернулся...

— Он хотел бы, чтобы это было правдой, — Хельм оскалился, обнажая зубы, жёлтые, как пергамент старых свитков. — Но жизнь научила меня выживать.

— Выживать, — повторил Амберто, глядя, как брат прижимает травы к ране Огонька. — Это у нас семейное?

— Похоже на то.

Он наблюдал, как Хельм прижал травы к ране. Кровь замедлила течение, словно подчиняясь невидимой силе. Брат стянул грязную повязку с руки и туго обмотал рану, его движения были точными, будто отточенными годами скитаний.

— Ты... как ты это делаешь? — спросил Амберто.

— Болотная мята, кора ивняка, — Хельм избегал взгляда. — Учись у природы, и она даст больше, чем все твои учебники.

— Природа дала мне магию, которая взрывает всё вокруг, — вздохнул Амберто. — Спасибо, природа, ты щедра.

— Значит, неправильно учился.

— В академии такому не учат.

— В академиях вообще мало чему полезному учат.

— Спорить не буду.

Но Амберто не отступал. Он видел, как дрожь в руках брата утихла, как бледность сменилась румянцем. Слишком быстро. Слишком неестественно.

— Отец говорил, ты исчез после ссоры с ним, — настаивал он. — Ты что, подался к травникам?

Хельм резко встал, отбрасывая остатки повязки. Голос его стал жёстким, как камень:

— Он назвал это ссорой? Он просто решил, что имеет право выбирать за меня мой путь. А я с ним не согласился.

— Настолько, что для семьи стал мёртв? — тихо спросил Амберто. — А мама?

Хельм на мгновение замялся, и в его глазах мелькнуло что-то живое, почти уязвимое.

— По ней я скучал. Больше всего.

Огонёк, уже перевязанный, поднялся и, не обращая внимания на боль в боку, подошёл к решётке. Упёрся ногой в ржавый металл, дёрнул — замок с хрустом поддался.

— Семейные разборки оставьте крысам, — буркнул он, распахивая проход. — Если не хотите остаться тут навечно.

Хельм поднялся, его движения были точными, как у зверя, научившегося  жить с капканом на лапе. Шрамы и отметины на спине, переплетённые в  причудливые узоры, рассказывали истории: нож в переулке, удары кнута,  ожоги от палящего солнца.

Амберто кивнул на сумку Элиры:
— Всё, что осталось, — используем. Она бы...

— Она бы сказала: «Не стойте столбом, идиоты», — закончил за него Огонёк. — И была бы права.

— Двигаем, — сказал он и первым шагнул в темноту.

Тени в свете факела плясали на стенах — то гигантские и зловещие, то сжимающиеся до размеров испуганного мальчишки. Где-то впереди, как они надеялись, ждал выход. А позади, в чёрной пасти коридора, остались лишь каменная груда и рыжие волосы, рассыпанные по камням, как погасшее пламя.

— Почему не вернулся? — спросил чародей, не оборачиваясь.

— Дом — тоже клетка, — ответил Хельм, и в его голосе зазвучала мелодия старой боли. — Даже с золотыми прутьями.

— У нас в Доме Сокола прутья были серебряные

Группа продвигалась по извилистым коридорам катакомб, выдолбленным в толще древних пещер. Стены, покрытые слизью и паутиной, хранили следы спешки строителей — то ли случайно наткнувшихся на эту бездну, то ли возводивших особняк как гигантскую крышку, скрывающую вход в преисподнюю. Складские помещения с рассыпавшимися ящиками, кельи с истлевшими соломенными матрасами, ржавые водостоки, забитые костями — всё сливалось в монотонный ритм подземного лабиринта.

Они шли молча, каждый погружённый в свои мысли, держась центральной артерии — ответвления могли затянуть в ловушки, из которых нет возврата. Амберто считал шаги. Отвлекающий манёвр, которому научился ещё в академии, когда нужно было успокоиться перед экзаменом. Двести тридцать один. Двести тридцать два.

— Ты чего бормочешь? — спросил Хельм.

Амберто споткнулся мысленно. «Брат». Слово всё ещё не укладывалось в голове.

— Считаю шаги.

— Зачем?

— Чтобы не думать. — Пауза. — О том, что мы только что... похоронили Элиру.

Хельм замедлил шаг, поравнялся с ним.

— Помогает?

— Нет. Но отвлекает.

— Я считаю листья, — вдруг сказал Хельм. — Когда не могу уснуть.

— В лесу?

— В лесу — деревья. В городе — трещины на потолке.

Амберто почти улыбнулся.

— И много насчитал?

— Шесть тысяч двести четырнадцать. Потом сбиваюсь и начинаю заново.

— Шесть тысяч? — Амберто покосился на брата. — Ты давно не спишь?

— Давно.

Они снова замолчали, но молчание стало другим. Менее тяжёлым. Почти уютным.

— Мы странная семья, — сказал Амберто.

— Все семьи странные. Просто не все это показывают.

— Отец бы сказал, что мы позорим Дом Сокола.

Хельм хмыкнул — невесело, но без прежней горечи.

— Отец много чего говорит. Это не значит, что он прав.

Амберто вдруг поймал себя на мысли, что этот заросший, покрытый шрамами бродяга, шагающий рядом в полумраке подземелья, и правда его брат. Тот самый, кого он помнил безбородым юнцом, читающим странные книги и пропадающим в лесу.

И почему-то от этой мысли стало чуть легче дышать.

(продолжение в комментариях)

Время здесь не просто прошло — оно устроило пиршество распада. Паркет, некогда звонкий под каблуками аристократов, теперь скрипел, как кости старика, тщетно пытающегося вспомнить молодость. На стенах, где когда-то цвели фрески с садами Гесперид, плесень выткала болотные ковры. А двери, вырванные с корнем из петель, висели под неестественными углами — словно сломанные крылья ангелов, низвергнутых в ад.

Но главным палачом оказался не вековой тлен — ярость. Мебель, изрубленная топорами, напоминала растерзанных манекенов: кто-то в слепой ярости крушил всё подряд, будто пытался уничтожить само эхо роскоши. Зеркала, разбитые вдребезги, отражали теперь лишь осколки тьмы — тысячи чёрных глаз, что следили за живыми из царства теней.

— Вы только посмотрите, — Огонёк ткнул топором в обломки резного кресла. — Кому-то мебель поперёк горла встала. Били с душой, явно не ради забавы.

— Может, просто сиденье неудобное оказалось, — предположил Амберто, разглядывая щепки.

—— При моём весе все сиденья неудобные, — хмыкнул Огонёк. — Но я как-то держусь. Не рублю же их на дрова.

Хельм молчал, изучая стены. Пальцы его скользили по глубоким бороздам, оставленным чем-то острым и очень сильным.

— Когти, — сказал он наконец. — Не человеческие. И не звериные.

— А чьи же? — насторожился Амберто.

— Не знаю. — Хельм провёл ладонью по свежей царапине. — Но тот, кто здесь орудовал, крупнее медведя и злее тролля. И следы совсем свежие.

Огонёк присвистнул.

— Так это же отлично! Если кто-то тут недавно шастал, значит, где-то есть вход. А где вход — там и выход. Жратва, солнце и пиво. Меня любой порядок устроит.

Амберто вдруг остановился. Он не мог объяснить, что именно изменилось — просто воздух стал другим. Более плотным. Более тяжёлым. Тени на стенах больше не подчинялись свету факела — они жили своей жизнью, сплетаясь в причудливые узоры, тянущиеся к нему, словно щупальца. На мгновение Амберто почудилось, что впереди его ждёт сам Асмодей, гостеприимно распахнувший врата Девяти Преисподних.

— Ты чего? — обернулся Огонёк.

— Не знаю... — Амберто провёл рукой по лицу, стирая выступившую испарину. Дыхание сбивалось, сердце колотилось где-то в горле. — Мне кажется... нам не туда.

Хельм внимательно посмотрел на брата — на побелевшие пальцы, до крови впившиеся в амулет, на расширенные зрачки, в которых плескался почти животный страх.

— Что ты чувствуешь?

— Смерть. — Голос Амберто дрогнул. — Пустоту. И... ожидание. Там кто-то есть. И он нас ждёт. Я не хочу туда идти.

— Тем более надо проверить, — Огонёк поправил топор на плече. — Невежливо заставлять ждать, раз уж нас заждались.

— Я не пойду. — Амберто попятился, но спина упёрлась в холодный камень. — Там... там что-то неправильное. Оно не отсюда. Оно древнее, чем эти стены. Чем мы все.

Хельм шагнул к нему и положил руку на плечо. Сквозь ткань плаща Амберто чувствовал тепло — странное, живое, такое контрастное к этому мёртвому месту.

— Мы должны, брат. Другого пути нет. Только вперёд.

— А если назад?

— Брат, успокойся. — Хельм говорил тихо, но каждое слово падало тяжёлым камнем. — Мы не сможем вернуться тем же путём. Обвал. Придётся искать другой выход. И он только там.

Амберто закрыл глаза. Сердце колотилось где-то в ушах, заглушая даже собственное дыхание. Он чувствовал это — липкий, холодный ужас, ползущий по позвоночнику, сжимающий лёгкие, высасывающий волю. Но Хельм был прав. Выбора не было.

— Ладно, — выдохнул он, заставляя себя отлепиться от стены. — Но если мы там сдохнем — я вас предупреждал.

— Предупреждение принято, — кивнул Огонёк. — Теперь можем со спокойной совестью лезть в петлю.

Они прошли ещё немного — и коридор закончился, разойдясь тремя тёмными арками. И тут Амберто понял: то, что он чувствовал раньше, было лишь эхом. Предвкушением.

Воздух здесь стал почти осязаемым — густым, как смола, тягучим, как столетия, застывшие в камне. Тени больше не шевелились — они замерли в почтительном ожидании, припав к стенам и сводам. Даже пламя факелов горело как-то иначе — приглушённо, словно боясь потревожить тишину.

Амберто сделал шаг вперёд и замер.

Трёхликий перекрёсток распахнулся перед ними, как пасть самого подземного мира. Три арки — три пути, три судьбы, три неизвестности. Но не они приковали к себе взгляд.

Между ними, на пьедестале из чёрного базальта, возлежал Страж.

Лев. Высеченный из камня темнее звёздной бездны. Он был огромен — даже сидя, он возвышался над ними, как гора над муравьями. Его тело, покрытое трещинами — шрамами тысячелетий, напоминало руины забытой цитадели. Лапы, вмурованные в камень, всё ещё хранили силу древних заклятий — даже сквозь каменную плоть чувствовалось напряжение могучих мышц, готовых в любой момент разорвать оковы. Грива, застывшая в окаменевших волнах, была испещрена чужеродными узорами — змеиными символами Дома, приковавшего его к вечной службе.

А глазницы... они были пусты. Лишены зрачков, лишены даже намёка на жизнь. Но когда свет факела скользнул по каменному лику, Амберто почувствовал, как воздух вокруг сгустился, затвердел, будто само время остановило бег, чтобы не потревожить покой этого существа.

— Твою ж мать... — выдохнул Огонёк, и в голосе его впервые не было ни бравады, ни шутки. Только благоговейный ужас.

Хельм молчал, вцепившись в посох так, что костяшки побелели. Его друидическое чутьё, всегда такое чуткое к жизни, сейчас кричало об одном: перед ними не просто камень. Не просто статуя. Перед ними — существо, чья сила когда-то могла соперничать с богами.

— Сфинкс, — прошептал Амберто, и слово это обожгло губы. — Настоящий сфинкс. Я думал, они только в легендах...

— В легендах они сражались с архимагами, — глухо отозвался Хельм. — И побеждали. Иногда.

— А этот... — Огонёк сглотнул, не сводя глаз с каменной громады. — Этот выглядит так, будто может разорвать нас голыми лапами. Даже не просыпаясь.

— Может, — кивнул друид. — И разорвёт, если мы сделаем неверный шаг.

Амберто смотрел на змеиные узоры, врезанные в каменную гриву, и понимал. Дом Змеи, тот самый, что сейчас едва держится на плаву, когда-то был настолько могуществен, что смог пленить это существо. Приковать к службе. Заставить сторожить то, что спрятано в этих трёх арках.

Что же там такое, ради чего они заточили здесь живую легенду?

— Он не мёртв, — тихо сказал Хельм, будто прочитав его мысли. — Он спит. Или ждёт. Если мы его разбудим...

— Мы умрём, — закончил за него Огонёк. — Быстро и, подозреваю, очень больно.

Тишина повисла над ними тяжёлым саваном. Три человека — и вечность, застывшая в камне, готовая в любой момент пробудиться от многовекового сна.

— И что нам делать? — спросил Амберто шёпотом, надеясь, что у брата найдётся ответ.

Но вместо Хельма ответил Страж. Не голосом — вибрацией, пронзившей кости, заставившей зубы выбить дробь первобытного страха.

«Головы. Кишки. Кости. Мог бы. Не стал».

Эти слова не звучали — они прорастали в сознании, как ядовитые корни. Огонёк, чья рука обычно не дрожала даже под ударом тарана, бессильно опустил топор. Заклинатель почувствовал, как древний инстинкт признаёт: перед ними не существо, а явление.

— Он... дышит? — прошептал чародей, наблюдая, как трещины на гриве льва пульсируют багровым светом — словно в каменных жилах текла лава воспоминаний.

«Дыхание — ярлык для вашей мимолётности», — прогремело в их черепах. Голос стража был землетрясением, сжатым в слова. «Вы ползаете. Я — пребываю».

Хельм отступил, наступив на собственную тень. Воин, бледный как известняковая плита, машинально перебирал древко топора, казавшегося тростниковой ветвью против урагана.

— Мы... мы не искали вражды, — выдавил Амберто, чувствуя, как язык прилипает к нёбу.

Каменные веки дрогнули. Не движение — намёк на движение.

«Муравей, объясняющий буре», — усмехнулась вечность. «Ваши жизни — вспышка светлячка в моей ночи».

— Муравей, значит, — Огонёк, кажется, начал приходить в себя. — А буря — это ты? И много муравьёв понадобилось, чтобы тебя сюда приковать?

Тишина, последовавшая за этими словами, была страшнее любого рёва. Казалось, даже тени замерли в ужасе от такой дерзости.

— Ты что творишь?! — Хельм зашипел сквозь зубы и со всей силы врезал локтем Огоньку в бок. Удар пришёлся по доспеху, отозвавшись глухим звоном, но воин даже не моргнул.

— Правду рублю, — осклабился он. — Если уж подыхать, не собираюсь выслушивать всякое...

Трещины на лапах стража вспыхнули синим пламенем. Воздух наполнился запахом озона и праха цивилизаций.

— Почему тогда не убиваешь? — выкрикнул Огонёк, и его ярость вспыхнула факелом в этой каменной гробнице.

Пауза растянулась на вечность.

«Вы... занятие», — произнёс страж, и в этом слове звенела тоска существа, для которого эоны — минуты, а гибель галактик — перелистывание страниц. «Когда последний маг из племени моего творца истлел, я... заскучал».

— Скучающий каменный лев, — прокомментировал Огонёк, и в голосе его прорезалась привычная хрипотца. — Теперь я видел всё. Можно и умирать.

Голос стража вдруг обрёл оттенки — мёд скорби, примешанный в каменную крошку равнодушия:

«Есть ирония — стать надгробием для своих создателей. Видеть, как их печати трескаются, а заклинания ржавеют под когтями времени».

Лапа сдвинулась на микрон. Камень застонал, как корабль, ломающийся на рифах.

«Я мог бы раздавить вас — как ребёнок давит букашек. Но тогда...» — багровые прожилки на его теле погасли. «...Снова годы одиночества?»

— Прости, забыл свой клоунский нос дома, — Огонёк скрестил руки на груди. — Могу сбегать, я быстро. Одна нога здесь, другая — там.

Тишина. А потом из каменной громады донёсся звук — низкий, вибрирующий, похожий на мурлыканье кота, дорвавшегося до сметаны. Только этот кот был размером с крепостную башню, а сметаной сегодня должны были стать они.

— Одна нога здесь, а другая там? — промурлыкал Сфинкс, и в его голосе прорезалось нечто, подозрительно напоминающее веселье. — Это легко устроить.

Повисла тягучая пауза. Огонёк, всё ещё с вызовом задрав подбородок, побледнел — ровно настолько, чтобы Амберто это заметил. Хельм машинально сжал посох, готовый к любому исходу, но понимая: против этой мощи любая подготовка — лишь жест отчаяния.

И тут до Амберто дошло.

Они не противники. Они — зрители в театре абсурда, где страж был и актёром, и режиссёром, и сценой. И единственный способ выжить — стать частью спектакля.

Ледяная змея страха проползла по позвоночнику, сжимая рёбра ледяными кольцами. Сердце замерло, превратившись в комок заиндевевшего железа. «Что делать, если вечность решила поиграть?» — мелькнула мысль, пока он вглядывался в бездонные глазницы стража. Там, в чёрных колодцах камня, не было ни гнева, ни милосердия — лишь пустота, глубже космической ночи. Это существо дышало эпохами, как люди вдыхают воздух, а его скука была страшнее ярости драконов.

— Мы... — голос сорвался, как осенний лист с обледеневшей ветви.

«Пылинки. Вы танцуете на ладони Титана, воображая, что направляете танец».

Чародей сглотнул ком в горле. Внезапно вспомнились уроки мастера Элдрина: «Лесть — оружие глупцов. Но даже боги любят музыку своих имён».

— Великий Страж, — начал он, кланяясь как придворный перед троном, — ваше величие — гора, на склонах которой мы ползаем муравьями. Те, кто высек вас из камня... — голос окреп, найдя слабую нить надежды, — ...были карликами перед вашей славой.

Страж задумался — трещины на его груди вспыхнули багровым, будто в каменных жилах всколыхнулась кровь забытых богов.

— Лесть... сладкий яд, что разъедает даже алтари.

Голос существа дрогнул, обнажив щель в броне вечности — любопытство к жуку, решившему заговорить на языке бурь.

Заклинатель сделал шаг вперёд, чувствуя, как подошвы прилипают к полу — словно сама земля пыталась удержать его от рокового шага.

— Возьмите нашу магию! — выдохнул он, раскинув руки в жесте дарения. — Капля в океане вашей силы... но даже океан когда-то начинался с капли.

В голове бился набат: «Он сожрёт нас. Он сожрёт меня. Но если не попробовать...» Всплыл образ Элиры — её рука, застывшая в последнем жесте, словно пытающаяся дотянуться до несуществующего спасения.

Страж засмеялся. Звук этот напоминал обрушение мраморных колонн.

— Магия? — эхо раскатилось по коридорам, срывая со стен вековую пыль. — Ты предлагаешь вдохнуть жизнь в смерть?

— А почему бы и нет? — Амберто шагнул ближе. — Ты же сам сказал — скучно. А я... у меня её много. Иногда даже слишком.

Рука Амберто дрожала, когда он коснулся лапы стража. Камень оказался тёплым — как тело спящего дракона. И в тот же миг мир перевернулся.

Он увидел:
— Города, вырастающие кристаллами в пробирке безумного алхимика.
— Армии, рассыпающиеся в прах под взмахом каменного крыла.
— Себя — ничтожную точку на шахматной доске, где игроки — звёзды.

Магия хлынула рекой. Не он направлял её — она пожирала, как лесной пожар, впитывая древнюю энергию. Страж вздрогнул. Впервые за тысячелетия вечность почувствовала не боль — щекотку смертного, осмелившегося стать пиявкой на её теле.

— Ты... — голос стража стал тише, но от этого страшнее. — ВОР...

Каменные когти сомкнулись в сантиметре от лица чародея. Но было поздно — трещины уже светились изнутри, как лава в жерле вулкана.

— Браво, чертёнок! — Огонёк хлопнул в ладоши, его смех звенел истеричными нотками. — Не знал, что ты умеешь ТАК!

Амберто не слышал. Он смотрел, как рассыпается в прах последний свидетель эпохи, когда боги ходили среди людей. В глазах стража, превращающихся в песок, читалось не гнев — осуждение. Обида ребёнка, у которого отняли игрушку, но примешанная к чему-то большему — к пониманию, что игра закончилась навсегда.

— Прости, — прошептал Амберто. — Но мне нужно было пройти.

Каменная голова склонилась набок, словно в последнем любопытстве.

— Не муравей... — эхом прокатилось по коридору, и страж осыпался грудой пепла, унося с собой последние слова: — Ураган...

Хельм молчал. В его взгляде, обращённом на пустой пьедестал, не было торжества — только глубокая, вековая печаль. Ещё одно чудо покинуло этот мир.

Прах льва-стража ещё струился сквозь пальцы, смешиваясь с обломками змеиных узоров, некогда уродовавших его гриву, когда первый спазм скрутил Амберто. Энергия, вырвавшаяся из каменного исполина, бушевала в его жилах приливной волной, сметая плотины разума. Он рухнул на колени, вцепившись в обломки базальта — пальцы оставляли кровавые борозды на камне, плавящемся от внутреннего жара, будто сама земля отрекалась от его прикосновения.

— Держись! — Огонёк рванулся к нему, но волна раскалённого воздуха, пахнущего серой и прахом династий, отшвырнула его к стене. Доспехи зашипели, впитывая жар, словно кожух кузнечных мехов.

— Не подходи! — крикнул Хельм. — Он не контролирует это!

— А ты предлагаешь просто смотреть?!

— Я предлагаю не лезть под руку!

Хельм застыл, его амулеты вспыхнули ядовито-изумрудным светом — защитные чары древних друидов заговорили на запретном языке, шепча проклятия наречием, забытым ещё до падения Первых Башен. Змеиные руны на оберегах извивались, пытаясь сплести щит из корней времени.

— Выпусти её! — крикнул он, но голос потонул в грохоте, будто сам воздух отказался быть проводником смертной глупости.

Амберто видел сквозь закрытые веки:

— Вены, превратившиеся в светящиеся реки, где вместо крови текла расплавленная история поверженного стража.

— Сердце, бьющееся в такт с пульсациями магического ядра, оставшегося от льва — реликвии эпохи, когда маги лепили стражей из звёздной пыли.

— И ту самую трещину в дамбе души, через которую хлынул океан чужой вечности, неся обломки воспоминаний о золочёных залах Дома Змеи, где когда-то рождались такие исполины.

Магия, вскипевшая в жилах ненасытным вихрем, рвалась наружу, как лава, разрывающая жерло древнего вулкана. Она клокотала в чародее, прожигая энергоканалы раскалёнными иглами, превращая нервы в обугленные фитили. Каждая клетка тела кричала на языке пламени, но он стискивал зубы, зная — выпустишь хоть искру, и ад поглотит всех, превратив коридоры в гробницу из стекла и пепла.

— Не сдерживай! — Хельм упал на колени рядом, его ладони накрыли руки брата. — Распределяй! От ядра и по каналам! Ты можешь!

— Не могу! — выдохнул Амберто. — Её слишком много!

— Значит, найди, куда деть!

Собрав волю в стальной кулак, заклинатель сомкнул ладони. Между ними зародилось микроскопическое солнце — слепящее, пульсирующее, с рёвом требующее свободы. Кожа на руках покрывалась волдырями, пахнущими жареным мясом и горьким миндалём алхимических катастроф, но он не отпускал, пока жилы не начали светиться сквозь плоть багровым заревом — будто под кожей плясали демоны распавшегося стража.

— Прочь! — выдохнул он, швырнув сферу в туннель.

Огненный хвост кометы прочертил в темноте рубец, рассыпая искры-звёзды, каждая из которых шипела стихами из анналов погибших магов. Затем — молчание, густое, как смола, на грани апокалипсиса.

Взрыв.

Воздух сгустился в ударную волну, выбивая камни из свода дождём раскалённых кинжалов. Сотрясение вырвало факел из рук Хельма, осветив на миг его лицо — искажённое не страхом, а восторгом первобытного существа перед стихией, перед зрелищем, достойным песен Создателей. Огонёк, пригнувшись, рефлекторно закрыл голову широким лезвием топора, на котором зашипели падающие осколки, оставляя на металле узоры, похожие на слёзы драконов.

— Чёртов фейерверк! — проревел Огонёк, когда грохот стих, а в ушах звенело, будто в них вплавили колокола погибшей цивилизации. — Теперь нас найдут даже те, кто не искал!

Амберто рухнул на колени. Его руки дымились, как потухшие факелы, пальцы непроизвольно дёргались в такт остаточным импульсам магии, будто пытаясь выписать в воздухе руны искупления. Внутри всё горело — не болью, а стыдом алхимика, случайно создавшего философский камень и расплавившего им собственную душу.

— Ты... пахнешь горелым миндалём, — прошептал Хельм, отдёрнув руку, словно обжёгшись о память стража.

— Цианидный аромат магического коллапса, — выдавил чародей, пытаясь улыбнуться. — Не рекомендую для парфюмерии. Дорого и вредно для кожи.

— Шутишь, — Огонёк подошёл ближе, разглядывая его руки. — Значит, жить будешь.

Над их головами медленно оседала пыль каменного свода, сверкая вкраплениями кварца — словно сам подземный мир оплакивал гибель древнего стража, роняя ледяные слёзы.

Дым вился кроваво-чёрным шлейфом, словно подземелье выдыхало ядовитое дыхание сквозь трещины в камнях. Воздух густел, превращаясь в едкую паутину, что цеплялась за лёгкие и жгла слизистую, будто в нём плавали невидимые иглы ржавых заклятий. Каждый вдох отдавался горьким привкусом пепла — словно они вдыхали прах самого стража, рассыпавшегося в пыль вместе с обломками своей каменной гривы. Своды над головой стонали, роняя щебень, а где-то в глубине тоннелей уже слышался скрежет — будто каменные челюсти подземелья медленно смыкались, перемалывая надежду на возвращение.

— Ну что, бросим монетку? — Огонёк полез в карман, выругался и показал дыру. — Вот так всегда. Как доходит до дела — ни медяка за душой.

— А что ты собираешься здесь покупать? — удивился Амберто.

— Я думаю на три шага вперёд. Шаг первый — выбраться. Шаг второй — пиво. Шаг третий — тоже пиво.

Хельм молча разглядывал три прохода. Его глаза, отражающие зелёный отсвет мерцающих на посохе узоров, скользили по стенам, словно читая невидимые письмена.

— Налево, — сказал он наконец. — Там, где плесень гуще.

— Плесень? — Огонёк скривился, будто лимон разжевал. — Ты серьёзно собрался ориентироваться по грибку?

— Она всегда растёт там, где есть влага и... жизнь.

— Сомневаюсь, что эта жизнь будет нам рада.

Они двинулись, оставляя за спиной гул пожара — погребальный марш для стража, чьё имя уже стёрлось из летописей. Но коридор, избранный как путь к спасению, вскоре упёрся в железный тупик. Дверь, некогда массивная, лежала на полу, изуродованная ударами, будто по ней били молотом титана. Ржавые петли торчали, как сломанные рёбра дракона, а на поверхности зияли вмятины — следы ярости, которую не могло погасить даже время.

— Любопытно, — Хельм провёл пальцем по краю деформации. — Ломились снаружи. Что-то очень хотело войти. Или... вырваться.

— Вырваться? — переспросил Амберто. — Сюда?

— Изнутри не ломятся. Изнутри открывают ключом.

За дверью каменная кладка обрывалась, уступая место зияющей пасти естественной пещеры. Спуск уходил вниз под неестественным углом, будто сама земля провалилась здесь от тяжести вековых тайн. Снизу тянуло сыростью и запахом грибницы — сладковатым, гнилостным, как дыхание спящего троглодита, пропитанное снами о плоти.

— Подземье, — пробормотал Огонёк, плюнув в тёмный провал. Слюна исчезла в бездне, не долетев до дна — тьма просто проглотила её. — Там даже демоны без факелов не гуляют.

— А мы пойдём? — спросил Амберто.

— А у нас есть выбор?

Хельм прислушался к чему-то, что слышал только он.

— Нет, — ответил он за всех. — Не сейчас. Сначала проверим другие пути. Если тупики сомкнутся... — Он не договорил, бросив взгляд в зияющий провал, где тьма пульсировала, словно живая.

— Значит, возвращаемся к трём аркам, — вздохнул Огонёк. — Я так и знал, что этот тур по подземельям затянется.

— Ты всегда всё знаешь, — заметил Амберто.

— Конечно. Поэтому я до сих пор жив.

— А Элира?

Повисла пауза. Огонёк сжал топор, но ничего не сказал.

— Идём, — Хельм развернулся и зашагал обратно. — Времени мало.

Они вернулись к перекрёстку. Центральный коридор встретил их волной вони — плотной, липкой, почти осязаемой. Воздух превратился в желе из запахов: прогорклый жир, прокисшее молоко и что-то сладковато-гнилостное — будто туша медленно растворялась в желудочном соке великана.

— Троглодичий парфюм, — Огонёк прижал рукав к носу, но едкая смесь всё равно въедалась в поры, оставляя на языке привкус разложения. — Здесь даже крыса блеванёт.

— Крысы уже сделали это, — Амберто кивнул на иссохшие трупики у стены. — Или просто сдохли от вони.

— Утешил.

Библиотека, некогда храм знаний, превратилась в храм распада. Столы, заваленные экскрементами и объедками, походили на языческие алтари, где приносили жертвы богам гнили. На месте фолиантов — лужи засохшей слизи, сверкающей в свете факелов, как чёрный янтарь. На корешках книг плесень выткала узоры, похожие на лица утопленников, застывших в последнем крике.

В углу, среди груды шкур, троглодит-мясник разделывал крысу — пальцы с липким чавканьем погружались в брюшную полость, вырывая клочья синеватого мяса. Рядом двое соплеменников, слипшиеся в животном акте, хрипели, как загнанные кабаны, их тела, покрытые слизью и язвами, мерцали в полумраке.

Амберто вывернуло внезапно и болезненно — желудок сжался не столько от зрелища, сколько от осознания: с таким же равнодушным чавканьем выпотрошат и его. Желчь обожгла горло.

— Только не на доспехи, — простонал Огонёк, отворачиваясь. — Чистить нечем.

— Тебе не всё равно? — хмыкнул Хельм. — Мы и так в грязи по уши.

— Ага, только рвоты мне и не хватало для полного счастья. Я же не друид — дождя ждать, чтобы помыться.

— Новостей пара, — Огонёк усмехнулся. — Хорошая: эта мразота — не всё племя.

— А плохая? — насторожился Амберто.

— Плохая: эта мразота — не всё племя.

Амберто стиснул зубы, чувствуя, как дрожь пробегает по кончикам пальцев, а воздух приходится проталкивать в грудь с усилием. «Соберись, глупец», — прошипел внутренний голос голосом мастера Элдрина. — «Магия не терпит сомнений. Она как река: либо ты управляешь течением, либо она сметает тебя вместе с берегами».

Перед глазами всплыло первое испытание в Башне Молчания — тогда, пятнадцатилетний, он стоял перед алтарём с дрожащими коленями и не смог зажечь даже свечу. Однокурсники смеялись: «Смотрите, Амберто снова сел в лужу!» Теперь от его магии зависели жизни.

Он глубоко вдохнул вонючий воздух, заставил себя ощутить каждый мускул.

— Ноги — корни, вросшие в камень, — прошептал он мантру. — Руки — ветви, готовые метнуть гром. Грудь — кузнечные мехи...

— Ты чего бормочешь? — перебил Огонёк.

— Медитирую.

— Сейчас?

В ушах зазвучал ритмичный стук — то ли сердце, то ли шаги врагов. Ладонь сама потянулась к амулету на шее — потёртому медальону с соколом.

«Простите, профессор, — мысленно обратился он к наставнику. — Вы учили меня искусству, а я превращаю его в оружие».

— Готовы? — Хельм перехватил посох.

Амберто кивнул, не отрывая взгляда от трещины в стене — тонкой, как лезвие, тянущейся к потолку.

Троглодит-мясник, утробно взревев, рванулся вперёд, размахивая гибридом молота и топора — уродливым детищем кривых рук и злого умысла. Рёв его напоминал скрежет камней в желудке великана.

Огонёк, изогнувшись в танцующем уклонении, всадил лезвие в живот противника. Кишки, тёплые и блестящие, вывалились на пол с мокрым шлёпком. Не вытаскивая оружие, воин в прыжке ударил кулаком в челюсть следующего — стальные накладки на перчатке оставили на лице узор из трещин, а зубы троглодита рассыпались жемчужным дождём.

— Меня на всех хватит! — крикнул Огонёк, выдирая клинок из поверженной туши.

Оглушенный тряхнул головой и потянулся к ноге воина , но его тело пронзила стрела из лунного света — призрачный наконечник светился холодом вечной мерзлоты, оставляя иней на камнях.

Хельм уже натягивал тетиву — в свете факелов блеснул шрам на его  левой ладони, серебристый, в форме созвездия Стрелы. Лук в его руках  мерцал, рождаясь прямо из этого шрама: звезда под кожей просыпалась,  вытягивалась серебристыми нитями, сплеталась в изящную дугу. С каждым  выстрелом тетива рождала новую мерцающую стрелу, и прежде чем первая  успевала найти цель, следующая уже была готова нести смерть.

— Не зевай! — крикнул он, и вторая стрела просвистела мимо, оставив на плече дикаря кровавый иероглиф — будто сама Смерть начертала предсмертный стих.

— Неплохо для любителя... белочек, — оценил Огонёк, отбивая удар дубины.

— Я не любитель.

— А кто?

— Профессионал.

Огонёк поперхнулся, представив не самую пристойную картину, и едва не пропустил очередной удар.

Амберто ударил волной пламени, поджаривая двоих, но здоровенный троглодит с ожерельем из когтей вырвался из облака искр и, не обращая внимания на дымящуюся шкуру, замахнулся на Хельма. Друид мгновенно развеял лук — серебристые нити с шипением втянулись в ладонь, — и посох сам прыгнул в руку, принимая удар.

Каменный топор встретился с древком. Руны на посохе вспыхнули зелёным, погасив инерцию удара.

— И это всё? — Хельм скрипнул зубами, удерживая блок.

Троглодит оскалился, наваливаясь всей тушей. Друид попятился, и противник, почуяв близкую победу, взревел, занося топор для решающего удара... но вдруг споткнулся, удивлённо уставившись вниз — его лодыжки были намертво оплетены корнями, вырвавшимися из каменных плит.

— Предпочитаю дистанцию! — выдохнул Хельм и резко толкнул посохом в грудь троглодита. Тот, потеряв равновесие, рухнул навзничь.

Друид тут же разжал пальцы, и звезда снова выплеснулась наружу, сплетаясь в лук. Короткий выдох — и стрела, сорвавшись с тетивы, вошла точно в сердце.

В это время Амберто остался со своим противником один на один. Разъярённый троглодит, обдав чародея облаком зловонного дыхания, занёс каменный молот, и лицо его исказилось в гримасе, достойной горгульи с обрушенного собора. Мысли, примитивные и кровавые, витали в воздухе, как ядовитые испарения: Слабак. Мясо. Умри.

— Щит, — прошептал Амберто, и пространство перед ним сложилось в алмазную решётку. Молот ударил с силой оползня — и бессильно отскочил.

— Разряд! — ладонь заклинателя коснулась голой груди дикаря. Тело троглодита выгнулось в неестественной судороге, мышцы заплясали под кожей, как змеи в огне.

Огонёк, уже закончивший с предыдущим, коротким ударом добил корчащегося троглодита.

— Четвёртый! — крикнул он, отбрасывая труп.

— Второго добил я, — возразил Хельм, держа на прицеле последнюю троглодитку.

— А этого я поджарил, — напомнил Амберто, вытирая вспотевший лоб.

Огонёк перевёл взгляд с дымящегося тела на Хельма, затем обратно на Амберто:

— Не зря, я смотрю, вас крысы за своих признали.

Хельм пропустил шутку мимо ушей, занятый осмотром раненой троглодитки, но краем глаза заметил, как Амберто прячет улыбку.

Последняя выжившая — самка с глазами раненой рыси — прижалась к стене, зрачки сузились в вертикальные щели. Взгляд метался в поисках выхода, но путь к спасению был отрезан. И тогда — в жесте чистого отчаяния, не рассчитанном на успех — она швырнула дубину. Оружие, обмотанное гниющими кишками, вообще не было предназначена для метания — тяжёлое каменное навершие сделало бы честь скорее тарану, чем снаряду. Но отчаяние придало сил, а случайность довершила остальное.

Камень со свистом рассек воздух и с глухим стуком встретил висок Хельма. Друид рухнул, как подкошенный дуб.

— НЕТ! — крик Амберто разорвал пространство, высвобождая магию до того, как мозг осознал действие. Рука, окутанная синевой зимних молний, впилась в горло троглодитки. Тело дёрнулось, выгнулось — и застыло, рухнув на пол с тяжёлым стуком. Запах горелой плоти смешался с кислым смрадом испражнений — будто сожжённый свиток проклятий исторг своё содержимое в последней судороге.

Тишина упала тяжёлым пологом. Даже эхо замерло, испуганное собственной дерзостью. Воздух дрожал от невысказанных слов, а на полу, среди луж крови и осколков костей, Хельм лежал неподвижно — тёмная струйка из уха ползла по камню, как змея, уносящая душу в подземную реку.

(продолжение в комментариях)