Серия «Друзья | Стефан Факеер»

Первым моим другом-бабником был Макей — Андрей Макеев. Мы столкнулись, как сталкиваются два случайных странника в ночи: его уже дубасили трое у Дворца культуры на улице Ленина в Красном Селе под Ленинградом. Я, одержимый своей дурацкой, почти рыцарской справедливостью, впрягся в драку — трое на одного показалось мне непристойным нарушением гармонии мира. Так мы и подружились. Нам обоим было по двадцать. Я только-только демобилизовался из Советской армии и три месяца мог, по тогдашним законам, не работать — три месяца свободы, пахнущей порохом и ожиданием.

Позже выяснилось, что один из нападавших был братом девушки, которую Макей склонил и, как ветер, оставил. Но тогда мы ещё ничего не знали.

Мы с Андреем были одного роста и сложения. Он — местный, и лицо его до странности повторяло лицо Дмитрия Харатьяна, того самого героя «Зелёного фургона», чья премьера только-только прогремела по кинотеатрам страны. Фотографии актёра украшали обложки журналов, а открытки с его улыбкой продавались в каждом киоске «Союзпечати». У Макея всё совпадало: черты, причёска, даже родинка — словно природа решила сыграть добрую шутку. И он, разумеется, пользовался этим сходством с той же лёгкостью, с какой птица пользуется крыльями. Ни дня без женского внимания.

Обычно всё начиналось так:

— У тебя деньги есть? — спрашивал он, и в голосе звучала не просьба, а почти торжественная уверенность.

— Да, — отвечал я. Отец учил: у мужчины всегда должны быть деньги. Я любил отца и слушал его, поэтому карманы мои никогда не были пусты.

— Надо бухла взять. В общагу к ткачихам пойдём. Неудобно с пустыми руками, — объяснял он с видом человека, которому судьба сама подсказывает верный путь.

Все его мысли, все разговоры, все движения были связаны исключительно с женщинами — словно он жил в мире, где каждая дверь открывалась улыбкой, а каждый вечер обещал новую историю. Телефоны тогда стояли в железных будках, и звонок стоил две копейки. В общежитии аппарат был только на вахте, а проход туда для нас — особенно для Макея — был наглухо закрыт. Я покупал две бутылки красного полусладкого грузинского вина — Хванчкару и Киндзмараули, — и мы шли к общаге ткачих, как идут двое, которым вечер уже обещает чудо.

Подойдя к серому зданию общежития, Макей бросал маленький камушек в знакомое окошко — и тотчас в окне появлялись лица девушек, словно цветы, распускающиеся навстречу вечернему ветру. Окно распахивалось, вниз спускалась связка простыней, белая и нежная, как парус. Мы сначала карабкались по газовой трубе, а потом, ухватившись за эту импровизированную лестницу, влетали в комнату — два ночных гостя, принесённых самой судьбой.

Ему были рады все. Особенно те, кому, казалось, никогда не светило коснуться его улыбки. Встреча начиналась хором голосов:

— Макей, ну где ты был? Я так скучала!

— …и я! — вторила соседка.

— …и мы! — заглядывали девицы из соседних комнат, глаза их светились, как огоньки в тёмном саду.

— Аннушка, прости, любовь моя… Я был очень занят. Никита, скажи… — он оборачивался ко мне, ища поддержки.

— Привет, Никита. А ты местный? — интересовалась Татьяна. Жилищный вопрос стоял и тогда, не сгибаясь под тяжестью лет.

— А что вы нам принесли? Ой, винишко, сладенькое… — Ирина читала этикетку на бутылке Хванчкары, и губы её трогала почти детская радость.

— Никита, наливай, — командовал Макей с достоинством полководца.

Мы — два гусара на целый полк ткачих. Макей, с лицом, знакомым всей стране, всегда оказывался в центре внимания. Мне же доставались остальные — скромные, тихие, незаметные… их было заметно больше, и я вовсе не тужил. Девушкам больше нравилась Хванчкара с её карамельно-миндальной сладостью — такой же нежной и притягательной, как они сами. А мне ближе был Киндзмараули — с нотами вишни и граната, страстный и запоминающийся, как, смею думать, и я.

Макею, по-моему, было всё равно, что пить. Главное — общество красивых, полных жизни женщин, рядом с которыми он будто зажигался изнутри и преображался. Иногда в одной рубашке, иногда закутанный в простыню, словно античный герой, он расхаживал по комнате и говорил одной из своих пассий:

— Моя милая Аннушка, ты — моё солнышко, моя радость и вдохновение. Ты такая прекрасная и особенная… Я не могу перестать думать о тебе ни на минуту. Даже днём, даже во сне — ты всегда со мной.

Ах, любовные слова! Какие они сладкие, как тот самый грузинский нектар. Когда сердце переполнено, слова сами порхают, будто бабочки в майском воздухе. Пассаж Макея наводил трепет: глаза девушек загорались, дыхание становилось чаще. Он продолжал:

— Твоя улыбка — лучик света, освещающий каждый мой день. Твои глаза — океан чистой любви, в котором я тону без остатка. Твоя нежность заставляет меня чувствовать себя самым счастливым человеком на земле.

Откуда в нём бралась эта патетика — этот восторженный, почти театральный тон — мне было неведомо. Но всё вместе — взгляд, голос, слова — буквально сводило барышень с ума. Кто-то смотрел восторженно, кто-то со слезой умиления, а некоторые в полумраке называли меня Андреем. Ну, Андрей — так Андрей. За ночь я успевал побывать Андреем несколько раз, а Никитой — лишь однажды.

В те времена ещё не пришла мода на дневной свет. В мягкой темноте комнаты звучали тихие признания и вздохи, а зависть других девушек просачивалась сквозь тонкие стены, как лёгкий аромат духов. Похоть — нет, скорее томление — висела в коридорах густым, почти осязаемым туманом и требовала выхода. Когда свет снова зажигался, начинался второй акт этой странной, доброй комедии. Макей продолжал свой монолог:

— Любимая, позволь мне думать только о тебе, моя прекрасная Аннушка. Слова не передадут всей глубины чувств, но пусть хотя бы попытаются. Ты — моё всё, и я счастлив, что ты рядом.

— Макей, любимый, я так рада… а ты меня не обманешь, как Машу, Таню, Лизу и Зину? — тихо спрашивала соседка. Он словно не слышал и говорил дальше:

— Пусть каждый день будет наполнен любовью и нежностью, и пусть наша история длится счастливо и безмятежно. Только о тебе я буду думать всегда. Люблю тебя до безумия!

Сомневаться в его словах казалось почти кощунством.

И снова полумрак, снова тихие голоса… Нет, мы не были спортсменами — здесь требовалось просто молодое, бьющее через край здоровье. Почти каждый вечер мы забирались на второй или третий этаж, делили полбутылки вина и дарили своё присутствие прекрасным дамам до самого утра. Потом наши подружки уходили на работу или учёбу, а мы оставались спать в их тёплых постелях, как в чудесных временных гаванях. Обычно днём, мы спускались через вахту под недовольные, почти материнские взгляды вахтёрши — два счастливых грешника, которых мир пока ещё прощал.

Самое тягостное для меня было наблюдать ссоры девушек из-за Макея. Заступиться за них было некому — почти все приезжие, одинокие в чужом городе, — и потому они выясняли отношения сами, а побеждала, увы, сила.

В каком-то странном, почти трогательном смысле я становился для многих из них тихим слушателем, почти священником, которому можно было поверить самые сокровенные тайны и горькие мысли. Я утешал их по-своему — известным способом, — и многим это действительно помогало.

Конкуренции у нас не было вовсе, и это казалось настоящей маленькой чудесной загадкой. Сотни молодых, красивых, свободных девушек — и столько же парней, что жили в Красном Селе и в окрестных общежитиях, — словно существовали в разных мирах. Они встречались, конечно, на «танцах» по выходным в Доме культуры на проспекте Ленина, где тогда часто звучала песня:

«Я московский озорной гуляка…

По всему Тверскому околотку

В переулках каждая собака

Знает мою лёгкую походку…»

Встречи эти были какими-то киношными, будто сошедшими с экрана тех лет: немного под прыгают в ритм, покружатся парами под медленный мотив, а потом стоят вдоль стены и тихо обсуждают друг друга.

Я понимал: все мы тогда жили по книгам и фильмам, копировали любимых героев. Создавать собственную жизнь как продолжение прочитанного и увиденного удавалось далеко не каждому.

Когда в зал входил Макей, вокруг него тотчас возникал широкий круг — парни и девушки обступали его, каждому хотелось обмолвиться словом, показать другим, что он знаком с этим человеком.

Макей никому не отказывал: здоровался, обнимал, целовал в щёку с той лёгкой, почти королевской щедростью, какая бывает только у настоящих любимцев судьбы. В перерывах все высыпали на улицу, курили, передавали из рук в руки бутылку, а разговоры крутились вокруг одного: кто с кем «ходит».

Финал таких вечеров для нас с Макеем почти всегда был один: мы снова отправлялись в общежития — к ткачихам, к поварихам или, реже, к малярам и штукатурам. Общежитие штукатурщиц стояло на самом краю Красного Села, потому мы бывали там нечасто.

Ткачихи жили совсем рядом с Домом культуры, и окна их по выходным будто сами распахивались нам навстречу. А поварихи обитали у въезда в посёлок и радовались нам всегда — особенно когда мы приходили изрядно проголодавшиеся.

Общежитие поварих и кондитеров располагалось рядом с кинотеатром «Экран». Вход для нас открывался только ночью — через окно. Это ничуть не останавливало, а наоборот, придавало всему предприятию особый, почти приключенческий вкус.

Мы шли туда, как на тихую ночную вахту, — работа не хуже любой другой, а в те времена любая специальность была в почёте. Огромным плюсом было то, что там всегда находилось чем подкрепиться, а выпить мы приносили с собой.

В одной комнате жили три поварихи, и чтобы никому не было обидно и никто не подумал «настучать», в наших вечерних посиделках частенько участвовала и соседняя комната. Девушки были разные — и лицом, и характером, и силой.

Особенно запомнилась мне Зина из Новокузнецка, Зина Кострец — фамилия, прямо созданная для человека, который умеет кормить. Она, с доброй, чуть грубоватой прямотой, поучала свою подругу, безнадёжно влюблённую в Макея:

— Ты кто? Ты баба. Значит, храни своего мужика, заботься, согревай. Капризничает — пожалей. Геройствует — похвали. А если уйдёт… ну, что ж, похорони и поминай.

— Макей меня не любит… он мне изменяет… — тихо причитала влюблённая.

— Дуреха… Нагуляется — и полюбит. Куда он денется… Все они такие. А ты возьми его покрепче, — Зина взяла меня за пах и приподняла, — и скажи: «Любовь у нас с тобой, Андрей, — не противься».

Не знаю, как Макей, а для меня все эти девушки были красавицами и умницами. Все — свежие, живые, настоящие, без единой искусственной чёрточки. Я никого не выделял и никого не обижал — доставался каждой.

Я долго наблюдал за своими друзьями-бабниками. И понял одну вещь:
жизнь бабника — это вообще не спорт. Здесь нужно иметь здоровье. И нервы. И умение очень красиво врать… или, наоборот, очень красиво говорить правду так, чтобы она звучала как комплимент.
О тех парнях, для которых флирт — не просто навык, а почти профессия.
О том, как они клянутся, как исчезают, как возвращаются и почему рядом с ними всегда интересно…

И самое важное. Почему им верят?

Нейронка помогла создать и оживить иллюстрацию.