Империя Грифона. Глава 3
Продвигаясь сквозь коридоры, Амберто словно шагал по страницам сожжённой летописи. Комнаты, мимо которых он проходил, раскрывались перед ним словно два полярных мира.
Одни — убогие кельи с голыми стенами — напоминали коконы, из которых так и не вырвались бабочки-души. Здесь витал дух смирения: грубые соломенные матрасы, истлевшие от времени, сливались с каменным полом в единый саван. Стены, некогда белые, как кости праведников, теперь покрылись паутиной трещин — словно сама Смерть выцарапала на них свои руны.
Другие залы, даже в руинах, дышали прежним величием. Роскошные гобелены, изъеденные молью, свисали с балок, как шкуры поверженных драконов. Хрустальные люстры, превратившиеся в осколочный дождь, мерцали под ногами — слёзы забытых богов. Эти покои, созданные для пленников в бархатных оковах, походили на позолоченные клетки: здесь томились те, чьи души продали за шёлк и вино. Но теперь и золото потускнело, став саваном для мёртвых мечтаний.
Время здесь не просто прошло — оно устроило пиршество распада. Паркет, некогда звонкий под каблуками аристократов, теперь скрипел, как кости старика, тщетно пытающегося вспомнить молодость. На стенах, где когда-то цвели фрески с садами Гесперид, плесень выткала болотные ковры. А двери, вырванные с корнем из петель, висели под неестественными углами — словно сломанные крылья ангелов, низвергнутых в ад.
Но главным палачом оказался не вековой тлен — ярость. Мебель, изрубленная топорами, напоминала растерзанных манекенов: кто-то в слепой ярости крушил всё подряд, будто пытался уничтожить само эхо роскоши. Зеркала, разбитые вдребезги, отражали теперь лишь осколки тьмы — тысячи чёрных глаз, что следили за живыми из царства теней.
— Вы только посмотрите, — Огонёк ткнул топором в обломки резного кресла. — Кому-то мебель поперёк горла встала. Били с душой, явно не ради забавы.
— Может, просто сиденье неудобное оказалось, — предположил Амберто, разглядывая щепки.
—— При моём весе все сиденья неудобные, — хмыкнул Огонёк. — Но я как-то держусь. Не рублю же их на дрова.
Хельм молчал, изучая стены. Пальцы его скользили по глубоким бороздам, оставленным чем-то острым и очень сильным.
— Когти, — сказал он наконец. — Не человеческие. И не звериные.
— А чьи же? — насторожился Амберто.
— Не знаю. — Хельм провёл ладонью по свежей царапине. — Но тот, кто здесь орудовал, крупнее медведя и злее тролля. И следы совсем свежие.
Огонёк присвистнул.
— Так это же отлично! Если кто-то тут недавно шастал, значит, где-то есть вход. А где вход — там и выход. Жратва, солнце и пиво. Меня любой порядок устроит.
Амберто вдруг остановился. Он не мог объяснить, что именно изменилось — просто воздух стал другим. Более плотным. Более тяжёлым. Тени на стенах больше не подчинялись свету факела — они жили своей жизнью, сплетаясь в причудливые узоры, тянущиеся к нему, словно щупальца. На мгновение Амберто почудилось, что впереди его ждёт сам Асмодей, гостеприимно распахнувший врата Девяти Преисподних.
— Ты чего? — обернулся Огонёк.
— Не знаю... — Амберто провёл рукой по лицу, стирая выступившую испарину. Дыхание сбивалось, сердце колотилось где-то в горле. — Мне кажется... нам не туда.
Хельм внимательно посмотрел на брата — на побелевшие пальцы, до крови впившиеся в амулет, на расширенные зрачки, в которых плескался почти животный страх.
— Что ты чувствуешь?
— Смерть. — Голос Амберто дрогнул. — Пустоту. И... ожидание. Там кто-то есть. И он нас ждёт. Я не хочу туда идти.
— Тем более надо проверить, — Огонёк поправил топор на плече. — Невежливо заставлять ждать, раз уж нас заждались.
— Я не пойду. — Амберто попятился, но спина упёрлась в холодный камень. — Там... там что-то неправильное. Оно не отсюда. Оно древнее, чем эти стены. Чем мы все.
Хельм шагнул к нему и положил руку на плечо. Сквозь ткань плаща Амберто чувствовал тепло — странное, живое, такое контрастное к этому мёртвому месту.
— Мы должны, брат. Другого пути нет. Только вперёд.
— А если назад?
— Брат, успокойся. — Хельм говорил тихо, но каждое слово падало тяжёлым камнем. — Мы не сможем вернуться тем же путём. Обвал. Придётся искать другой выход. И он только там.
Амберто закрыл глаза. Сердце колотилось где-то в ушах, заглушая даже собственное дыхание. Он чувствовал это — липкий, холодный ужас, ползущий по позвоночнику, сжимающий лёгкие, высасывающий волю. Но Хельм был прав. Выбора не было.
— Ладно, — выдохнул он, заставляя себя отлепиться от стены. — Но если мы там сдохнем — я вас предупреждал.
— Предупреждение принято, — кивнул Огонёк. — Теперь можем со спокойной совестью лезть в петлю.
Они прошли ещё немного — и коридор закончился, разойдясь тремя тёмными арками. И тут Амберто понял: то, что он чувствовал раньше, было лишь эхом. Предвкушением.
Воздух здесь стал почти осязаемым — густым, как смола, тягучим, как столетия, застывшие в камне. Тени больше не шевелились — они замерли в почтительном ожидании, припав к стенам и сводам. Даже пламя факелов горело как-то иначе — приглушённо, словно боясь потревожить тишину.
Амберто сделал шаг вперёд и замер.
Трёхликий перекрёсток распахнулся перед ними, как пасть самого подземного мира. Три арки — три пути, три судьбы, три неизвестности. Но не они приковали к себе взгляд.
Между ними, на пьедестале из чёрного базальта, возлежал Страж.
Лев. Высеченный из камня темнее звёздной бездны. Он был огромен — даже сидя, он возвышался над ними, как гора над муравьями. Его тело, покрытое трещинами — шрамами тысячелетий, напоминало руины забытой цитадели. Лапы, вмурованные в камень, всё ещё хранили силу древних заклятий — даже сквозь каменную плоть чувствовалось напряжение могучих мышц, готовых в любой момент разорвать оковы. Грива, застывшая в окаменевших волнах, была испещрена чужеродными узорами — змеиными символами Дома, приковавшего его к вечной службе.
А глазницы... они были пусты. Лишены зрачков, лишены даже намёка на жизнь. Но когда свет факела скользнул по каменному лику, Амберто почувствовал, как воздух вокруг сгустился, затвердел, будто само время остановило бег, чтобы не потревожить покой этого существа.
— Твою ж мать... — выдохнул Огонёк, и в голосе его впервые не было ни бравады, ни шутки. Только благоговейный ужас.
Хельм молчал, вцепившись в посох так, что костяшки побелели. Его друидическое чутьё, всегда такое чуткое к жизни, сейчас кричало об одном: перед ними не просто камень. Не просто статуя. Перед ними — существо, чья сила когда-то могла соперничать с богами.
— Сфинкс, — прошептал Амберто, и слово это обожгло губы. — Настоящий сфинкс. Я думал, они только в легендах...
— В легендах они сражались с архимагами, — глухо отозвался Хельм. — И побеждали. Иногда.
— А этот... — Огонёк сглотнул, не сводя глаз с каменной громады. — Этот выглядит так, будто может разорвать нас голыми лапами. Даже не просыпаясь.
— Может, — кивнул друид. — И разорвёт, если мы сделаем неверный шаг.
Амберто смотрел на змеиные узоры, врезанные в каменную гриву, и понимал. Дом Змеи, тот самый, что сейчас едва держится на плаву, когда-то был настолько могуществен, что смог пленить это существо. Приковать к службе. Заставить сторожить то, что спрятано в этих трёх арках.
Что же там такое, ради чего они заточили здесь живую легенду?
— Он не мёртв, — тихо сказал Хельм, будто прочитав его мысли. — Он спит. Или ждёт. Если мы его разбудим...
— Мы умрём, — закончил за него Огонёк. — Быстро и, подозреваю, очень больно.
Тишина повисла над ними тяжёлым саваном. Три человека — и вечность, застывшая в камне, готовая в любой момент пробудиться от многовекового сна.
— И что нам делать? — спросил Амберто шёпотом, надеясь, что у брата найдётся ответ.
Но вместо Хельма ответил Страж. Не голосом — вибрацией, пронзившей кости, заставившей зубы выбить дробь первобытного страха.
«Головы. Кишки. Кости. Мог бы. Не стал».
Эти слова не звучали — они прорастали в сознании, как ядовитые корни. Огонёк, чья рука обычно не дрожала даже под ударом тарана, бессильно опустил топор. Заклинатель почувствовал, как древний инстинкт признаёт: перед ними не существо, а явление.
— Он... дышит? — прошептал чародей, наблюдая, как трещины на гриве льва пульсируют багровым светом — словно в каменных жилах текла лава воспоминаний.
«Дыхание — ярлык для вашей мимолётности», — прогремело в их черепах. Голос стража был землетрясением, сжатым в слова. «Вы ползаете. Я — пребываю».
Хельм отступил, наступив на собственную тень. Воин, бледный как известняковая плита, машинально перебирал древко топора, казавшегося тростниковой ветвью против урагана.
— Мы... мы не искали вражды, — выдавил Амберто, чувствуя, как язык прилипает к нёбу.
Каменные веки дрогнули. Не движение — намёк на движение.
«Муравей, объясняющий буре», — усмехнулась вечность. «Ваши жизни — вспышка светлячка в моей ночи».
— Муравей, значит, — Огонёк, кажется, начал приходить в себя. — А буря — это ты? И много муравьёв понадобилось, чтобы тебя сюда приковать?
Тишина, последовавшая за этими словами, была страшнее любого рёва. Казалось, даже тени замерли в ужасе от такой дерзости.
— Ты что творишь?! — Хельм зашипел сквозь зубы и со всей силы врезал локтем Огоньку в бок. Удар пришёлся по доспеху, отозвавшись глухим звоном, но воин даже не моргнул.
— Правду рублю, — осклабился он. — Если уж подыхать, не собираюсь выслушивать всякое...
Трещины на лапах стража вспыхнули синим пламенем. Воздух наполнился запахом озона и праха цивилизаций.
— Почему тогда не убиваешь? — выкрикнул Огонёк, и его ярость вспыхнула факелом в этой каменной гробнице.
Пауза растянулась на вечность.
«Вы... занятие», — произнёс страж, и в этом слове звенела тоска существа, для которого эоны — минуты, а гибель галактик — перелистывание страниц. «Когда последний маг из племени моего творца истлел, я... заскучал».
— Скучающий каменный лев, — прокомментировал Огонёк, и в голосе его прорезалась привычная хрипотца. — Теперь я видел всё. Можно и умирать.
Голос стража вдруг обрёл оттенки — мёд скорби, примешанный в каменную крошку равнодушия:
«Есть ирония — стать надгробием для своих создателей. Видеть, как их печати трескаются, а заклинания ржавеют под когтями времени».
Лапа сдвинулась на микрон. Камень застонал, как корабль, ломающийся на рифах.
«Я мог бы раздавить вас — как ребёнок давит букашек. Но тогда...» — багровые прожилки на его теле погасли. «...Снова годы одиночества?»
— Прости, забыл свой клоунский нос дома, — Огонёк скрестил руки на груди. — Могу сбегать, я быстро. Одна нога здесь, другая — там.
Тишина. А потом из каменной громады донёсся звук — низкий, вибрирующий, похожий на мурлыканье кота, дорвавшегося до сметаны. Только этот кот был размером с крепостную башню, а сметаной сегодня должны были стать они.
— Одна нога здесь, а другая там? — промурлыкал Сфинкс, и в его голосе прорезалось нечто, подозрительно напоминающее веселье. — Это легко устроить.
Повисла тягучая пауза. Огонёк, всё ещё с вызовом задрав подбородок, побледнел — ровно настолько, чтобы Амберто это заметил. Хельм машинально сжал посох, готовый к любому исходу, но понимая: против этой мощи любая подготовка — лишь жест отчаяния.
И тут до Амберто дошло.
Они не противники. Они — зрители в театре абсурда, где страж был и актёром, и режиссёром, и сценой. И единственный способ выжить — стать частью спектакля.
Ледяная змея страха проползла по позвоночнику, сжимая рёбра ледяными кольцами. Сердце замерло, превратившись в комок заиндевевшего железа. «Что делать, если вечность решила поиграть?» — мелькнула мысль, пока он вглядывался в бездонные глазницы стража. Там, в чёрных колодцах камня, не было ни гнева, ни милосердия — лишь пустота, глубже космической ночи. Это существо дышало эпохами, как люди вдыхают воздух, а его скука была страшнее ярости драконов.
— Мы... — голос сорвался, как осенний лист с обледеневшей ветви.
«Пылинки. Вы танцуете на ладони Титана, воображая, что направляете танец».
Чародей сглотнул ком в горле. Внезапно вспомнились уроки мастера Элдрина: «Лесть — оружие глупцов. Но даже боги любят музыку своих имён».
— Великий Страж, — начал он, кланяясь как придворный перед троном, — ваше величие — гора, на склонах которой мы ползаем муравьями. Те, кто высек вас из камня... — голос окреп, найдя слабую нить надежды, — ...были карликами перед вашей славой.
Страж задумался — трещины на его груди вспыхнули багровым, будто в каменных жилах всколыхнулась кровь забытых богов.
— Лесть... сладкий яд, что разъедает даже алтари.
Голос существа дрогнул, обнажив щель в броне вечности — любопытство к жуку, решившему заговорить на языке бурь.
Заклинатель сделал шаг вперёд, чувствуя, как подошвы прилипают к полу — словно сама земля пыталась удержать его от рокового шага.
— Возьмите нашу магию! — выдохнул он, раскинув руки в жесте дарения. — Капля в океане вашей силы... но даже океан когда-то начинался с капли.
В голове бился набат: «Он сожрёт нас. Он сожрёт меня. Но если не попробовать...» Всплыл образ Элиры — её рука, застывшая в последнем жесте, словно пытающаяся дотянуться до несуществующего спасения.
Страж засмеялся. Звук этот напоминал обрушение мраморных колонн.
— Магия? — эхо раскатилось по коридорам, срывая со стен вековую пыль. — Ты предлагаешь вдохнуть жизнь в смерть?
— А почему бы и нет? — Амберто шагнул ближе. — Ты же сам сказал — скучно. А я... у меня её много. Иногда даже слишком.
Рука Амберто дрожала, когда он коснулся лапы стража. Камень оказался тёплым — как тело спящего дракона. И в тот же миг мир перевернулся.
Он увидел:
— Города, вырастающие кристаллами в пробирке безумного алхимика.
— Армии, рассыпающиеся в прах под взмахом каменного крыла.
— Себя — ничтожную точку на шахматной доске, где игроки — звёзды.
Магия хлынула рекой. Не он направлял её — она пожирала, как лесной пожар, впитывая древнюю энергию. Страж вздрогнул. Впервые за тысячелетия вечность почувствовала не боль — щекотку смертного, осмелившегося стать пиявкой на её теле.
— Ты... — голос стража стал тише, но от этого страшнее. — ВОР...
Каменные когти сомкнулись в сантиметре от лица чародея. Но было поздно — трещины уже светились изнутри, как лава в жерле вулкана.
— Браво, чертёнок! — Огонёк хлопнул в ладоши, его смех звенел истеричными нотками. — Не знал, что ты умеешь ТАК!
Амберто не слышал. Он смотрел, как рассыпается в прах последний свидетель эпохи, когда боги ходили среди людей. В глазах стража, превращающихся в песок, читалось не гнев — осуждение. Обида ребёнка, у которого отняли игрушку, но примешанная к чему-то большему — к пониманию, что игра закончилась навсегда.
— Прости, — прошептал Амберто. — Но мне нужно было пройти.
Каменная голова склонилась набок, словно в последнем любопытстве.
— Не муравей... — эхом прокатилось по коридору, и страж осыпался грудой пепла, унося с собой последние слова: — Ураган...
Хельм молчал. В его взгляде, обращённом на пустой пьедестал, не было торжества — только глубокая, вековая печаль. Ещё одно чудо покинуло этот мир.
Прах льва-стража ещё струился сквозь пальцы, смешиваясь с обломками змеиных узоров, некогда уродовавших его гриву, когда первый спазм скрутил Амберто. Энергия, вырвавшаяся из каменного исполина, бушевала в его жилах приливной волной, сметая плотины разума. Он рухнул на колени, вцепившись в обломки базальта — пальцы оставляли кровавые борозды на камне, плавящемся от внутреннего жара, будто сама земля отрекалась от его прикосновения.
— Держись! — Огонёк рванулся к нему, но волна раскалённого воздуха, пахнущего серой и прахом династий, отшвырнула его к стене. Доспехи зашипели, впитывая жар, словно кожух кузнечных мехов.
— Не подходи! — крикнул Хельм. — Он не контролирует это!
— А ты предлагаешь просто смотреть?!
— Я предлагаю не лезть под руку!
Хельм застыл, его амулеты вспыхнули ядовито-изумрудным светом — защитные чары древних друидов заговорили на запретном языке, шепча проклятия наречием, забытым ещё до падения Первых Башен. Змеиные руны на оберегах извивались, пытаясь сплести щит из корней времени.
— Выпусти её! — крикнул он, но голос потонул в грохоте, будто сам воздух отказался быть проводником смертной глупости.
Амберто видел сквозь закрытые веки:
— Вены, превратившиеся в светящиеся реки, где вместо крови текла расплавленная история поверженного стража.
— Сердце, бьющееся в такт с пульсациями магического ядра, оставшегося от льва — реликвии эпохи, когда маги лепили стражей из звёздной пыли.
— И ту самую трещину в дамбе души, через которую хлынул океан чужой вечности, неся обломки воспоминаний о золочёных залах Дома Змеи, где когда-то рождались такие исполины.
Магия, вскипевшая в жилах ненасытным вихрем, рвалась наружу, как лава, разрывающая жерло древнего вулкана. Она клокотала в чародее, прожигая энергоканалы раскалёнными иглами, превращая нервы в обугленные фитили. Каждая клетка тела кричала на языке пламени, но он стискивал зубы, зная — выпустишь хоть искру, и ад поглотит всех, превратив коридоры в гробницу из стекла и пепла.
— Не сдерживай! — Хельм упал на колени рядом, его ладони накрыли руки брата. — Распределяй! От ядра и по каналам! Ты можешь!
— Не могу! — выдохнул Амберто. — Её слишком много!
— Значит, найди, куда деть!
Собрав волю в стальной кулак, заклинатель сомкнул ладони. Между ними зародилось микроскопическое солнце — слепящее, пульсирующее, с рёвом требующее свободы. Кожа на руках покрывалась волдырями, пахнущими жареным мясом и горьким миндалём алхимических катастроф, но он не отпускал, пока жилы не начали светиться сквозь плоть багровым заревом — будто под кожей плясали демоны распавшегося стража.
— Прочь! — выдохнул он, швырнув сферу в туннель.
Огненный хвост кометы прочертил в темноте рубец, рассыпая искры-звёзды, каждая из которых шипела стихами из анналов погибших магов. Затем — молчание, густое, как смола, на грани апокалипсиса.
Взрыв.
Воздух сгустился в ударную волну, выбивая камни из свода дождём раскалённых кинжалов. Сотрясение вырвало факел из рук Хельма, осветив на миг его лицо — искажённое не страхом, а восторгом первобытного существа перед стихией, перед зрелищем, достойным песен Создателей. Огонёк, пригнувшись, рефлекторно закрыл голову широким лезвием топора, на котором зашипели падающие осколки, оставляя на металле узоры, похожие на слёзы драконов.
— Чёртов фейерверк! — проревел Огонёк, когда грохот стих, а в ушах звенело, будто в них вплавили колокола погибшей цивилизации. — Теперь нас найдут даже те, кто не искал!
Амберто рухнул на колени. Его руки дымились, как потухшие факелы, пальцы непроизвольно дёргались в такт остаточным импульсам магии, будто пытаясь выписать в воздухе руны искупления. Внутри всё горело — не болью, а стыдом алхимика, случайно создавшего философский камень и расплавившего им собственную душу.
— Ты... пахнешь горелым миндалём, — прошептал Хельм, отдёрнув руку, словно обжёгшись о память стража.
— Цианидный аромат магического коллапса, — выдавил чародей, пытаясь улыбнуться. — Не рекомендую для парфюмерии. Дорого и вредно для кожи.
— Шутишь, — Огонёк подошёл ближе, разглядывая его руки. — Значит, жить будешь.
Над их головами медленно оседала пыль каменного свода, сверкая вкраплениями кварца — словно сам подземный мир оплакивал гибель древнего стража, роняя ледяные слёзы.
Дым вился кроваво-чёрным шлейфом, словно подземелье выдыхало ядовитое дыхание сквозь трещины в камнях. Воздух густел, превращаясь в едкую паутину, что цеплялась за лёгкие и жгла слизистую, будто в нём плавали невидимые иглы ржавых заклятий. Каждый вдох отдавался горьким привкусом пепла — словно они вдыхали прах самого стража, рассыпавшегося в пыль вместе с обломками своей каменной гривы. Своды над головой стонали, роняя щебень, а где-то в глубине тоннелей уже слышался скрежет — будто каменные челюсти подземелья медленно смыкались, перемалывая надежду на возвращение.
— Ну что, бросим монетку? — Огонёк полез в карман, выругался и показал дыру. — Вот так всегда. Как доходит до дела — ни медяка за душой.
— А что ты собираешься здесь покупать? — удивился Амберто.
— Я думаю на три шага вперёд. Шаг первый — выбраться. Шаг второй — пиво. Шаг третий — тоже пиво.
Хельм молча разглядывал три прохода. Его глаза, отражающие зелёный отсвет мерцающих на посохе узоров, скользили по стенам, словно читая невидимые письмена.
— Налево, — сказал он наконец. — Там, где плесень гуще.
— Плесень? — Огонёк скривился, будто лимон разжевал. — Ты серьёзно собрался ориентироваться по грибку?
— Она всегда растёт там, где есть влага и... жизнь.
— Сомневаюсь, что эта жизнь будет нам рада.
Они двинулись, оставляя за спиной гул пожара — погребальный марш для стража, чьё имя уже стёрлось из летописей. Но коридор, избранный как путь к спасению, вскоре упёрся в железный тупик. Дверь, некогда массивная, лежала на полу, изуродованная ударами, будто по ней били молотом титана. Ржавые петли торчали, как сломанные рёбра дракона, а на поверхности зияли вмятины — следы ярости, которую не могло погасить даже время.
— Любопытно, — Хельм провёл пальцем по краю деформации. — Ломились снаружи. Что-то очень хотело войти. Или... вырваться.
— Вырваться? — переспросил Амберто. — Сюда?
— Изнутри не ломятся. Изнутри открывают ключом.
За дверью каменная кладка обрывалась, уступая место зияющей пасти естественной пещеры. Спуск уходил вниз под неестественным углом, будто сама земля провалилась здесь от тяжести вековых тайн. Снизу тянуло сыростью и запахом грибницы — сладковатым, гнилостным, как дыхание спящего троглодита, пропитанное снами о плоти.
— Подземье, — пробормотал Огонёк, плюнув в тёмный провал. Слюна исчезла в бездне, не долетев до дна — тьма просто проглотила её. — Там даже демоны без факелов не гуляют.
— А мы пойдём? — спросил Амберто.
— А у нас есть выбор?
Хельм прислушался к чему-то, что слышал только он.
— Нет, — ответил он за всех. — Не сейчас. Сначала проверим другие пути. Если тупики сомкнутся... — Он не договорил, бросив взгляд в зияющий провал, где тьма пульсировала, словно живая.
— Значит, возвращаемся к трём аркам, — вздохнул Огонёк. — Я так и знал, что этот тур по подземельям затянется.
— Ты всегда всё знаешь, — заметил Амберто.
— Конечно. Поэтому я до сих пор жив.
— А Элира?
Повисла пауза. Огонёк сжал топор, но ничего не сказал.
— Идём, — Хельм развернулся и зашагал обратно. — Времени мало.
Они вернулись к перекрёстку. Центральный коридор встретил их волной вони — плотной, липкой, почти осязаемой. Воздух превратился в желе из запахов: прогорклый жир, прокисшее молоко и что-то сладковато-гнилостное — будто туша медленно растворялась в желудочном соке великана.
— Троглодичий парфюм, — Огонёк прижал рукав к носу, но едкая смесь всё равно въедалась в поры, оставляя на языке привкус разложения. — Здесь даже крыса блеванёт.
— Крысы уже сделали это, — Амберто кивнул на иссохшие трупики у стены. — Или просто сдохли от вони.
— Утешил.
Библиотека, некогда храм знаний, превратилась в храм распада. Столы, заваленные экскрементами и объедками, походили на языческие алтари, где приносили жертвы богам гнили. На месте фолиантов — лужи засохшей слизи, сверкающей в свете факелов, как чёрный янтарь. На корешках книг плесень выткала узоры, похожие на лица утопленников, застывших в последнем крике.
В углу, среди груды шкур, троглодит-мясник разделывал крысу — пальцы с липким чавканьем погружались в брюшную полость, вырывая клочья синеватого мяса. Рядом двое соплеменников, слипшиеся в животном акте, хрипели, как загнанные кабаны, их тела, покрытые слизью и язвами, мерцали в полумраке.
Амберто вывернуло внезапно и болезненно — желудок сжался не столько от зрелища, сколько от осознания: с таким же равнодушным чавканьем выпотрошат и его. Желчь обожгла горло.
— Только не на доспехи, — простонал Огонёк, отворачиваясь. — Чистить нечем.
— Тебе не всё равно? — хмыкнул Хельм. — Мы и так в грязи по уши.
— Ага, только рвоты мне и не хватало для полного счастья. Я же не друид — дождя ждать, чтобы помыться.
— Новостей пара, — Огонёк усмехнулся. — Хорошая: эта мразота — не всё племя.
— А плохая? — насторожился Амберто.
— Плохая: эта мразота — не всё племя.
Амберто стиснул зубы, чувствуя, как дрожь пробегает по кончикам пальцев, а воздух приходится проталкивать в грудь с усилием. «Соберись, глупец», — прошипел внутренний голос голосом мастера Элдрина. — «Магия не терпит сомнений. Она как река: либо ты управляешь течением, либо она сметает тебя вместе с берегами».
Перед глазами всплыло первое испытание в Башне Молчания — тогда, пятнадцатилетний, он стоял перед алтарём с дрожащими коленями и не смог зажечь даже свечу. Однокурсники смеялись: «Смотрите, Амберто снова сел в лужу!» Теперь от его магии зависели жизни.
Он глубоко вдохнул вонючий воздух, заставил себя ощутить каждый мускул.
— Ноги — корни, вросшие в камень, — прошептал он мантру. — Руки — ветви, готовые метнуть гром. Грудь — кузнечные мехи...
— Ты чего бормочешь? — перебил Огонёк.
— Медитирую.
— Сейчас?
В ушах зазвучал ритмичный стук — то ли сердце, то ли шаги врагов. Ладонь сама потянулась к амулету на шее — потёртому медальону с соколом.
«Простите, профессор, — мысленно обратился он к наставнику. — Вы учили меня искусству, а я превращаю его в оружие».
— Готовы? — Хельм перехватил посох.
Амберто кивнул, не отрывая взгляда от трещины в стене — тонкой, как лезвие, тянущейся к потолку.
Троглодит-мясник, утробно взревев, рванулся вперёд, размахивая гибридом молота и топора — уродливым детищем кривых рук и злого умысла. Рёв его напоминал скрежет камней в желудке великана.
Огонёк, изогнувшись в танцующем уклонении, всадил лезвие в живот противника. Кишки, тёплые и блестящие, вывалились на пол с мокрым шлёпком. Не вытаскивая оружие, воин в прыжке ударил кулаком в челюсть следующего — стальные накладки на перчатке оставили на лице узор из трещин, а зубы троглодита рассыпались жемчужным дождём.
— Меня на всех хватит! — крикнул Огонёк, выдирая клинок из поверженной туши.
Оглушенный тряхнул головой и потянулся к ноге воина , но его тело пронзила стрела из лунного света — призрачный наконечник светился холодом вечной мерзлоты, оставляя иней на камнях.
Хельм уже натягивал тетиву — в свете факелов блеснул шрам на его левой ладони, серебристый, в форме созвездия Стрелы. Лук в его руках мерцал, рождаясь прямо из этого шрама: звезда под кожей просыпалась, вытягивалась серебристыми нитями, сплеталась в изящную дугу. С каждым выстрелом тетива рождала новую мерцающую стрелу, и прежде чем первая успевала найти цель, следующая уже была готова нести смерть.
— Не зевай! — крикнул он, и вторая стрела просвистела мимо, оставив на плече дикаря кровавый иероглиф — будто сама Смерть начертала предсмертный стих.
— Неплохо для любителя... белочек, — оценил Огонёк, отбивая удар дубины.
— Я не любитель.
— А кто?
— Профессионал.
Огонёк поперхнулся, представив не самую пристойную картину, и едва не пропустил очередной удар.
Амберто ударил волной пламени, поджаривая двоих, но здоровенный троглодит с ожерельем из когтей вырвался из облака искр и, не обращая внимания на дымящуюся шкуру, замахнулся на Хельма. Друид мгновенно развеял лук — серебристые нити с шипением втянулись в ладонь, — и посох сам прыгнул в руку, принимая удар.
Каменный топор встретился с древком. Руны на посохе вспыхнули зелёным, погасив инерцию удара.
— И это всё? — Хельм скрипнул зубами, удерживая блок.
Троглодит оскалился, наваливаясь всей тушей. Друид попятился, и противник, почуяв близкую победу, взревел, занося топор для решающего удара... но вдруг споткнулся, удивлённо уставившись вниз — его лодыжки были намертво оплетены корнями, вырвавшимися из каменных плит.
— Предпочитаю дистанцию! — выдохнул Хельм и резко толкнул посохом в грудь троглодита. Тот, потеряв равновесие, рухнул навзничь.
Друид тут же разжал пальцы, и звезда снова выплеснулась наружу, сплетаясь в лук. Короткий выдох — и стрела, сорвавшись с тетивы, вошла точно в сердце.
В это время Амберто остался со своим противником один на один. Разъярённый троглодит, обдав чародея облаком зловонного дыхания, занёс каменный молот, и лицо его исказилось в гримасе, достойной горгульи с обрушенного собора. Мысли, примитивные и кровавые, витали в воздухе, как ядовитые испарения: Слабак. Мясо. Умри.
— Щит, — прошептал Амберто, и пространство перед ним сложилось в алмазную решётку. Молот ударил с силой оползня — и бессильно отскочил.
— Разряд! — ладонь заклинателя коснулась голой груди дикаря. Тело троглодита выгнулось в неестественной судороге, мышцы заплясали под кожей, как змеи в огне.
Огонёк, уже закончивший с предыдущим, коротким ударом добил корчащегося троглодита.
— Четвёртый! — крикнул он, отбрасывая труп.
— Второго добил я, — возразил Хельм, держа на прицеле последнюю троглодитку.
— А этого я поджарил, — напомнил Амберто, вытирая вспотевший лоб.
Огонёк перевёл взгляд с дымящегося тела на Хельма, затем обратно на Амберто:
— Не зря, я смотрю, вас крысы за своих признали.
Хельм пропустил шутку мимо ушей, занятый осмотром раненой троглодитки, но краем глаза заметил, как Амберто прячет улыбку.
Последняя выжившая — самка с глазами раненой рыси — прижалась к стене, зрачки сузились в вертикальные щели. Взгляд метался в поисках выхода, но путь к спасению был отрезан. И тогда — в жесте чистого отчаяния, не рассчитанном на успех — она швырнула дубину. Оружие, обмотанное гниющими кишками, вообще не было предназначена для метания — тяжёлое каменное навершие сделало бы честь скорее тарану, чем снаряду. Но отчаяние придало сил, а случайность довершила остальное.
Камень со свистом рассек воздух и с глухим стуком встретил висок Хельма. Друид рухнул, как подкошенный дуб.
— НЕТ! — крик Амберто разорвал пространство, высвобождая магию до того, как мозг осознал действие. Рука, окутанная синевой зимних молний, впилась в горло троглодитки. Тело дёрнулось, выгнулось — и застыло, рухнув на пол с тяжёлым стуком. Запах горелой плоти смешался с кислым смрадом испражнений — будто сожжённый свиток проклятий исторг своё содержимое в последней судороге.
Тишина упала тяжёлым пологом. Даже эхо замерло, испуганное собственной дерзостью. Воздух дрожал от невысказанных слов, а на полу, среди луж крови и осколков костей, Хельм лежал неподвижно — тёмная струйка из уха ползла по камню, как змея, уносящая душу в подземную реку.
(продолжение в комментариях)