Империя Грифона. Глава 2⁠⁠

Дорога извивалась меж холмов, как змея, сбросившая кожу, — чешуйчатая от щебня, усыпанная осколками древних скал, припорошенных снегом. Солнце, взобравшееся в зенит, припекало, но было не в силах растопить до конца снежные шапки гор, нависших над долиной. Те истекали ручьями, пытающими неисчислимые болота, подобно раненому бойцу, истекающему кровью, но отказывались сдаваться его жару. Лучи палили спины путников, раскаляя доспехи Элиры до бледного свечения, словно она носила на себе кузнечный горн, а холод, идущий от земли, пробирал до костей. Предгорья суровы, и только редкий ценитель красоты нетронутой природы захочет поселиться тут. Или тот, кто не захочет, чтобы его беспокоил кто бы то ни было.

Амберто ехал позади, позволив поводьям провисать в расслабленных пальцах. Его конь сам выбирал путь среди валунов. Магия в груди чародея пульсировала в такт копытам — то затихая, словно притаившаяся гадюка, то вздымаясь волной, от которой сводило челюсти. Каждый шаг вперёд отзывался гулом в висках, будто где-то в глубине черепа бился колокол.

— Эй, пепельный принц! — Лориан обернулся в седле, его голос разрезал тишину. — Не вздумай задремать. А то проснёшься голым, как младенец, посреди стойбища троллей.

— А у тебя есть даже такой опыт? — осведомился Амберто.

— К счастью, нет. Но я предпочитаю профилактику.

— Профилактику чего?

— Неприятностей, — Лориан пожал плечами. — И венерических заболеваний.

Огонёк фыркнул, поправляя топор за спиной. Лезвие издало глухой звон.

— Твои шутки стары, как эти камни, — проворчал он, кивнув на мегалиты, торчащие из земли, словно пальцы мертвеца. — И пахнут так же.

— Зато работают, — Лориан щёлкнул языком, словно пробуя воздух на вкус. — Наш юный маг уже не бледнее лунного света.

Заклинатель промолчал, сжимая в кармане амулет с гербом Дома Сокола. Металл жёг ладонь, но боль была якорем, удерживающим его в реальности. Его взгляд скользнул к Элире, возглавлявшей отряд. Её спина, прямая как клинок, казалась высеченной из гранита — ни тени сомнения, ни намёка на усталость. Рыжие пряди, выбившиеся из бронзового шлема, горели в солнечных лучах, как языки пламени на погребальном костре.

Прогалина меж холмов разверзлась перед ними внезапно — ковёр из пожухлой полыни и колючего репейника, прошитый серебряными нитями пересохших ручьёв. Вдали, за полосой чахлых берёз, колыхался туман над болотами — серо-зелёная пелена, словно дыхание спящего левиафана. Ощутимо потеплело, а ветер донёс запах гниющего тростника и кислой плесени.

— Гоблины близко, — проворчал Огонёк, его ноздри вздрогнули. — Воняют, как дохлая крыса в дождевой бочке.

— Ты уверен, что это именно гоблины? — уточнил Лориан, морща нос. — Может, это просто твои носки?

— Мои носки прошли со мной три кампании и ни разу не подвели, — Огонёк погладил голенище сапога.

— В отличие от твоего обоняния, — парировал Лориан.

Элира кивнула, не замедляя хода. Её конь, вороной жеребец с глазами цвета воронёной стали, ступал уверенно, словно знал дорогу.

— Они не рискнут, если не почуют страх.

Страх. Чародей сглотнул ком, подступивший к горлу. Его ладони вспотели, и магия ответила — волной жара, пробежавшей от копчика до затылка. Он представил, как пламя вырывается из пальцев.

— Только без фейерверков, ладно? — бросил Лориан через плечо. — Мы здесь не для праздничного шествия.

— А жаль, — вздохнул Амберто. — Фейерверки я умею. Это единственное, чему я научился в академии перед отчислением.

— Твой фейерверк недавно разметал костер и чуть не поджог мне жопу, — заржал Огонёк так, что Конь Амберто заинтересовано скосил взгляд в поисках собрата. — Если на нас выскочит гоблин, просто представь, что он — дрова.

К полудню они добрались до опушки, где лес вставал неприступной  стеной. Древние сосны тянулись к небу в коре, потрескавшейся, как старая драконья чешуя; ели хмурились колючими ветвями, не сулящими путникам  ничего доброго. Между стволами шевелились тени, складываясь в очертания  бегущих фигур, а сквозь густое переплетение ветвей прорывались крики  невидимых птиц — предостережение или насмешка на неведомом языке.

— Здесь, — Элира указала на едва заметную тропу, заросшую папоротниками, чьи листья сверкали ядовитой зеленью. — Через чащобу — два часа вместо шести.

Огонёк нахмурился, и его шрам на щеке натянулся, как тетива:

— И в десять раз ближе к Стране Теней.

— Звучит как ярмарочный аттракцион, — заметил Лориан. — Вход бесплатный, выход — как получится. Зато меньше трястись в седле, мне нравится.

— Тебе всё нравится, где можно срезать углы, — проворчал Огонёк.

Они въехали под сень крон, и мир погрузился в зелёный сумрак. Лес сомкнулся над ними зелёным шатром, и мир сразу стал тише, глуше, словно кто-то накрыл его тяжёлым одеялом. Солнечные лучи пробивались сквозь кроны редкими косыми полосами, и в каждой такой полосе танцевала золотая пыльца. Воздух стал густым, наполненным ароматом смолы и грибной сырости. Стволы деревьев, покрытые мхом, напоминали спящих великанов, а корни, выпирающие из земли, сплетались в руны, которые Амберто инстинктивно старался не разглядывать. Его магия зашевелилась, потянувшись к древним корням, к чёрным водам, что струились где-то в подземных пещерах.

— Глядите в оба, — бросила Элира, и её голос прозвучал приглушённо, будто лес высасывал звуки, как губка влагу.

Амберто ехал, позволив Коню самому выбирать дорогу и вглядываясь в лесные тени. Жеребец шёл уверенно, лишь изредка прядал ушами, прислушиваясь к лесным шорохам.

— Когда мы в последний раз нормально ели? — спросил вдруг Огонёк, нарушая тишину.

— Что, пиво вместо завтрака уже не кажется столь хорошим выбором? — ответил Амберто.

— Я не про таверну. Я про нормальную еду. С мясом.

— В меню было мясо.

— Это была подошва, прикидывающаяся мясом. Я такие сапоги в армии носил — и то вкуснее были.

— В армии кормили нормально?

— В армии кормили так, что через месяц любой трактирный повар казался гением. Но подошву мы не ели даже там.

Лориан, ехавший сзади, фыркнул.

— У тебя слишком высокие стандарты, воин. В походе главное — калории, а не вкус.

— Калории из подмёток не усваиваются, — огрызнулся Огонёк. — Я проверял.

Амберто вздохнул и полез в седельную сумку. Нащупал краюху хлеба, завёрнутую в чистое полотенце, отломил половину и протянул Огоньку.

— Держи. Без мяса, но свежий.

Воин принял хлеб, повертел в руках, откусил — и блаженно прикрыл глаза.

— Это уже лучше. Есть надежда, что ты не дашь нам умереть с голоду.

— Я стараюсь, — Амберто убрал остатки хлеба обратно.

Внезапно конь чародея вздрогнул, захрапел и встал как вкопанный. Из зарослей папоротника метнулась тень — низкая, стремительная, с глазами-углями. Гоблин, покрытый струпьями и бляшками грязи, зашипел, размахивая кинжалом из заточенной берцовой кости. Нож со свистом рассек воздух и вонзился ему в горло, прежде чем заклинатель успел среагировать.

— Слабину не учуял, — усмехнулся Лориан, спешиваясь и тщательно вытирая лезвие о чистую тряпицу. Его пальцы, унизанные перстнями, дрогнули — единственное, что выдавало недавнее напряжение. — Видать, не его день.

— Или просто с голодухи, — Амберто кивнул на тощее тело у копыт своего коня. — Глянь, одни рёбра. Может, его жизнь тоже не сахар.

Лориан поднял бровь, убирая тряпицу в карман:

— Ты сейчас серьёзно? Защищаешь того, кто только что целился тебе в печень? Может, и с ним нужно было краюхой поделиться?

— Я просто к тому, что у всех бывают плохие дни.

— У тебя они каждый день, и ничего, — живёшь, — парировал Лориан, окидывая чародея насмешливым взглядом. — Так что не бери в голову. Этому уже всё равно.

Элира двинулась дальше, не оглядываясь. Но теперь тишина стала еще напряжённее, как струна перед разрывом. Лес затаил дыхание. Даже магия чародея замерла, прислушиваясь к шепоту корней, к скрипу вековых сучьев.

Они ехали молча, пока деревья не расступились, открывая поляну. Посреди неё стояло имение Змеи — монумент падшей гордыни.

Стены, некогда белоснежные, почернели, словно их окунули в чернила вечности. Окна зияли пустотой, как глазницы черепа. Крыша, некогда украшенная змеиными головами, частично обрушилась, и сквозь дыры виднелось небо — холодное, безразличное. Ржавые решётки на окнах скрипели на ветру, напевая погребальную песню.

— Очаровательное местечко, — прокомментировал Лориан, оглядывая почерневшие стены. — В книге «Сто самых негостеприимных мест Империи» оно заняло бы... ну, скажем, двадцатое место. С конца.

— Почему с конца? — удивился Амберто.

— Ну, надо же оставить место для обжитых особняков, застенков Инквизиции, Императорского дворца...

— Академии, — тихо добавил чародей и сжал поводья так, что костяшки побелели.

Его магия заметалась под кожей, как птица, почуявшая приближение кошки. Что-то там, в глубине руин, определённо проснулось. И, кажется, совсем не собиралось снова ложиться.

— Надеюсь, оно ждало не нас, — пробормотал Амберто, вглядываясь в тёмные провалы окон. — А то мы с пустыми руками.

— У меня есть бутылка, — сообщил Лориан, похлопав по седельной сумке. — Но это на крайний случай.

— Какой именно?

— Ну, например, когда вас сожрут — я выпью за упокой.

— А если сожрут тебя? — подал голос Огонёк.

Лориан задумался на секунду.

— Тогда, видимо, не выпью.

Имение Змеи встретило их гробовым безмолвием, словно сама смерть притаилась за его стенами. Воздух стоял неподвижный, тяжёлый, пропитанный запахом плесени и тления. Стены, покрытые паутиной трещин, напоминали кожу древнего ящера, застывшего в агонии. Каждый кирпич дышал историей распада — чёрные подтёки на камнях складывались в узоры, похожие на руны проклятий. Окна, лишённые стёкол, зияли пустотой, но за ними не шевелилась даже тень. Лишь ветер, пробираясь сквозь щели, насвистывал похоронный марш.

Элира толкнула массивную дубовую дверь, и скрип петель эхом прокатился по холлу, будто здание вздохнуло после векового сна. Паркет, некогда инкрустированный серебряными змеями, теперь проваливался под ногами, обнажая чёрную, маслянистую землю. На стенах висели портреты с выжженными лицами — пустые холсты, обрамлённые позолотой, словно сама тьма стёрла память о тех, кто когда-то правил здесь. В углах клубились тени, принимая формы скрюченных фигур, но стоило приблизиться — они рассыпались в пыль.

— Ничего живого, — пробормотал Огонёк, но его пальцы сжали топор так, что костяшки побелели.

— Ничего живого, — эхом отозвался Амберто. — Кроме нас. И того, что смотрит на нас из стен.

— Ты это специально? — осведомился Лориан.

— Что именно?

— Нагнетаешь атмосферу.

— Она сама нагнетается.

Лориан щёлкнул языком, осматривая зал с театральным разочарованием. Его кинжалы, украшенные гравировкой в виде спиралей, блеснули в тусклом свете:

— Тишина — лучший аккомпанемент для засад. Здесь даже мыши боятся скрипеть.

— Мыши умные, — заметил Амберто. — Мыши не лезут в проклятые особняки.

— А мы, значит, глупые?

— Мы наёмники. Это профессиональное.

Заклинатель прикоснулся к стене. Камень был холодным и мёртвым, но под пальцами пульсировала едва уловимая вибрация — словно где-то в глубине здания билось сердце, заточённое в каменный саркофаг. Магия. Не та, что бурлила в нём, дикая и необузданная, а древняя, угасающая, как угли костра, оставленного на растерзание ветру. Она звала, манила обрывками забытых заклинаний.

— Не поддавайся, — шепнул он себе. — Это просто старые стены.

— Ты что-то сказал? — обернулся Огонёк.

— Ничего. Размышляю вслух.

Они продвигались осторожно, фонарь Элиры вырывал из тьмы обломки былого величия: разбитые алхимические реторты, из которых сочилась чёрная смола, книги с вырванными страницами, чьи обложки шевелились, будто пытаясь сомкнуться, клетки с истлевшими костями, застрявшими в позах вечного бегства. Всё говорило о бегстве, но не о смерти — словно обитатели имения испарились в одночасье, оставив за собой лишь эхо паники.

— Сюда, — Элира указала на лестницу, ведущую вниз. Её ступени, некогда покрытые багровым ковром, теперь были усыпаны осколками стекла, хрустевшими под сапогами, как кости под прессом времени.

Но прежде чем они успели ступить на первую ступень, сверху донёсся грохот — глухой удар, словно гигантский молот врезался в наковальню, затем приглушённый голос, переходящий в ругань, и звон металла, режущий тишину.

— Не одни, — прошептал Лориан, и его пальцы заплясали по рукоятям кинжалов.

Огонёк прижался к стене, его ноздри вздрогнули, втягивая воздух, пропитанный пылью и опасностью:

— Чужие. Не гоблины. Кровь... старая кровь и железо.

— «Старая кровь и железо», — повторил Лориан. — Звучит как название дешёвого романа.

— В Столице такие любят, — добавил Амберто.

— Заткнитесь оба, — прошипела Элира.

Она погасила фонарь, и тьма сомкнулась вокруг, густая как смола. Внезапно они увидели — сквозь щели в полу этажом выше пробивался тусклый свет. Тени метались за потрескавшимися досками, искажённые и угловатые, как куклы, попавшие в лапы безумия. Голоса, приглушённые, но яростные, доносились сверху:

— Ищи быстрее! Здесь должен быть...

— Мародеры. Или конкуренты, — сказала Элира без эмоций, но её рука легла на рукоять меча. — Наследник Змеи не был оригинален, нанимая нас. Видимо, разослал приглашения полудюжине таких же отчаянных душ.

Чародей почувствовал, как магия в нём заволновалась, реагируя на близость чужого дара. Кто-то там, наверху, нёс в себе искру — колючую, холодную, с неуловимым привкусом ночного ледяного ветра и... хвои.

— Обойдём? — предложил Огонёк, но Элира уже шла на звук, как волчица, учуявшая раненую добычу. Её шаги были бесшумны.

Они поднялись по чёрной лестнице, каждый шаг — риск. Дверь в бальный зал была приоткрыта, и сквозь щель лился дрожащий свет факелов. Внутри копошились четверо: двое обыскивали резной шкаф с ящиками, выдранными, как зубы у мертвеца, третий — коренастый мужчина с топором за поясом — рылся в сундуке, разбрасывая обрывки шёлков и пергаментов. Четвёртый, тощий и нервный, стоял на страже, его глаза бегали по комнате, как испуганные мыши.

— Ищем одно и то же, — громко сказала Элира, переступая порог. Её голос прозвучал холодно и чётко, как удар меча по льду.

Мародеры вздрогнули. Тощий выронил факел, и пламя заплясало по полу, выхватывая из темноты их лица — обветренные, в шрамах и копоти, с глазами, в которых жадность мешалась со страхом.

— Катитесь к чёрту! — зарычал коренастый, выхватывая топор. Один из его  подручных наставил на Элиру арбалет. — Мы первые сюда пришли! Это наша  добыча!

— Первые? — Лориан рассмеялся, крутя серебряную монету между пальцев. Блеск металла на миг ослепил главаря. — Вы в курсе, что в нашем деле это работает не совсем так?

— А как это работает? — тихо спросил Амберто.

— Обычно побеждает тот, у кого больше клинков, — пояснил Лориан. — Или меньше совести.

Напряжение повисло в воздухе густым смогом. Амберто почувствовал, как магия закипает под кожей — ей нравился этот запах страха и адреналина. Ладони вспотели.

— Уходите, — коротко сказала Элира. Меч в её руке не дрогнул, лезвие замерло в дюйме от горла застывшего в ступоре тощего.

Факел на полу догорал, искра перекинулась на тряпьё — пламя вспыхнуло ярче, осветив комнату.

Коренастый попятился, заслоняясь топором. Палец его товарища дрогнул на спусковом крючке — Лориан едва успел метнуться в сторону. Стрела впилась в портрет с выжженным лицом.

Комната взорвалась движением. Элира точным ударом отправила тощего в нокаут. Огонёк, рыча, как загнанный медведь, схлестнулся с коренастым — клинки скрежетали, высекая искры, что падали на пол огненными слезами. Амберто отступил к стене, пытаясь сосредоточиться, но сквозь грохот боя пробивался другой звук. Жалобный скрип, переходящий в тихий треск — будто само здание стонало под их весом.

Пол под ногами дрогнул. Балки, прогнившие за века, затрещали, как кости старика, ломаемые невидимой силой. Элира крикнула «Назад!», но было поздно.

С грохотом, похожим на смех демона, часть пола провалилась. Доски разлетелись в щепки, ковры — в клочья, а люди — в бесформенные тени, летящие вниз. Амберто успел вцепиться в обрывок шпалеры, но ветхая ткань лопнула, как паутина. Он полетел в чёрную пасть подземелья, где воздух пах сыростью и ржавым железом.

— Какая глупая смерть, — промелькнуло в голове. — Отец был бы разочарован. Вновь.

Имение Змеи сомкнуло пасть, вновь погружаясь в многолетний сон.

Он очнулся от собственного стона. Время здесь, в чреве подземелья, текло иначе — густое, тягучее, как смола, застывающая в темноте. Где-то рядом монотонно капала вода, отсчитывая секунды, возможно, последние.

Заклинатель лежал, чувствуя, как камни врезаются в спину, выдавливая воздух из лёгких, замещая его пылью веков. Несколько мгновений он просто смотрел в темноту, прежде чем взгляд сфокусировался на нависшей громаде — бывших перекрытиях, балках и стропилах, застывших в таком шатком равновесии, что казалось: одно дуновение сквозняка — и многотонный груз обрушится, похоронив их всех окончательно.

Холодный пот стекал по виску, смешиваясь с кровью. Амберто повернул голову, и осколок стекла впился в щёку.

— Очередной шрам, — подумал он равнодушно. — Наставник бы гордился. Хоть чему-то я научился — падать.

Из тьмы выплыла фигура, сгорбленная, но не сломленная. Огонёк шагнул в луч света, пробившийся сквозь трещину в своде. Его лицо, изрезанное шрамами и копотью, напоминало карту забытых сражений. Правая рука висела неестественно, словно марионетка с порванными нитями.

— Живой, — проворчал он, вытирая кровь с подбородка тыльной стороной ладони. — Не празднуем, но дышим.

— Не празднуем, — согласился Амберто.

— Лориана не видел? — Огонёк огляделся.

— Нет. — Амберто приподнялся, морщась от боли в рёбрах. — Может, зацепился за что-нибудь наверху?

— Или упал в другой провал.

— Или просто сбежал при первой возможности.

— Тоже вариант. — Огонёк сплюнул кровь. — С него станется.

Третий выживший — мародёр в рваном плаще, что не участвовал в схватке — застонал, прижимая окровавленную руку к груди. Его пальцы сжимали посох из чёрного дерева с резными рунами, будто это единственная нить, связывающая его с жизнью. Но глаза, глаза оставались спокойными, холодно изучая лица тех, кто ещё минуту назад был готов отправить их обладателя на тот свет.

— Элира! — крикнул чародей снова, и имя раскатилось по коридорам, как погребальный колокол.

Ответом стала тишина.

Огонёк отвернулся, его ладонь сжала рукоять топора, оставляя на металле отпечатки ярости.

— Я видел, как она упала. — Голос воина звучал глухо. — Там, где балка рухнула...

Он не договорил, но жест в сторону груды камней сказал всё.

Амберто взобрался по обломкам, каждый камень под ногами скрипел, словно плакал. И там, под аркой из искорёженных балок, лежала Элира. Стальной шип, торчащий из её груди, сверкал неестественно ярко, будто сама смерть решила украсить свой трофей. Рыжие волосы, всегда собранные в тугую косу, рассыпались по камням, как языки пламени, погасшие в кромешной тьме. Её лицо, бледное и безмятежное, казалось спящим, но капля крови, застывшая в уголке губ, превращала покой в насмешку.

Амберто опустился на колени. Пальцы сами потянулись к её лицу, но замерли в воздухе, не смея коснуться холодной кожи.

— Она... — начал он и замолчал.

— Мертва, — закончил Огонёк, подходя ближе. Голос его звучал ровно, только желваки ходили на скулах. — Болт от баллисты. Пробил насквозь. Мгновенная смерть.

— Откуда здесь баллиста?

— Оттуда же, откуда всё остальное дерьмо. — Воин пнул обломок механизма, валявшийся рядом. — Дом Змеи готовился к осаде. Или к войне.

Амберто снял с плеча Элиры сумку. Кожа под пальцами была холодной, как мрамор алтаря, на котором приносят жертвы. Внутри — бинты, запасная рубаха, пахнущая лавандой (её любимый аромат), мешок сухарей, фляга с водой, отливающая серебром в свете факела. Пустяки, ставшие реликвиями. Он сжал флягу так, будто пытался выжать из неё время, вернуть его вспять, а затем медленно открыл. Вода была чистой, холодной, отдавала мятой — Элира всегда добавляла мяту, чтобы отбить привкус старого металла. Амберто сделал глоток, потом ещё один. Вкус её заботы, запертый в маленьком сосуде.

— Она говорила, что воду нужно пить медленно, — сказал он, ни к кому не обращаясь. — Иначе жажда только усилится.

Огонёк резко выдернул из плеча обломок щебня и поднял голову:

— Она много чего говорила. Иногда даже полезное.

— Она говорила, что я слишком много думаю.

— Ты и правда много думаешь.

— А ещё говорила, что это нормально. Что магия требует размышлений, а не только интуиции.

— И как, помогает?

Амберто не нашёлся с ответом. В наступившей тишине было слышно только мерное капанье воды где-то в глубине подземелья. Спустя долгую минуту он нашёл в себе силы закрыть флягу и убрать её обратно в сумку. Лавандовый запах ещё держался на пальцах.

Рука сама собой скользнула к шраму на левом запястье — тонкой белой полоске, оставшейся после первой недели в отряде.

«Ещё раз».

Голос Элиры звучал в памяти так же отчётливо, как в тот вечер. Она сидела на перевёрнутом ящике в углу конюшни, скрестив руки, и смотрела на него без тени сочувствия. На дощатом столе перед ним стояла свеча — дешёвая, сальная, с чёрным обгоревшим фитилём.

«Я не могу», — сказал он тогда, растирая пальцы, которые отказывались зажигать даже искру.

«Можешь. Просто боишься». Она не повышала голоса. Никогда не повышала. «Страх сжигает волю быстрее, чем магия — пальцы. Зажги свечу».

Час. Два. Три.

Фитиль дымил, свеча упрямо не хотела гореть. Амберто сбил пальцы до крови о кресало, пытаясь зажечь её по-человечески, и ненавидел себя, и ненавидел её, и ненавидел эту чёртову свечу.

На четвёртом часе фитиль вспыхнул.

Не искра, не взрыв — ровное, спокойное пламя, которое даже не дрожало. Элира подошла, прищурилась, словно проверяя подлинность, и коротко кивнула.

«Видишь? Не магия — воля».

Она вышла, даже не обернувшись. А он сидел и смотрел, как оплывает свеча, пока та не сгорела дотла.

С тех пор Амберто носил этот шрам как напоминание: магия не прощает слабости. Но Элира… Элира верила, что воля сильнее.

«Надеюсь, ты была права».

Огонёк перевязывал рану на предплечье, разорванную осколком. Его движения были резкими, словно боль можно было отсечь, как лишнюю ветвь. Мародёр наблюдал, привалившись к стене. Его глаза, полуприкрытые веками, скользили по сумке Элиры, но он хранил молчание.

Чародей протянул флягу Огоньку. Тот сделал глоток, поморщился.

— Элира любила добавлять мяту. — Он вернул флягу. — Говорила, что от колодезной воды зубы портятся.

— Помню.

— Ты не виноват.

— Я знаю.

— Правда знаешь или просто говоришь?

Амберто посмотрел на свои руки. Розовые искры всё ещё мерцали под кожей, но он сжал кулаки, и они погасли.

— Знаю. Но легче от этого не становится.

— Станет. — Огонёк встал, опираясь на стену. — Со временем. Или с выпивкой. Обычно помогает и то, и другое.

— Хватит смертей на сегодня, — сказал Амберто, пряча флягу в сумку. — Выберемся вместе. Или сдохнем.

Он протянул руку незнакомцу. Тот посмотрел на неё, потом на Амберто, и молча кивнул. Пальцы сомкнулись в ответном рукопожатии — твёрдом, без колебаний. Ладонь была шершавой, как кора мёртвого дерева, но под кожей ещё пульсировало тепло.

— Странно, — подумал Амберто. — В нём есть что-то... знакомое?

Огонёк фыркнул, проверяя лезвие топора, и кивнул на зарешеченный выход:

— Похоже, местные и раньше не отличались гостеприимством. Интересно, эти замки ещё можно открыть или придётся ломать?

Незнакомец подошёл к решётке, за которой уходил в темноту широкий коридор. Присел на корточки перед проржавевшим замком, достал отмычки. Посох с резными рунами прислонил к стене — символы слабо мерцали в полумраке.

Топор Огонька взметнулся вверх, целясь в спину.

Амберто даже не подумал — магия сработала быстрее разума. Розовая вспышка рванулась из ладони, ударила Огонька в запястье. Топор дрогнул, лезвие прошло по касательной, рассекая плащ, кожаный доспех и оставляя на боку глубокую рану.

— Ты чего, чёртов школяр?! — Огонёк выругался, встряхивая онемевшей рукой. — Тут тебе не академия, тут... какое на хрен перемирие?! Из-за таких, как он, Элира...

Но чародей уже не слушал. Свет факела выхватил лицо мародёра — и сердце пропустило удар.

Скулы, как у отца. Нос с горбинкой, как на портрете в библиотеке. Глаза — серые, как зимнее небо — глаза матери.

— Хельм? — запретное в семье имя сорвалось шёпотом.

Мародёр замер. Пальцы разжались, и отмычки с глухим звоном упали на камень.

— Маленький Амберто... — голос звучал хрипло, будто десятилетиями не использовался для слов.

— Маленький? — Огонёк уставился на них, забыв про рану. — Да он чуть ли не выше тебя. И вообще, какие «маленькие»? Вы знакомы?

— Брат, — коротко сказал Амберто. — Мой старший брат.

— Брат? — Огонёк опустил топор. — Вот уж Тир постарался с шуткой. Ладно, пусть пока живёт.

Толстый палец ткнул незнакомца в грудь — беззлобно, но весомо.

— Я слежу за тобой, понял? Одна ошибка — и мой топор закончит то, что начал.

Амберто шагнул вперёд, игнорируя боль в рёбрах.

— Хельм... — Заклинатель протянул руку, но не коснулся плеча брата. Пальцы замерли в воздухе, будто боялись развеять мираж. — Отец говорил, ты погиб. Ушёл в лес и не вернулся...

— Он хотел бы, чтобы это было правдой, — Хельм оскалился, обнажая зубы, жёлтые, как пергамент старых свитков. — Но жизнь научила меня выживать.

— Выживать, — повторил Амберто, глядя, как брат прижимает травы к ране Огонька. — Это у нас семейное?

— Похоже на то.

Он наблюдал, как Хельм прижал травы к ране. Кровь замедлила течение, словно подчиняясь невидимой силе. Брат стянул грязную повязку с руки и туго обмотал рану, его движения были точными, будто отточенными годами скитаний.

— Ты... как ты это делаешь? — спросил Амберто.

— Болотная мята, кора ивняка, — Хельм избегал взгляда. — Учись у природы, и она даст больше, чем все твои учебники.

— Природа дала мне магию, которая взрывает всё вокруг, — вздохнул Амберто. — Спасибо, природа, ты щедра.

— Значит, неправильно учился.

— В академии такому не учат.

— В академиях вообще мало чему полезному учат.

— Спорить не буду.

Но Амберто не отступал. Он видел, как дрожь в руках брата утихла, как бледность сменилась румянцем. Слишком быстро. Слишком неестественно.

— Отец говорил, ты исчез после ссоры с ним, — настаивал он. — Ты что, подался к травникам?

Хельм резко встал, отбрасывая остатки повязки. Голос его стал жёстким, как камень:

— Он назвал это ссорой? Он просто решил, что имеет право выбирать за меня мой путь. А я с ним не согласился.

— Настолько, что для семьи стал мёртв? — тихо спросил Амберто. — А мама?

Хельм на мгновение замялся, и в его глазах мелькнуло что-то живое, почти уязвимое.

— По ней я скучал. Больше всего.

Огонёк, уже перевязанный, поднялся и, не обращая внимания на боль в боку, подошёл к решётке. Упёрся ногой в ржавый металл, дёрнул — замок с хрустом поддался.

— Семейные разборки оставьте крысам, — буркнул он, распахивая проход. — Если не хотите остаться тут навечно.

Хельм поднялся, его движения были точными, как у зверя, научившегося  жить с капканом на лапе. Шрамы и отметины на спине, переплетённые в  причудливые узоры, рассказывали истории: нож в переулке, удары кнута,  ожоги от палящего солнца.

Амберто кивнул на сумку Элиры:
— Всё, что осталось, — используем. Она бы...

— Она бы сказала: «Не стойте столбом, идиоты», — закончил за него Огонёк. — И была бы права.

— Двигаем, — сказал он и первым шагнул в темноту.

Тени в свете факела плясали на стенах — то гигантские и зловещие, то сжимающиеся до размеров испуганного мальчишки. Где-то впереди, как они надеялись, ждал выход. А позади, в чёрной пасти коридора, остались лишь каменная груда и рыжие волосы, рассыпанные по камням, как погасшее пламя.

— Почему не вернулся? — спросил чародей, не оборачиваясь.

— Дом — тоже клетка, — ответил Хельм, и в его голосе зазвучала мелодия старой боли. — Даже с золотыми прутьями.

— У нас в Доме Сокола прутья были серебряные

Группа продвигалась по извилистым коридорам катакомб, выдолбленным в толще древних пещер. Стены, покрытые слизью и паутиной, хранили следы спешки строителей — то ли случайно наткнувшихся на эту бездну, то ли возводивших особняк как гигантскую крышку, скрывающую вход в преисподнюю. Складские помещения с рассыпавшимися ящиками, кельи с истлевшими соломенными матрасами, ржавые водостоки, забитые костями — всё сливалось в монотонный ритм подземного лабиринта.

Они шли молча, каждый погружённый в свои мысли, держась центральной артерии — ответвления могли затянуть в ловушки, из которых нет возврата. Амберто считал шаги. Отвлекающий манёвр, которому научился ещё в академии, когда нужно было успокоиться перед экзаменом. Двести тридцать один. Двести тридцать два.

— Ты чего бормочешь? — спросил Хельм.

Амберто споткнулся мысленно. «Брат». Слово всё ещё не укладывалось в голове.

— Считаю шаги.

— Зачем?

— Чтобы не думать. — Пауза. — О том, что мы только что... похоронили Элиру.

Хельм замедлил шаг, поравнялся с ним.

— Помогает?

— Нет. Но отвлекает.

— Я считаю листья, — вдруг сказал Хельм. — Когда не могу уснуть.

— В лесу?

— В лесу — деревья. В городе — трещины на потолке.

Амберто почти улыбнулся.

— И много насчитал?

— Шесть тысяч двести четырнадцать. Потом сбиваюсь и начинаю заново.

— Шесть тысяч? — Амберто покосился на брата. — Ты давно не спишь?

— Давно.

Они снова замолчали, но молчание стало другим. Менее тяжёлым. Почти уютным.

— Мы странная семья, — сказал Амберто.

— Все семьи странные. Просто не все это показывают.

— Отец бы сказал, что мы позорим Дом Сокола.

Хельм хмыкнул — невесело, но без прежней горечи.

— Отец много чего говорит. Это не значит, что он прав.

Амберто вдруг поймал себя на мысли, что этот заросший, покрытый шрамами бродяга, шагающий рядом в полумраке подземелья, и правда его брат. Тот самый, кого он помнил безбородым юнцом, читающим странные книги и пропадающим в лесу.

И почему-то от этой мысли стало чуть легче дышать.

(продолжение в комментариях)