vsenikizanyaty1
1382
рейтинг
125 подписчиков
1 подписка
11 постов
3 в горячем
Награды:
+18 почему мне страшно смотреть телефонное видео плохого качества и слушать эту песню New Order - True Faith
в гуппе жесть в вк, было запостено видео стремного качества без названия, я его включил: комната с плохим освещением, силуэт мужика на кровати, привязанного, мотающего вяло головой, рядом что то делает человек в черном в маске и перчатках. на фоне играла эта песня, бодренькая
потом мужик в черном пододвинул камеру сел на привязанного и начал хренаичть ножом в грудь пат пат пат! раз десять, а потом видео зависло, кто то пожаловался и его удалили
потом я по кусочку видео начала вслушиваться в слова и нашла песню
а потом и историю этого видео
ХОРОШИЙ ДЕНЬ. источник https://www.facebook.com/olga.lev.75
— В четверг вечером мы идем на музыкальный концерт к Надечке в школу. Я проверил твое расписание, ты в четверг не дежуришь,— говорит Юра.
Этот разговор происходит в понедельник поздно вечером, на кухне.
Я пытаюсь сосредоточиться. О чем это он говорит?
Мне до четверга, как до пенсии. Сейчас надо думать о том, чтобы следующий день продержаться и ночь простоять.
Я — резидент первого года педиатрической резидентуры. Резидент — это врач в больнице в первые годы после окончания мединститута. Больница — здесь это называется госпиталь — у нас большая, но не университетская. Больше похожа на крупную областную больницу.
Здесь будет уместно рассказать немного об американской медицинской резидентуре. Само слово резидент означает житель. И это правильно. Резидент практически живет в госпитале.
Резидентура построена по образу армии Чингисхана.
Есть великая цель и есть эффективная структура для ее достижения.
Цель не такая масштабная, как покорение всей Ойкумены, но на индивидуальном уровне не менее важная — превратить студента во врача, которому можно доверить здоровье и жизнь больного.
Достигается это строго вертикальной структурой власти, безжалостной непрерывной работой и системой многочисленных экзаменов. Исключений нет. Резидент первого года — рядовой, второго — десятник, третьего — сотник. Есть еще главный резидент, но это уже почти что небожитель.
При этом все происходит вежливо и уважительно. Голоса никто не повышает, плохими словами не обзывает. За такое можно и из резидентуры вылететь. Недавно мы с Юрой посмотрели несколько серий "Интернов" и дико хохотали. Возможно, в России это и так, а у нас подобные интерны вылетели бы в первый день вместе с заведующим. Кстати, в моей московской ординатуре по детской невропатологии тоже не было ничего похожего на "Интернов" .
Вот типичный разговор резидента второго года с резидентом первого года:
— Ольга сколько у тебя сегодня больных? Шесть? Ну, это немного. Будь любезна, сбегай в приемный покой, там к нам еще двое поступают, осмотри, сразу и истории запишешь.
— Тут к нам хирурги в третью палату подозрение на аппендицит положили. Мама там рыдает, сходи её успокой. Ты такая добрая, у тебя хорошо получится. Только учти, что она по английски не понимает, какой-то диалект китайского, так что придется переводчику звонить.
— Да, а Родригес с астмой — это твой? Вот и чудесно. У него медсестра с утра не смогла кровь взять, говорит вены очень плохие. Давай-ка к нему сейчас зайдем, покажешь, чему ты за шесть месяцев научилась.
И, пожалуйста, поскорее выпиши Брауна из второй. Его мама уже два раза жаловаться бегала.
— Да, вот еще: я тут карту отложил. Ты вчера тому малышу с поносом внутривенную жидкость рассчитывала и здорово с концентрацией напутала. Да не меняйся ты в лице, я сразу все поправил. Подойди ко мне через пару часиков, когда все с больными закончишь, я тебе покажу, где ты ошиблась.
— Кстати, ты помнишь, что через три дня наша педиатрическая конференция, ты должна статью докладывать. Как не говорил? Ну вот сейчас говорю, у тебя еще куча времени на подготовку! Я уверен, ты справишься!
И это только начало. При этом другие резиденты первого года получают не менее внушительные инструкции. Сказать "не могу, не успею, это уж слишком" нельзя, табу. И резиденту второго года не приходит в голову, что кто-то может отказаться или ослушаться. Год назад он сам был на этом самом месте. А на будущий год на его месте буду я. Пол, возраст, цвет кожи, страна происхождения, акцент — все не важно. Есть десятник и есть рядовой. Похоже на дедовщину в армии, но это не так. У резидента второго года свои задачи и свои трудности. Все, чему я научилась за первый год резидентуры, я узнала от резидента второго года. Потом я сама буду учить других.
Когда-нибудь я расскажу об этом подробнее, о дежурствах, экзаменах, о нелегком переходе резидента в десятники и сотники, о разноплемённый армии резидентов — индусов, пакистанцев, филиппинцев, латиноамериканцев, будущую основу и опору американской медицины.
А сейчас я хочу вернуться к тому вечеру, в понедельник.
— К Надечке на концерт? — тупо переспрашиваю я. — А на чем она играет?
У Юры что-то происходит с лицом, но он быстро справляется с собой. Я действительно не знаю, на чем Надечка играет. А также что она ест, с кем дружит и в чем пойдет завтра на концерт. Меня привлекают к домашнему процессу только если она болеет. Все знает Юра. Он и папа, и мама, бабушка и дедушка, няня и воспитатель двух наших дочек. Он еще и работает. Он идет своей тяжелой тропой мужа резидента. А я — резидент.
— Надя играет на скрипке, — мягко говорит Юра. — Иди спать.
В четверг у меня был легкий день. Я пришла домой очень, очень, ОЧЕНЬ рано — в шесть часов вечера. Настроение было приподнятое, я быстро нырнула под душ, оделась понаряднее и мы отправились на концерт. Надя уже была там.
Вот он, школьный актовый зал, большой и ярко освещенный, со сценой и рядами стульев. Родители возбужденно переговариваются, усаживаясь, и готовят фотоаппараты, а кое-кто и кинокамеры. Я быстро нахожу стратегическое место — между Юрой и стенкой. Пусть он занимается социальной жизнью.
— Ах, это вы родители Нади Лев? Как приятно познакомиться. Наша Джинни от вашей Нади просто без ума! Надо обязательно пригласить вас в гости!
Сгиньте, думаю я, этого мне еще не хватало.
Я бормочу что-то нечленораздельное, ловко изображая плохое знание английского языка, и тут на наше счастье гасят свет.
Я закрываю глаза, только на секунду. Просыпаюсь от того, что Юра тормошит меня: "Посмотри на нашу Надечку."
Я выпрямляюсь на стуле. Вон она, моя Надечка, во втором ряду справа, моя красавица и умница и со скрипочкой. Сейчас я получу свой полноценный материнский нахес!
Следующий раз я просыпаюсь оттого, что Юра буквально ловит меня, не давая упасть со стула. Зрители аплодируют, в зале загорается свет. Концерт окончен. Через пару минут Надя находит нас, мы обнимаемся и начинаем пробираться к выходу.
Семьи кругом бурно обмениваются впечатлениями, приглашают друг друга в гости, фотографируются.
— Хотите мы вас втроем снимем? — предлагает кто-то.
Вот она, эта карточка, висит у меня над письменным столом. Девятилетняя Надя в серединке, довольная и веселая, а по краям — её молодые (по моим нынешним меркам) родители.
Хороший был день.
Этот разговор происходит в понедельник поздно вечером, на кухне.
Я пытаюсь сосредоточиться. О чем это он говорит?
Мне до четверга, как до пенсии. Сейчас надо думать о том, чтобы следующий день продержаться и ночь простоять.
Я — резидент первого года педиатрической резидентуры. Резидент — это врач в больнице в первые годы после окончания мединститута. Больница — здесь это называется госпиталь — у нас большая, но не университетская. Больше похожа на крупную областную больницу.
Здесь будет уместно рассказать немного об американской медицинской резидентуре. Само слово резидент означает житель. И это правильно. Резидент практически живет в госпитале.
Резидентура построена по образу армии Чингисхана.
Есть великая цель и есть эффективная структура для ее достижения.
Цель не такая масштабная, как покорение всей Ойкумены, но на индивидуальном уровне не менее важная — превратить студента во врача, которому можно доверить здоровье и жизнь больного.
Достигается это строго вертикальной структурой власти, безжалостной непрерывной работой и системой многочисленных экзаменов. Исключений нет. Резидент первого года — рядовой, второго — десятник, третьего — сотник. Есть еще главный резидент, но это уже почти что небожитель.
При этом все происходит вежливо и уважительно. Голоса никто не повышает, плохими словами не обзывает. За такое можно и из резидентуры вылететь. Недавно мы с Юрой посмотрели несколько серий "Интернов" и дико хохотали. Возможно, в России это и так, а у нас подобные интерны вылетели бы в первый день вместе с заведующим. Кстати, в моей московской ординатуре по детской невропатологии тоже не было ничего похожего на "Интернов" .
Вот типичный разговор резидента второго года с резидентом первого года:
— Ольга сколько у тебя сегодня больных? Шесть? Ну, это немного. Будь любезна, сбегай в приемный покой, там к нам еще двое поступают, осмотри, сразу и истории запишешь.
— Тут к нам хирурги в третью палату подозрение на аппендицит положили. Мама там рыдает, сходи её успокой. Ты такая добрая, у тебя хорошо получится. Только учти, что она по английски не понимает, какой-то диалект китайского, так что придется переводчику звонить.
— Да, а Родригес с астмой — это твой? Вот и чудесно. У него медсестра с утра не смогла кровь взять, говорит вены очень плохие. Давай-ка к нему сейчас зайдем, покажешь, чему ты за шесть месяцев научилась.
И, пожалуйста, поскорее выпиши Брауна из второй. Его мама уже два раза жаловаться бегала.
— Да, вот еще: я тут карту отложил. Ты вчера тому малышу с поносом внутривенную жидкость рассчитывала и здорово с концентрацией напутала. Да не меняйся ты в лице, я сразу все поправил. Подойди ко мне через пару часиков, когда все с больными закончишь, я тебе покажу, где ты ошиблась.
— Кстати, ты помнишь, что через три дня наша педиатрическая конференция, ты должна статью докладывать. Как не говорил? Ну вот сейчас говорю, у тебя еще куча времени на подготовку! Я уверен, ты справишься!
И это только начало. При этом другие резиденты первого года получают не менее внушительные инструкции. Сказать "не могу, не успею, это уж слишком" нельзя, табу. И резиденту второго года не приходит в голову, что кто-то может отказаться или ослушаться. Год назад он сам был на этом самом месте. А на будущий год на его месте буду я. Пол, возраст, цвет кожи, страна происхождения, акцент — все не важно. Есть десятник и есть рядовой. Похоже на дедовщину в армии, но это не так. У резидента второго года свои задачи и свои трудности. Все, чему я научилась за первый год резидентуры, я узнала от резидента второго года. Потом я сама буду учить других.
Когда-нибудь я расскажу об этом подробнее, о дежурствах, экзаменах, о нелегком переходе резидента в десятники и сотники, о разноплемённый армии резидентов — индусов, пакистанцев, филиппинцев, латиноамериканцев, будущую основу и опору американской медицины.
А сейчас я хочу вернуться к тому вечеру, в понедельник.
— К Надечке на концерт? — тупо переспрашиваю я. — А на чем она играет?
У Юры что-то происходит с лицом, но он быстро справляется с собой. Я действительно не знаю, на чем Надечка играет. А также что она ест, с кем дружит и в чем пойдет завтра на концерт. Меня привлекают к домашнему процессу только если она болеет. Все знает Юра. Он и папа, и мама, бабушка и дедушка, няня и воспитатель двух наших дочек. Он еще и работает. Он идет своей тяжелой тропой мужа резидента. А я — резидент.
— Надя играет на скрипке, — мягко говорит Юра. — Иди спать.
В четверг у меня был легкий день. Я пришла домой очень, очень, ОЧЕНЬ рано — в шесть часов вечера. Настроение было приподнятое, я быстро нырнула под душ, оделась понаряднее и мы отправились на концерт. Надя уже была там.
Вот он, школьный актовый зал, большой и ярко освещенный, со сценой и рядами стульев. Родители возбужденно переговариваются, усаживаясь, и готовят фотоаппараты, а кое-кто и кинокамеры. Я быстро нахожу стратегическое место — между Юрой и стенкой. Пусть он занимается социальной жизнью.
— Ах, это вы родители Нади Лев? Как приятно познакомиться. Наша Джинни от вашей Нади просто без ума! Надо обязательно пригласить вас в гости!
Сгиньте, думаю я, этого мне еще не хватало.
Я бормочу что-то нечленораздельное, ловко изображая плохое знание английского языка, и тут на наше счастье гасят свет.
Я закрываю глаза, только на секунду. Просыпаюсь от того, что Юра тормошит меня: "Посмотри на нашу Надечку."
Я выпрямляюсь на стуле. Вон она, моя Надечка, во втором ряду справа, моя красавица и умница и со скрипочкой. Сейчас я получу свой полноценный материнский нахес!
Следующий раз я просыпаюсь оттого, что Юра буквально ловит меня, не давая упасть со стула. Зрители аплодируют, в зале загорается свет. Концерт окончен. Через пару минут Надя находит нас, мы обнимаемся и начинаем пробираться к выходу.
Семьи кругом бурно обмениваются впечатлениями, приглашают друг друга в гости, фотографируются.
— Хотите мы вас втроем снимем? — предлагает кто-то.
Вот она, эта карточка, висит у меня над письменным столом. Девятилетняя Надя в серединке, довольная и веселая, а по краям — её молодые (по моим нынешним меркам) родители.
Хороший был день.
Байки американского врача 2
Около года назад приводят мне на осмотр одного ребенка.
Привела его семья индусов.
Молодые, красивые, европейски одетые, профессионально образованные ребята.
Папа - красивый, как сказочный раджа, а мама просто куколка.
Мальчик не говорит.
Одного взгляда мне достаточно, чтобы понять, что у ребенка аутизм, но я действую, как полагается. Сочувственно выслушиваю родителей, собираю коротенькую - ему всего два года - историю, смотрю его и пытаюсь с ним играть. Сама же думаю, как лучше сказать родителям, что у ребенка аутизм. Они так страстно уверяют меня, что кроме задержки речи никаких других проблем у малыша нет, и что они пришли ко мне только потому, что их послал логопед.
Дальше все происходит по обычному сценарию.
Папа слушает с каменным лицом, мама рыдает, доктор разливается соловьем, что диагноз аутизма сейчас не то, что раньше, что мы будем его учить и, если надо, лечить, что для этого Нью Джерси самый лучший в Америке штат, где закон защищает его права и дает на все это деньги и так далее и так далее...
Лучше всего в этой комнате ребенку, который монотонно перекладывает кубики из коробки на пол и обратно, не глядя на родителей, доктора и на остальные игрушки.
Родители не спорят, вежливо благодарят, мама принимает кучу брошюр, папа хватает сына под мышку, и они быстро ретируются из этого ужасного места, где непонятно кто с акцентом пытается уверить их, что у их драгоценного первенца что-то не так. Наверняка я их больше не увижу.
Я перевожу дух и листаю карту. Оказывается, они живут вовсе не в Нью Джерси а совсем в другом штате. Черт! Ну не догонять же их. И вообще, они после плохого слова "аутизм" наверняка больше ничего не услышали.
Я, конечно, совсем забыла бы об этом эпизоде, у меня такие бывают несколько в неделю, если бы не продолжение.
На днях у меня появляется папа-раджа с трехлетним уже сыном.
Рассказывает, что семья переехала жить в Нью Джерси. К ребенку стали приходить домой учителя - три раза в неделю, а еще два раза с ним занимаются частно. Сейчас, в три года они оформляются в специальную государственную программу, на пять раз в неделю, где с ним будут продолжать заниматься логопеды, терапевты и учителя.
От меня им нужно медицинское заключение с диагнозом.
Я смотрю на малыша. В одной руке у него лошадка, а в другой зайка, и он пытается их вполне разумно совместить. Он сует мне в руки лошадку и мычит что-то невразумительное, но очень требовательное, а я пытаюсь справиться с подкатившим к горлу комом.
Я пишу нужную бумагу, хвалю родителей и штат Нью Джерси, и заверяю папу, что улучшение будет продолжаться.
При прощании папа спрашивает, когда привести малыша в следующий раз.
Я знаю, что они ко мне вернутся.
Привела его семья индусов.
Молодые, красивые, европейски одетые, профессионально образованные ребята.
Папа - красивый, как сказочный раджа, а мама просто куколка.
Мальчик не говорит.
Одного взгляда мне достаточно, чтобы понять, что у ребенка аутизм, но я действую, как полагается. Сочувственно выслушиваю родителей, собираю коротенькую - ему всего два года - историю, смотрю его и пытаюсь с ним играть. Сама же думаю, как лучше сказать родителям, что у ребенка аутизм. Они так страстно уверяют меня, что кроме задержки речи никаких других проблем у малыша нет, и что они пришли ко мне только потому, что их послал логопед.
Дальше все происходит по обычному сценарию.
Папа слушает с каменным лицом, мама рыдает, доктор разливается соловьем, что диагноз аутизма сейчас не то, что раньше, что мы будем его учить и, если надо, лечить, что для этого Нью Джерси самый лучший в Америке штат, где закон защищает его права и дает на все это деньги и так далее и так далее...
Лучше всего в этой комнате ребенку, который монотонно перекладывает кубики из коробки на пол и обратно, не глядя на родителей, доктора и на остальные игрушки.
Родители не спорят, вежливо благодарят, мама принимает кучу брошюр, папа хватает сына под мышку, и они быстро ретируются из этого ужасного места, где непонятно кто с акцентом пытается уверить их, что у их драгоценного первенца что-то не так. Наверняка я их больше не увижу.
Я перевожу дух и листаю карту. Оказывается, они живут вовсе не в Нью Джерси а совсем в другом штате. Черт! Ну не догонять же их. И вообще, они после плохого слова "аутизм" наверняка больше ничего не услышали.
Я, конечно, совсем забыла бы об этом эпизоде, у меня такие бывают несколько в неделю, если бы не продолжение.
На днях у меня появляется папа-раджа с трехлетним уже сыном.
Рассказывает, что семья переехала жить в Нью Джерси. К ребенку стали приходить домой учителя - три раза в неделю, а еще два раза с ним занимаются частно. Сейчас, в три года они оформляются в специальную государственную программу, на пять раз в неделю, где с ним будут продолжать заниматься логопеды, терапевты и учителя.
От меня им нужно медицинское заключение с диагнозом.
Я смотрю на малыша. В одной руке у него лошадка, а в другой зайка, и он пытается их вполне разумно совместить. Он сует мне в руки лошадку и мычит что-то невразумительное, но очень требовательное, а я пытаюсь справиться с подкатившим к горлу комом.
Я пишу нужную бумагу, хвалю родителей и штат Нью Джерси, и заверяю папу, что улучшение будет продолжаться.
При прощании папа спрашивает, когда привести малыша в следующий раз.
Я знаю, что они ко мне вернутся.
СПАСИБО, ДОК!
Этот случай произошел со мной в конце первого года уже второй резидентуры — по детской неврологии. Трехгодичная программа предусматривала один год классической взрослой неврологии, и только потом два года детской. Первый год, всегда самый трудный, для меня был трудным вдвойне: ведь я никогда до этого не работала с взрослыми. Надо ли добавить, что я считала дни, остающиеся до конца года, когда я смогу наконец расстаться со взрослым пациентами?
И вот в один из моих последних "взрослых" дней ко мне на прием привели заключенного.
Надо сказать, что мы жили в резидентском городке. Я могла бы выбрать другую программу, более легкую и даже университетскую. Но эта была единственная, которая селила своих резидентов в шикарные двухэтажные квартиры. Три спальни наверху, столовая и семейная комната внизу, две ванные, подвал для хранения вещей. Плюс вся эта роскошь, включая воду и электричество всего за 700 долларов в месяц! И самое главное — 2 минуты до работы пешком. И приличный школьный район. Да какая же университетская программа, даже самая лучшая, с этим сравнится?! (Конечно, если у резидента двое детей школьного возраста.)
Так вот, наш резидентский городок был расположен ровно между госпиталем и тюрьмой. Согласно учению фэн-шуй, хуже этого ничего не бывает. Однако нам было там хорошо. Если не считать моей постоянной усталости.
Я часто видела в больнице заключенных в оранжевых робах, в наручниках, в сопровождении тюремной охраны. К нам их приводили лечиться. Иногда — наверное, когда преступник был особо опасным, — охранники разгоняли всех по пути следования и даже вежливо, но твердо просили врачей и медсестер покинуть служебный лифт для перевозки их подопечного. Но ко мне на прием они до этого не попадали.
Довольно пожилой щуплый черный мужчина в наручниках и ножных кандалах, в сопровождении двух внушительной комплекции вооруженных охранников, тоже, кстати, черных.
— Чем могу быть вам полезна? — спросила я у пространства между пациентом и охраной.
Правый протянул мне запечатанный конверт.
— Вот, наш тюремный медик просил вам передать .
Я читаю документ, в котором подробно описываются два эпизода, похожие на судороги определенного типа. Вряд ли заключенный читал медицинскую литературу, но кто же их знает. Я роюсь в листочках. А вот и энцефалограмма. Ее тоже делали у нас. У больного на ЭЭГ фокус патологической активности, соответствующий его судорогам. Вот уж это фальсифицировать никак нельзя. Я оборачиваюсь к больному.
— У вас когда-нибудь раньше были судороги?
Он едва заметно качает головой.
— А травмы головы?
Усмешка и легкий кивок.
— Аллергия к лекарствам?
Пожатие плечами. Я снова смотрю в бумаги. Нет, аллергий не зарегистрировано.
— Какие нибудь хронические медицинские проблемы?
Он просто молча смотрит на меня. Да, разговорчивый попался пациент! Я быстро просматриваю остальные бумаги и прошу охрану:
— Снимите, пожалуйста, наручники, мне надо его осмотреть.
— Не стоит, — говорит правый.
Но я уже не тот зеленый резидент, который ничего не понимает. Я научилась командовать.
— Снимите наручники, — повышаю я голос. — Я не могу делать в них неврологический осмотр. А если не можете, то забирайте пациента к своему тюремному медику, и пусть он сам ставит диагноз и назначает лечение.
Левый смотрит на меня, кажется, с одобрением, зато правый тянется к кобуре. Несколько лет, прожитых в Америке, где я чувствую себя в безопастности, ощущая ценность собственной личности и защиту закона, слетают с меня, как пух с одуванчика, уступая место генетическому страху перед властью. "Сейчас застрелит", — мелькает у меня идиотская мысль.
Однако правый достает из какого-то футляра на ремне ключ и снимает наручники. Под пристальными взглядами охраны я быстро произвожу осмотр, и их сразу возвращают на место.
— У вас эпилепсия, возможно, посттравматическая, — говорю я пациенту. — Надо сделать МРТ мозга. Я вам выпишу лекарство от судорог, но сначала нужно взять анализ крови. Вот здесь все рецепты. Вам надо показаться через месяц.
Я быстро заполняю все бумаги, возвращаю охранникам конверт, и они выходят из комнаты — сначала левый, потом заключенный, потом правый. На пороге пациент оборачивается и неожиданно произносит:
— Спасибо, док!
ссылка на источник https://www.facebook.com/olga.lev.75?fref=nf
И вот в один из моих последних "взрослых" дней ко мне на прием привели заключенного.
Надо сказать, что мы жили в резидентском городке. Я могла бы выбрать другую программу, более легкую и даже университетскую. Но эта была единственная, которая селила своих резидентов в шикарные двухэтажные квартиры. Три спальни наверху, столовая и семейная комната внизу, две ванные, подвал для хранения вещей. Плюс вся эта роскошь, включая воду и электричество всего за 700 долларов в месяц! И самое главное — 2 минуты до работы пешком. И приличный школьный район. Да какая же университетская программа, даже самая лучшая, с этим сравнится?! (Конечно, если у резидента двое детей школьного возраста.)
Так вот, наш резидентский городок был расположен ровно между госпиталем и тюрьмой. Согласно учению фэн-шуй, хуже этого ничего не бывает. Однако нам было там хорошо. Если не считать моей постоянной усталости.
Я часто видела в больнице заключенных в оранжевых робах, в наручниках, в сопровождении тюремной охраны. К нам их приводили лечиться. Иногда — наверное, когда преступник был особо опасным, — охранники разгоняли всех по пути следования и даже вежливо, но твердо просили врачей и медсестер покинуть служебный лифт для перевозки их подопечного. Но ко мне на прием они до этого не попадали.
Довольно пожилой щуплый черный мужчина в наручниках и ножных кандалах, в сопровождении двух внушительной комплекции вооруженных охранников, тоже, кстати, черных.
— Чем могу быть вам полезна? — спросила я у пространства между пациентом и охраной.
Правый протянул мне запечатанный конверт.
— Вот, наш тюремный медик просил вам передать .
Я читаю документ, в котором подробно описываются два эпизода, похожие на судороги определенного типа. Вряд ли заключенный читал медицинскую литературу, но кто же их знает. Я роюсь в листочках. А вот и энцефалограмма. Ее тоже делали у нас. У больного на ЭЭГ фокус патологической активности, соответствующий его судорогам. Вот уж это фальсифицировать никак нельзя. Я оборачиваюсь к больному.
— У вас когда-нибудь раньше были судороги?
Он едва заметно качает головой.
— А травмы головы?
Усмешка и легкий кивок.
— Аллергия к лекарствам?
Пожатие плечами. Я снова смотрю в бумаги. Нет, аллергий не зарегистрировано.
— Какие нибудь хронические медицинские проблемы?
Он просто молча смотрит на меня. Да, разговорчивый попался пациент! Я быстро просматриваю остальные бумаги и прошу охрану:
— Снимите, пожалуйста, наручники, мне надо его осмотреть.
— Не стоит, — говорит правый.
Но я уже не тот зеленый резидент, который ничего не понимает. Я научилась командовать.
— Снимите наручники, — повышаю я голос. — Я не могу делать в них неврологический осмотр. А если не можете, то забирайте пациента к своему тюремному медику, и пусть он сам ставит диагноз и назначает лечение.
Левый смотрит на меня, кажется, с одобрением, зато правый тянется к кобуре. Несколько лет, прожитых в Америке, где я чувствую себя в безопастности, ощущая ценность собственной личности и защиту закона, слетают с меня, как пух с одуванчика, уступая место генетическому страху перед властью. "Сейчас застрелит", — мелькает у меня идиотская мысль.
Однако правый достает из какого-то футляра на ремне ключ и снимает наручники. Под пристальными взглядами охраны я быстро произвожу осмотр, и их сразу возвращают на место.
— У вас эпилепсия, возможно, посттравматическая, — говорю я пациенту. — Надо сделать МРТ мозга. Я вам выпишу лекарство от судорог, но сначала нужно взять анализ крови. Вот здесь все рецепты. Вам надо показаться через месяц.
Я быстро заполняю все бумаги, возвращаю охранникам конверт, и они выходят из комнаты — сначала левый, потом заключенный, потом правый. На пороге пациент оборачивается и неожиданно произносит:
— Спасибо, док!
ссылка на источник https://www.facebook.com/olga.lev.75?fref=nf
Как я стала американским врачом
Когда мы приехали в Америку, мне было уже под сорок, и я решила, что моя врачебная карьера закончена. Мы были наслышаны об ужасах экзаменов и прохождения американской резидентуры, и мне совсем не хотелось этим заниматься. Две дочки нуждались во мне, мужу нужна была работа, никто из нас не умел водить машину — в общем нас ждали нормальные человеческие трудности адаптации в новой стране.
Я огляделась по сторонам, поговорила с людьми, сделала несколько звонков. Оказалось, что мой медицинский диплом пользуется здесь большим уважением и мне нужно только взять пару курсов по педагогике и можно идти преподавать биологию в школе. Английским — тоже благодаря мудрости и дальновидности папы — я владела свободно. Более того, все эти годы, начиная с первого курса мединститута, я готовила абитуриентов к вступительным экзаменам по биологии. Это было хорошим подспорьем к нищенской зарплате советского детского невропатолога.
Буду учить школьников биологии, получать человеческую американскую зарплату, а все субботы с воскресениями и каникулы — два месяца летом! — буду дома с семьей.
Этот план и был изложен семейству - мужу Юре и брату Алику, который жил в Америке уже давно.
Юра, озабоченный тем, чтобы мне, наконец, полегче жилось, сказал:
— Конечно, Олечка, если тебе так хочется, давай так и сделаем. Ты так хорошо умеешь учить!
Но тут совершенно неожиданно выступил Алик.
Надо сказать, что я видела брата в разных ситуациях. Среди них были исключительно тяжелые, опасные и черезвычайно ответственные. При этом Алик ничего не боялся, никогда не сердился и не повышал ни на кого голоса. И тут мой добрый умный и интеллигентный брат превратился в разъяренного носорога. Он буквально зарычал на меня:
— Ты что?! Какой учитель?! У тебя диплом врача! Здесь люди готовы жизнью рискнуть за такой шанс! Пойдешь сдавать экзамен!
И, успокоившись, добавил:
— Я уже заплатил за твои курсы подготовки. Ты еще нас всех будешь кормить.
Меня поразила не столько реакция Алика, сколько полная аналогия ситуации. Из далекого далека я услышала голос папы: "Олечка, тебе надо поступать в медицинский институт!"
От судьбы не убежишь.
Я пошла на курсы, сдала экзамены и начала свою первую резидентуру .
Но это уже совсем другая история."
Я огляделась по сторонам, поговорила с людьми, сделала несколько звонков. Оказалось, что мой медицинский диплом пользуется здесь большим уважением и мне нужно только взять пару курсов по педагогике и можно идти преподавать биологию в школе. Английским — тоже благодаря мудрости и дальновидности папы — я владела свободно. Более того, все эти годы, начиная с первого курса мединститута, я готовила абитуриентов к вступительным экзаменам по биологии. Это было хорошим подспорьем к нищенской зарплате советского детского невропатолога.
Буду учить школьников биологии, получать человеческую американскую зарплату, а все субботы с воскресениями и каникулы — два месяца летом! — буду дома с семьей.
Этот план и был изложен семейству - мужу Юре и брату Алику, который жил в Америке уже давно.
Юра, озабоченный тем, чтобы мне, наконец, полегче жилось, сказал:
— Конечно, Олечка, если тебе так хочется, давай так и сделаем. Ты так хорошо умеешь учить!
Но тут совершенно неожиданно выступил Алик.
Надо сказать, что я видела брата в разных ситуациях. Среди них были исключительно тяжелые, опасные и черезвычайно ответственные. При этом Алик ничего не боялся, никогда не сердился и не повышал ни на кого голоса. И тут мой добрый умный и интеллигентный брат превратился в разъяренного носорога. Он буквально зарычал на меня:
— Ты что?! Какой учитель?! У тебя диплом врача! Здесь люди готовы жизнью рискнуть за такой шанс! Пойдешь сдавать экзамен!
И, успокоившись, добавил:
— Я уже заплатил за твои курсы подготовки. Ты еще нас всех будешь кормить.
Меня поразила не столько реакция Алика, сколько полная аналогия ситуации. Из далекого далека я услышала голос папы: "Олечка, тебе надо поступать в медицинский институт!"
От судьбы не убежишь.
Я пошла на курсы, сдала экзамены и начала свою первую резидентуру .
Но это уже совсем другая история."
Как я стала врачом
Как я стала врачом
Однажды, когда я училась в девятом классе, мой папа, светлой памяти Давид Моисеевич Гольдфарб, сказал:
— Олечка, пора задуматься о профессии.
— Уже подумала, — сказала я. — Хочу в ИнЯз или в педагогический, на историю или литературу.
Умная Олечка уже понимала, что филфак или истфак МГУ ей не светят по причине пятого пункта.
— Язык и история — это не профессия. Кем ты будешь работать?
— Ну... Учителем, например. Ты же сам учился на историческом.
— Но закончил-то я медицинский. А учителем... Ты что, хочешь входить в класс каждый день и врать своим ученикам, колебаться с генеральной линией? Вот медицина — дело другое. Если у твоего больного понос, то это понос, и от генеральной линии он не зависит.
Нельзя сказать, чтобы этот аргумент меня сильно вдохновил и я продолжала спорить:
— Ну тогда на биофак, Алик же (это мой старший брат) там учится. Буду заниматься наукой, как ты и Алик. Это тоже интересно.
Профессор Гольдфарб скривился, как будто любимая дочка заявила, что хочет бросить школу и поступить работать в цирк.
— Тебе в науке работать не дадут. Ты женщина. И еврейка. К тому же красивая и не пробивная. Будешь носить за кем-нибудь портфель, и это еще в лучшем случае. — И подумав, добавил:
— У тебя будут дети. Мужья уходят и мужей убивают. Ты должна быть способна прокормить себя и детей, быть самостоятельной. А врач — он и на войне врач, и в лагере тоже врач!
На этой оптимистической ноте дебаты были закончены. Папа ни в коей мере не был деспотом,и я могла бы настоять на своем. Но он был мудр, я понимала это уже тогда и решила принять его совет, хотя сердце, да и способности тянули меня совсем в другую сторону.
Мне наняли репетиторов по химии и физике, и я начала готовиться к вступительным экзаменам. По биологии меня готовил брат Алик, человек талантливый во всем, за что бы он ни брался. По-моему, мы прошли с ним весь курс биологии за первый год биофака, и мне все это даже начало нравиться.
За несколько недель до экзаменов профессор Гольдфарб, ученый с мировым именем, автор многочисленных монографий и бесчисленных статей, научный руководитель армии аспирантов и докторов наук, заведующий большой и известной лабораторией, надел свои военные ордена и медали, встал на свои костыли (ногу он потерял под Сталинградом) и отправился на прием к Лопухину, ректору 2-го Медицинского Института имени Пирогова.
В те времена во Второй Мед евреев не брали. Но там был единственный в Москве педиатрический факультет, а я твердо заявила — если уж врачом, то только детским. Папа сказал : " Я буду просить, чтобы на экзаменах тебя не сыпали. Дальше ты сама."
Про Лопухина тогда, да и потом тоже ходили разные слухи. Вроде бы он был талантливым человеком и серьезным ученым, но должность была определенно номенклатурная. Шепотом также поговаривали, что он сотрудник секретной лаборатории при мавзолее Ленина, которая занималась тем, что поддерживала тело вождя в "рабочем состоянии".
Как бы то ни было, в тот день ректор Лопухин совершил доброе дело. Он не выгнал профессора Гольдфарба с порога и даже не обманул его, хотя запросто мог.
Меня не сыпали.
Не просили поименно перечислить всех, погибших в Великой Отечественной Войне.
Экзаменатор по химии кисло выслушал мой бойкий ответ, мельком взглянул на задачи, поставил пятерку и махнул рукой: “свободна”.
Экзаменатор по биологии, довольно молодой парень, слушал меня с явным удовольствием, потом спросил что-то совсем запредельное про ахроматиновое веретено. Но меня готовил по биологии Алик, и веретено мне было нипочем.Мне поставили жирную пятерку и пожелали удачи.
А вот с физикой получился облом. Разумеется, я ответила весь билет и решила обе задачи. Дополнительных вопросов не было. Поэтому, увидев тройку, я так обалдела, что не заметила, как очутилась за дверью. Уже потом я поняла, что это было сделано для экономии средств, чтобы не дать мне еще и стипендию. Тринадцать был твердый проходной бал, четырнадцать — проходной со стипендией. Сочинение в проходной балл не входило.
Так что честно признаюсь, что в медицинский институт я попала по блату. Из двухсот с лишним студентов педиатрического потока нас, таких явных, было двое.
Но дело было сделано и я пошла учиться на врача.
Однажды, когда я училась в девятом классе, мой папа, светлой памяти Давид Моисеевич Гольдфарб, сказал:
— Олечка, пора задуматься о профессии.
— Уже подумала, — сказала я. — Хочу в ИнЯз или в педагогический, на историю или литературу.
Умная Олечка уже понимала, что филфак или истфак МГУ ей не светят по причине пятого пункта.
— Язык и история — это не профессия. Кем ты будешь работать?
— Ну... Учителем, например. Ты же сам учился на историческом.
— Но закончил-то я медицинский. А учителем... Ты что, хочешь входить в класс каждый день и врать своим ученикам, колебаться с генеральной линией? Вот медицина — дело другое. Если у твоего больного понос, то это понос, и от генеральной линии он не зависит.
Нельзя сказать, чтобы этот аргумент меня сильно вдохновил и я продолжала спорить:
— Ну тогда на биофак, Алик же (это мой старший брат) там учится. Буду заниматься наукой, как ты и Алик. Это тоже интересно.
Профессор Гольдфарб скривился, как будто любимая дочка заявила, что хочет бросить школу и поступить работать в цирк.
— Тебе в науке работать не дадут. Ты женщина. И еврейка. К тому же красивая и не пробивная. Будешь носить за кем-нибудь портфель, и это еще в лучшем случае. — И подумав, добавил:
— У тебя будут дети. Мужья уходят и мужей убивают. Ты должна быть способна прокормить себя и детей, быть самостоятельной. А врач — он и на войне врач, и в лагере тоже врач!
На этой оптимистической ноте дебаты были закончены. Папа ни в коей мере не был деспотом,и я могла бы настоять на своем. Но он был мудр, я понимала это уже тогда и решила принять его совет, хотя сердце, да и способности тянули меня совсем в другую сторону.
Мне наняли репетиторов по химии и физике, и я начала готовиться к вступительным экзаменам. По биологии меня готовил брат Алик, человек талантливый во всем, за что бы он ни брался. По-моему, мы прошли с ним весь курс биологии за первый год биофака, и мне все это даже начало нравиться.
За несколько недель до экзаменов профессор Гольдфарб, ученый с мировым именем, автор многочисленных монографий и бесчисленных статей, научный руководитель армии аспирантов и докторов наук, заведующий большой и известной лабораторией, надел свои военные ордена и медали, встал на свои костыли (ногу он потерял под Сталинградом) и отправился на прием к Лопухину, ректору 2-го Медицинского Института имени Пирогова.
В те времена во Второй Мед евреев не брали. Но там был единственный в Москве педиатрический факультет, а я твердо заявила — если уж врачом, то только детским. Папа сказал : " Я буду просить, чтобы на экзаменах тебя не сыпали. Дальше ты сама."
Про Лопухина тогда, да и потом тоже ходили разные слухи. Вроде бы он был талантливым человеком и серьезным ученым, но должность была определенно номенклатурная. Шепотом также поговаривали, что он сотрудник секретной лаборатории при мавзолее Ленина, которая занималась тем, что поддерживала тело вождя в "рабочем состоянии".
Как бы то ни было, в тот день ректор Лопухин совершил доброе дело. Он не выгнал профессора Гольдфарба с порога и даже не обманул его, хотя запросто мог.
Меня не сыпали.
Не просили поименно перечислить всех, погибших в Великой Отечественной Войне.
Экзаменатор по химии кисло выслушал мой бойкий ответ, мельком взглянул на задачи, поставил пятерку и махнул рукой: “свободна”.
Экзаменатор по биологии, довольно молодой парень, слушал меня с явным удовольствием, потом спросил что-то совсем запредельное про ахроматиновое веретено. Но меня готовил по биологии Алик, и веретено мне было нипочем.Мне поставили жирную пятерку и пожелали удачи.
А вот с физикой получился облом. Разумеется, я ответила весь билет и решила обе задачи. Дополнительных вопросов не было. Поэтому, увидев тройку, я так обалдела, что не заметила, как очутилась за дверью. Уже потом я поняла, что это было сделано для экономии средств, чтобы не дать мне еще и стипендию. Тринадцать был твердый проходной бал, четырнадцать — проходной со стипендией. Сочинение в проходной балл не входило.
Так что честно признаюсь, что в медицинский институт я попала по блату. Из двухсот с лишним студентов педиатрического потока нас, таких явных, было двое.
Но дело было сделано и я пошла учиться на врача.
ЗАКОН ЛИББИ ЗАЙОН
Поздним вечером в марте 1984 года в Нью-Йоркский госпиталь поступила со странными симптомами18-летняя студентка Либби Зайон. У нее была повышенная температура, возбуждение и странные подергивания рук. Девочка оказалась с проблемами. Она принимала прописанный доктором антидепрессант нардил и, по-видимому, потихоньку баловалась кокаином. Во всяком случае, в некоторых её анализах были обнаружены следы кокаина. Сама Либби прием каких-либо наркотиков отрицала.
В приемном покое ее осмотрел врач и не смог поставить диагноз. Переговорив по телефону с семейным доктором Либби, он принял решение положить её в госпиталь для наблюдения и вливания регидратирующей жидкости.
В палате её осмотрели двое резидентов — один, вернее, одна, первого года (здесь это, кстати, тоже называется интерн) и другой, резидент второго года. К тому времени оба они были на ногах около 20 часов. В то время обычный рабочий день резидента продолжался 36 часов. Диагноз они поставить тоже не смогли и, снова посоветовавшись по телефону с семейным доктором, назначили Либби меперидин — лекарство наркотической группы с обезболивающим действием.
После этого интерн пошла работать дальше (у нее в ту ночь было около 40 пациентов), а резидент второго года отправился спать в специально приспособленную для этого комнату, откуда его можно было в любой момент вызвать.
Через пару часов Либби стало хуже. У нее развилось психомоторное возбуждение, то есть, попросту говоря, она начала буянить, срывать с себя капельницу и порывалась покинуть больничную кровать.
Медсестра позвонила интерну, которая назначила Либби инъекцию галоперидола и велела зафиксировать пациентку на кровати (эта процедура назначается,если больной в возбуждении и может нанести себе вред). Смотреть Либби интерн не пришла.
Либби вроде бы успокоилась и уснула, но, когда еще через пару часов ей пришли мерять температуру, та оказалась 42 градуса. Были приняты экстренные меры, но они результата не принесли. Около 7 утра Либби Зайон умерла. Причина смерти — остановка сердца.
Эта трагедия имела для американской медицины огромные последствия.
Отец Либби, юрист Сидни Зайон подал в суд на госпиталь и всех врачей, принимавших участие в лечении его дочери в ту ночь.
Не буду описывать все перипетии этой драмы, которая разворачивалась в последующие 10 лет.
Скажу кратко, что обвинение строилось на том, что Либби убила комбинация её антидепрессанта и меперидина, который ей дали в больнице (это сочетание опасно для жизни).
Госпиталь обвинялся в том, что, во-первых, колоссальная нагрузка и жестокий недосып резидентов привели к тому, что была совершена грубая медицинская ошибка, а во-вторых, в том, что неопытные резиденты не имели достаточной поддержки и руководства со стороны старших врачей,
Защита строилась на том, что Либби скрыла, что она употребляла кокаин. Скажи она об этом, её обследование и лечение пошло бы по другому пути.
В любом случае, что бы ни было пусковым механизмом, а что последней каплей, Либби Зайон умерла от серотонинового синдрома, в те времена мало кому известного острого заболевания, развивающегося в результате употребления несовместимых веществ или лекарств.
На волне общественного возмущения была создана экспертная комиссия, которая изучила ситуацию и дала свои рекомендации. Так в 1989 году в штате Нью-Йорк был принят закон с длинным названием под номером 405, который в медицинских кругах именовался просто "Закон Либби".
Согласно этому закону, в штате Нью Йорк резидент не мог активно лечить пациентов больше чем 24 часа подряд и не мог работать более 80 часов в неделю, включая дежурства (раньше получалось 100 и больше). Также оговаривалось более весомое присутствие старших резидентов и врачей. Там были еще другие детали, но это не суть важно.
Это была большая победа. Некоторые штаты последовали примеру Нью Йорка, хотя далеко не все.
Следующий прорыв наступил только в 2003 году, когда был принят федеральный закон, утвердивший правила "Закона Либби” на всей территории США.
Дальше — больше. В 2008 году вышел еще один государственный закон, уменьшивший продолжительность активного рабочего дня для резидента первого года (интерна) до 16 часов. Я помню, какой дикий крик стоял в прессе, в социальных сетях, в научных журналах, да и — что греха таить — в ординаторских, когда это произошло. Директора резидентских программ все как один заявляли, что это ухудшит учебный процесс, нарушит чувство ответственности интерна за "своего" больного, увеличит количество ошибок при слишком частой передаче дежурства. Как показало время, во многом они оказались правы. Но закон был принят, и ослушаться его было нельзя. Во-первых это закон, а во-вторых, именно дядя Сэм субсидирует образование молодых врачей. Государственная программа Медикер платит больнице круглую сумму за каждого резидента. Попробуй-ка ослушайся!
Таковы факты на настоящий день.
Мне повезло. Я попала в резидентуру в штате Нью-Йорк после принятия "Закона Либби". Поясню — я имела право активно лечить своих больных, делать процедуры, принимать решения в течении 24 часов. После этого вахта кончалась, но резидент первого года обычно оставался еще на несколько часов, чтобы подтянуть все “хвосты" — чаще всего это были незаполненные больничные карты. Резидент второго года, как правило, уходил домой, чтобы вернуться на следующее утро.
Возникает вопрос, нельзя ли тренировать врачей в более щадящем, "человеческом" режиме. Это, конечно, зависит от поставленных целей. Я прошла этот путь и в Москве, и в Америке, и знаю, о чем говорю.
После окончании двухгодичной московской ординатуры по детской неврологии я толком руками не умела делать ничего. Там этому не учили. В конце второго года американской педиатрической резидентуры я могла поставить артериальную линию, взять кровь из любой вены, даже у недоношенного младенца, интубировать ребенка весом более двух килограмм и (о ужас!) делала обрезание новорожденным. Я уже не говорю о спинальной пункции, установке внутривенных линий, введении катетера в мочевой пузырь, наложении швов и многом другом.
Сказано это не похвальбы ради, а исключительно для иллюстрации. Все резиденты второго года в моей программе умели делать то же самое, многие лучше меня. Нас так учили.
Уровень знаний нарабатывается ежедневными разборами больных, бесконечными конференциями, докладами, обсуждением новые статей. Каждый год при переходе на следующий уровень резиденты сдают серьезный экзамен.
Помимо всего этого, врач-резиддент учится четко отличать главное от второстепенного, использовать каждую секунду, эффективно работать в стрессовой ситуации, одновременно и качественно делать несколько дел сразу, и — самое главное — принимать решения и отвечать за них.
Я считаю, что за такой срок в нормальном темпе всему этому научиться было бы невозможно. Первые два года резидентуры бесчеловечны, но черезвычайно эффективны, и не надо забывать, что насильно туда никто ни кого не тянет.
В американской медицине много проблем, кому же как не мне этого не знать. При этом она остается на передовом крае в науке, лечении рака, генетической диагностике, развитии технологий и лекарств — как и положено в такой богатой и сильной стране.
Меня поражает другое — доброта и гуманность, которая пронизывает всю систему .
Медсестра без просьбы подойдет к пациенту, спросит, не надо ли чего, принесет подогретое одеяло и лишнюю подушку. Доктор после длинной операции, растрёпанный и усталый придет в послеоперационный блок, чтобы лично сказать пациенту, что все хорошо. Я многократно наблюдала, как резиденты плакали над тяжело больным ребенком. А боль! Да здесь перенести не могут, если у человека что-то болит, вприпрыжку несутся с обезболивающим.
Это, конечно, лишь мои личные наблюдения и раздумья о медицине в стране "чистогана и желтого дьявола”.
В приемном покое ее осмотрел врач и не смог поставить диагноз. Переговорив по телефону с семейным доктором Либби, он принял решение положить её в госпиталь для наблюдения и вливания регидратирующей жидкости.
В палате её осмотрели двое резидентов — один, вернее, одна, первого года (здесь это, кстати, тоже называется интерн) и другой, резидент второго года. К тому времени оба они были на ногах около 20 часов. В то время обычный рабочий день резидента продолжался 36 часов. Диагноз они поставить тоже не смогли и, снова посоветовавшись по телефону с семейным доктором, назначили Либби меперидин — лекарство наркотической группы с обезболивающим действием.
После этого интерн пошла работать дальше (у нее в ту ночь было около 40 пациентов), а резидент второго года отправился спать в специально приспособленную для этого комнату, откуда его можно было в любой момент вызвать.
Через пару часов Либби стало хуже. У нее развилось психомоторное возбуждение, то есть, попросту говоря, она начала буянить, срывать с себя капельницу и порывалась покинуть больничную кровать.
Медсестра позвонила интерну, которая назначила Либби инъекцию галоперидола и велела зафиксировать пациентку на кровати (эта процедура назначается,если больной в возбуждении и может нанести себе вред). Смотреть Либби интерн не пришла.
Либби вроде бы успокоилась и уснула, но, когда еще через пару часов ей пришли мерять температуру, та оказалась 42 градуса. Были приняты экстренные меры, но они результата не принесли. Около 7 утра Либби Зайон умерла. Причина смерти — остановка сердца.
Эта трагедия имела для американской медицины огромные последствия.
Отец Либби, юрист Сидни Зайон подал в суд на госпиталь и всех врачей, принимавших участие в лечении его дочери в ту ночь.
Не буду описывать все перипетии этой драмы, которая разворачивалась в последующие 10 лет.
Скажу кратко, что обвинение строилось на том, что Либби убила комбинация её антидепрессанта и меперидина, который ей дали в больнице (это сочетание опасно для жизни).
Госпиталь обвинялся в том, что, во-первых, колоссальная нагрузка и жестокий недосып резидентов привели к тому, что была совершена грубая медицинская ошибка, а во-вторых, в том, что неопытные резиденты не имели достаточной поддержки и руководства со стороны старших врачей,
Защита строилась на том, что Либби скрыла, что она употребляла кокаин. Скажи она об этом, её обследование и лечение пошло бы по другому пути.
В любом случае, что бы ни было пусковым механизмом, а что последней каплей, Либби Зайон умерла от серотонинового синдрома, в те времена мало кому известного острого заболевания, развивающегося в результате употребления несовместимых веществ или лекарств.
На волне общественного возмущения была создана экспертная комиссия, которая изучила ситуацию и дала свои рекомендации. Так в 1989 году в штате Нью-Йорк был принят закон с длинным названием под номером 405, который в медицинских кругах именовался просто "Закон Либби".
Согласно этому закону, в штате Нью Йорк резидент не мог активно лечить пациентов больше чем 24 часа подряд и не мог работать более 80 часов в неделю, включая дежурства (раньше получалось 100 и больше). Также оговаривалось более весомое присутствие старших резидентов и врачей. Там были еще другие детали, но это не суть важно.
Это была большая победа. Некоторые штаты последовали примеру Нью Йорка, хотя далеко не все.
Следующий прорыв наступил только в 2003 году, когда был принят федеральный закон, утвердивший правила "Закона Либби” на всей территории США.
Дальше — больше. В 2008 году вышел еще один государственный закон, уменьшивший продолжительность активного рабочего дня для резидента первого года (интерна) до 16 часов. Я помню, какой дикий крик стоял в прессе, в социальных сетях, в научных журналах, да и — что греха таить — в ординаторских, когда это произошло. Директора резидентских программ все как один заявляли, что это ухудшит учебный процесс, нарушит чувство ответственности интерна за "своего" больного, увеличит количество ошибок при слишком частой передаче дежурства. Как показало время, во многом они оказались правы. Но закон был принят, и ослушаться его было нельзя. Во-первых это закон, а во-вторых, именно дядя Сэм субсидирует образование молодых врачей. Государственная программа Медикер платит больнице круглую сумму за каждого резидента. Попробуй-ка ослушайся!
Таковы факты на настоящий день.
Мне повезло. Я попала в резидентуру в штате Нью-Йорк после принятия "Закона Либби". Поясню — я имела право активно лечить своих больных, делать процедуры, принимать решения в течении 24 часов. После этого вахта кончалась, но резидент первого года обычно оставался еще на несколько часов, чтобы подтянуть все “хвосты" — чаще всего это были незаполненные больничные карты. Резидент второго года, как правило, уходил домой, чтобы вернуться на следующее утро.
Возникает вопрос, нельзя ли тренировать врачей в более щадящем, "человеческом" режиме. Это, конечно, зависит от поставленных целей. Я прошла этот путь и в Москве, и в Америке, и знаю, о чем говорю.
После окончании двухгодичной московской ординатуры по детской неврологии я толком руками не умела делать ничего. Там этому не учили. В конце второго года американской педиатрической резидентуры я могла поставить артериальную линию, взять кровь из любой вены, даже у недоношенного младенца, интубировать ребенка весом более двух килограмм и (о ужас!) делала обрезание новорожденным. Я уже не говорю о спинальной пункции, установке внутривенных линий, введении катетера в мочевой пузырь, наложении швов и многом другом.
Сказано это не похвальбы ради, а исключительно для иллюстрации. Все резиденты второго года в моей программе умели делать то же самое, многие лучше меня. Нас так учили.
Уровень знаний нарабатывается ежедневными разборами больных, бесконечными конференциями, докладами, обсуждением новые статей. Каждый год при переходе на следующий уровень резиденты сдают серьезный экзамен.
Помимо всего этого, врач-резиддент учится четко отличать главное от второстепенного, использовать каждую секунду, эффективно работать в стрессовой ситуации, одновременно и качественно делать несколько дел сразу, и — самое главное — принимать решения и отвечать за них.
Я считаю, что за такой срок в нормальном темпе всему этому научиться было бы невозможно. Первые два года резидентуры бесчеловечны, но черезвычайно эффективны, и не надо забывать, что насильно туда никто ни кого не тянет.
В американской медицине много проблем, кому же как не мне этого не знать. При этом она остается на передовом крае в науке, лечении рака, генетической диагностике, развитии технологий и лекарств — как и положено в такой богатой и сильной стране.
Меня поражает другое — доброта и гуманность, которая пронизывает всю систему .
Медсестра без просьбы подойдет к пациенту, спросит, не надо ли чего, принесет подогретое одеяло и лишнюю подушку. Доктор после длинной операции, растрёпанный и усталый придет в послеоперационный блок, чтобы лично сказать пациенту, что все хорошо. Я многократно наблюдала, как резиденты плакали над тяжело больным ребенком. А боль! Да здесь перенести не могут, если у человека что-то болит, вприпрыжку несутся с обезболивающим.
Это, конечно, лишь мои личные наблюдения и раздумья о медицине в стране "чистогана и желтого дьявола”.