user11492034

Первое время мне казалось, что я буду идти куда-то по жизни, а какие-то люди рядом все время будут умирать, но постепенно наступавшая череда моих собственных злоключений заставила меня понять, что однажды никто больше не умрет вместо меня. Однажды это буду я. Только я и смерть, и ничего и никого больше не будет рядом.

Об этом я и попробую написать.

Говорят, что смерть - это максимальное одиночество, и это отчасти правда. Но понимаешь это только тогда, когда пересекаешь грань между участниками смерти и ее наблюдателями. Когда кто- то умирает рядом, чувствуешь небывалое единение с умирающим, а умирающий - с тобой, пока смерть не разъединит ваши руки. Ты увидишь, как человек уходит от тебя, этот самый миг, когда ты еще с ним, и все время с ним, а он с тобой - уже нет. Это не о потере сознания, не об отрешении, когда человек уходит куда- то в себя, а об уходе из себя. И не дай вам Бог такого "богатого" жизненного опыта, чтобы вы научились прозреть и зафисиксировать эту колоссальную разницу в смотрящих на вас глазах. Когда вы видите это воочию, мгновение ухода, то на несколько секунд отрешаетесь и замираете, будто бы пропустив сквозь себя какое-то знание, бывшее с вами давно, и которое вы не поняли, упустив, и не поймете. Тогда вы склоните голову, вздохнете, а потом опять посмотрите в эти глаза.

И там вы не увидите больше ничего. Вы видели глаза мертвеца? Они могут быть разными: ошарашенными слегка, удивленными, встревоженными, очарованными, улыбающимися или спокойными. Какое бы выражение они не приняли, в них всегда чего-то нет. Будто пропало что-то важное, без чего любое их выражение уже не имеет смысла. Глаза мертвеца, его взгляд - всегда эрзац, недостача. Обескураживающая и угнетающая, похожая на разочарование.

Дальше вы посмотрите в эти глаза еще раз, и тогда вы поймете, что в них потерялось. Это больше не он, не этот человек. Вы даже на секунду окинете непонимающим взглядом все его лицо сверху донизу, вдоль и поперек, для того, чтобы найти его вновь и опять узнать. Но у вас ничего не получится. Он уже не тот, нет его.

Потом вы поднимете голову, и посмотрите вдаль и в себя, и тогда вы опять что-то пропустите сквозь себя, и опять не поймете, что именно. Пока сами не заглянете за эту черту.

Я попробую описать, что за ней буквально на полшага, дальше я не был, иначе и не писал бы ничего. Трудно восстановить хронологию событий, происходящих за доли секунды и подобрать слова, чтобы описать мысли и эмоции, но я попытаюсь.

Чтобы много не писать, попробую на примере самого первого и самого яркого своего предсмертного опыта, так как все последующие мои практически полностью повторяли его так или иначе, если я находился в себе и сознание было в порядке.

В 2008 году, уже изрядно потрепанный наркоманией и похоронивший нескольких друзей, я с остатками нашей компании, слегка подвымершей и посевшей по тюрьмам, решил развеяться на концерте. Удо Диркшнайдер, солист Accept приехал в наш город.

Ляпнушись винтом, мы отправились на концерт. Уже после укола я понял, что слегка дознулся, и не придал этому особого значения, но уже в городе мой мозг начал разлетаться в щепки. Страшнейшая головная боль, кровь из носа, жесточайший подъём давления, сердце рвущееся из груди быстро убедили меня, что дело идет к гипертоническому кризу и инсульту.

Буквально чувствуя, как сосудики в моем мозгу лопаются один за другим, я вломился в ближайшую аптеку, где вытирая рукавом кровищу из носа, купил 4 упаковки Энама, 40 таблеток, и выпил их все.

Посидев на скамейке с друзьями с полчаса, я отметил, что мне стало лучше, и тогда мы двинулись дальше. В тот момент я и не подозревал, что качельки моего давления с яростным скрипом качнулись в обратную сторону, от гипертонического к гипотоническому кризу.

Через пару сотен метров я почувствовал, что теряю сознание, ноги стали ватными, и я иду будто бы под водой. Еще мгновение, и асфальт стремительно приблизился к моему лицу.

Дальше я с ужасом обнаруживаю себя висящим вниз головой у стены перед собравшимися передо мной людьми. Друзья, стоящие по бокам, держат меня за ноги и туловище, а еще один друг, тревожно глядящий мне в лицо говорит, что скорая уже едет, а меня так держат, чтобы кровь приливала к мозгу.

От всего происходящего у меня выделилось некоторое количество адреналина, которое судя по всему слегка повысило давление и я немного подпришел в сознание, которое, к слову, начало опять быстро затухать, но успело, включившись, дать мне отправную точку для оценки последующих событий.

В глазах опять начало темнеть, и вот тут у меня началась настоящая паника. Впервые в жизни я реально осознал, что сейчас могу умереть, вот так, посреди улицы вверх ногами, нелепо и страшно, в 18 лет, еще толком и не пожив.

В эти секунды я был готов отдать все, чтобы жить, абсолютно все, я был готов если предложат, поменяться местами с любым человеком на этой земле, даже самым несчастным и убогим в мире, только чтобы прожить еще хотя бы минуту, хотя бы пару секунд.

Время остановилось. Мне казалось, что я остановил время во всем мире, только чтобы удержаться у этой черты на краю. Я жадно вдыхал воздух, может быть последний в своей жизни и остервенело вглядывался в тревожные лица столпившихся людей. Я отчаянно хотел взять, как мне казалось, что-то у них, может быть поддержку, а может и частички их жизней, чтобы спасти свою.

Ужас достиг максимального пика, и я перестал владеть собой, и тогда тело нашло рефлекторное решение, чтобы остановить этот безумный страх. Я, будучи висящим у стены, начал яростно биться о стену головой, чтобы потерять наконец сознание и остановить этот животный страх.

Друзья оторвали меня от стены и положили на землю, приподняв мои ноги. В груди оборвалось что-то, и я понял, что что-то изменилось, будто перещелкнуло. Пытаясь понять, что произошло, я определил, что во-первых у меня пропал слух и я не слышу больше ничего, никаких звуков мира, никакой суеты и криков, их просто отрезало. А во-вторых я понял, что я ничего не чувствую, абсолютно.

И тогда я вновь посмотрел в лица людей, и понял, что вместо того, чтобы что-то взять у собравшихся, как я хотел несколько мгновений назад, я хочу сейчас абсолютно другого.

Я хочу наоборот, им что-то передать, что-то невероятно важное, такое, что не могу выразить словами. И тогда я попытался передать это взглядом, я смотрел на каждого, кто был рядом, и замечал, что в них что-то менялось, понимая при этом, что сами они этого не замечают. Когда я оглядел всех, то понял, что я чувствую, и что хочу сказать. Я чувствовал абсолютное блаженство и спокойствие, и хотел сказать собравшимся только одно - "Не бойтесь".

Я хотел сказать каждому, что дальше - только покой, но в следующее мгновение понял, что мне этого делать не нужно, будто кто-то мягко и ненавязчиво заставил меня замолчать. Лица людей вокруг, как и весь окружающий мир стали напоминать фотографию без объёма, которая теряла выразительность и значение. Последнее, что я помню - абсолютный покой и полная неважность всего происходящего в мире. Все, что в нем есть, того, что кажется нам важным, в мгновение превратилось в пыль, в ничто. Все исчезло, и остался только я и покой.

Зрение в тот момент тоже исчезло, и все, что осталось - незнакомое прежде ощущение себя, которое казалось настолько всеобъемлющим, полным и достаточным, что отвалившиеся органы чувств казались ненужной ошибкой.

Я пришел в себя в токсикологии под аппаратами, и первое, что я сделал - это огорчился, что вернулся обратно в эту клетку. Оторвав капельницы, я, голый, пошел ругаться с врачами, чтобы мне отдали сигареты и одежду и выпустили покурить.

Те ощущения, что я испытал, умирая на улице запомнились только в форме жалкого схематичного представления, ибо миры живых и мертвых пересекаются только чуть-чуть.

Поэтому мой посмертный опыт меня нисколько не образумил, и я продолжил идти той же дорогой, на которой меня ждало еще несколько повторений этого опыта, а также роль наблюдателя многих десятков разных смертей.

Кажется, что все последующие разы должно быть все менее страшно, и эпизод паники перед покоем должен исчезнуть. Знаешь ведь уже, что там боятся нечего, знал же всем своим существом. Но это так не работает, страх есть всегда, когда смерть подступает. И я не мог понять, почему так, пока не переосмыслил свой тюремный опыт.

Пока сидишь в тюрьме, есть только одно желание - выйти из нее на свободу. Но когда приходит конец твоего срока, неожиданно приходит страх - а что дальше на свободе? Как я адаптируюсь? Чем буду заниматься? Вдруг опять ничего не получится? Где я буду жить? Куда пойду? Где взять денег, чтобы опять не сесть? И еще множество вопросов омрачают долгожданный момент освобождения.

Также интересно то, какие метаморфозы происходят с надзирателями, которые тебя прессовали и гнобили весь срок. Когда освобождаешься, они становятся другими, их отношение меняется на человечное. Будто с них спадают маски.

Что наверху, то и внизу. Меньшее повторяет большее в своих универсалиях. Смерть я воспринимаю, как надзирателя, Стражника, охраняющего границу жизни.

Он должен быть страшным, чтобы мы не пересекли границу раньше отведенного срока, и сделали все, что должны, вплоть до последнего взгляда в лица окружающих, чтобы дать им напоследок то, чего они все равно не поймут.

А когда все дела сделаны, и срок окончен, Стражник у черты снимает свою страшную маску, и он больше не страшный. Он нужный и человечный, просто работа такая))).

И за чертой мы понимаем, что бояться было нечего, но даже побывав там, и вернувшись опять сюда, теряем это ощущение. Жизнь со всеми своими законами зачем-то забирает нас снова, пока не выпустит окончательно.

Все, что я могу сказать вам - не бойтесь. Но вы не поймете меня, и я это знаю.

Но могу сказать и то, что поймете. Если рядом будет уходить человек - не говорите ничего. Все слова, что можно сказать - ничтожны, особенно, если эти слова фальшивые и лицемерные. Возьмите его за руку, и помолчите. В молчании этом - все.

"Таз держи, мля, горячо!"- прошипел Костя, обливаясь потом.

"Мне тоже непросто" - сказал Дей, обливаясь еще большим потом, ибо кумарило его сильно, и знобило, поэтому вдобавок он был завернут в полупальто поверх майки не смотря на август. К тому же, под рукавами пальто были сокрыты руки, изуродованные флегмонами и абсцессами. И руки эти болели, и слушались плохо.

Когда все закончилось, откуда ни возьмись, то из глубокой травы, то из машин, то из темноты проема в храме как по команде хлынули люди, и столпились вокруг Дея и Костика. Каждый ждал свою дозу. Немного поругавшись друг с другом, все разошлись туда, откуда появились.

Кроме цыганки Марты, которая склонилась над Деем, сдвинув ему, повернувшему голову набок, ворот пальто и черную майку. Дей застыл недвижимо, затаив дыхание. Марта, поблескивая большими круглыми золотыми серьгами, поправив черные волосы, вившиеся из под черного тугого платка, филигранно вонзила иглу под Дееву ключицу так, что та полностью пропала.

Пара секунд, и Дей, держась за грудь, медленно падает на землю, прямо в пыльную траву, подгибает ноги, обутые в драные сапоги под себя, и начинает тихонько плакать. Марта уходит в машину, довольная тем, что научилась делать укол в подключичную вену, который умеют делать даже не все профессиональные медики. Но сама бы не научилась.

Ее научил Дей. В прошлой жизни - Авдей Владимирович, кандидат наук, заведующий детским хирургическим отделением одной большой, хорошей больницы.

У Авдея Владимировича было все: уважение коллег, благодарность родителей и маленьких пациентов, научные монографии, преподавание по совместительству на кафедре одного из ВУЗов, любимая жена и двое детей, младший из которых родился поздно, и был еще совсем маленьким.

Большие дела - много работы. И большая нагрузка. Бессонные ночи.

Все началось со снотворных таблеток, которые Авдей Владимирович начал пить, чтобы на нервах уснуть. Сначала работа, а потом маленький, но громкий ребенок дома. Да и возраст такой уже, когда спокойствия хочется.

Долго ли, коротко, таблетки, употребляемые перед сном, стали употребляться круглосуточно. Ну а что? На работе тоже нужно держать себя в руках. Она неспокойная.

Все это продолжалось долго, пока Авдей Владимирович, сильно завтыкав, чуть не зарезал ребенка на операционном столе, а спустя какое- то время милиция нашла его спящим в канаве у дороги. Подумали, пьяный, но, отряхнув, отпустили домой, где уже ждала взволнованная жена, которая начала подозревать, что у вечно спящего Авдея Владимировича начались проблемы. Что-то подозревать начали и коллеги по работе. И в ректорате ВУЗа тоже.

Авдей Владимирович попытался взять себя в руки, но постепенно его руки сначала опустились, а потом дотянулись до бронированного сейфа на работе, в котором лежали такие лекарства, какие вы никогда не купите в аптеке. Строгий учет этих препаратов и невозможность брать их в нужном количестве, а также трудности в их списании привели Авдея Владимировича к той самой точке, преодоление которой сделало его Деем. Он стал воровать обезболивающие у детей в больнице, наливая вместо них воду.

И приходил домой упоротый к собственному ребенку, который его уже мало интересовал. Как и осунувшаяся жена, которая пока не понимала, что Авдей Владимирович умер. И на свет появился Дей.

Жена тоже умерла для Авдея Владимировича. Умерла, цепляясь за него из последних сил, которых в итоге не хватило. Она ушла, а в жизни Авдея Владимировича, кандидата наук, уже попрошенного по хорошему со всех мест работы за неадекватное состояние и выписывание самому себе рецептов, появилась Марта. А также его новые друзья : Костик Беспалый, Кеша, Ювентус, Басалай и прочие всякие.

Превращение Авдея Владимировича в Дея окончательно состоялось.

Но эта история - со счастливым концом. Обратный путь от Дея до Авдея Владимировича тоже оказался возможен. И путь этот причудливо переплелся с моим.

В конце концов, я встретил Авдея Владимировича в АН много лет спустя. На тот момент, трезвый уже много лет, он окончательно понял, где живет Дей, и как с ним быть.

И вот, дождавшись части приговора, я стою у трибунки, и слушая его, чувствую, как выражение моего лица сменяется со спокойно- уверенного на грустновато- раздраженное и опечаленное. Год условно, с обязанностью отмечаться еженедельно у инспектора по уголовному надзору. Два пропуска отметки - и меня ждет недолгое, но увлекательное путешествие во всякие разные места.

Хмурый, я пришел домой, и, позвонив девушке Александре, сообщил,что в Юго- Восточную Азию мы не поедем. Высказав мне свое неудовольствие, девушка Александра сказала, что она то отдыхать поедет в любом случае, и попросила ее больше не беспокоить.

Впрочем, я не очень расстроился, ибо на подвиг жен декабристов с ее стороны особо не рассчитывал, потому что нашел Александру, девушку с супермодельной внешностью в одном из дорогих клубов, чтобы с ней красиво пустить на ветер заработанные деньги где- нибудь в жарких странах. Моя часть договора оказалась не выполненной, поэтому сделка века сорвалась.

Внезапное нарушение планов привело меня к спонтанному решению посетить какой- нибудь знакомый притон поблизости, чтобы расслабиться, отдохнуть и получить моральную поддержку от каких- нибудь старых знакомых.

И вот, собравшись, я решил сходить в гости к человеку по кличке Галиманда, который жил неподалеку, но к которому я по разным причинам не заходил уже давно. Персонаж этот был из старых уголовников, еще советской закалки, уже достаточно пожилой и подрастерявший здоровье в мордовских БУРах и прочих Торбеевских централах. Проблемы со здоровьем и настроением Галиманда решал привычно просто - с помощью симптоматического лечения тяжёлыми наркотиками. Ведь всем известно, что если устранить симптом, то и проблема исчезнет))).

Дойдя до искомого дома и подъезда, я остановился, и с трудом вспомнив кодовый прозвон в домофон, позвонил, как задумано. Ответа не последовало. Заглянув еще раз в блокнот с кодовыми прозвонами во множество нехороших квартир, и, убедившись, что позвонил правильно, я пришел к совершенно справедливому выводу, что домофонный аппарат в квартире продан и пропит. Зайдя в подъезд с выходящими из него жильцами и поднявшись на этаж, я понял, что такая же судьба постигла хорошую железную дверь на входе в квартиру. Вместо нее стояла хлипкая и гнилая межкомнатная, хитроумно, но небрежно превращенная во входную.

Постучав, и подождав минуту, я услышал шаги за дверью и скольжение самодельного засова, который ее запирал. На пороге появился человек непонятного пола и возраста со следами асфальтной болезни на лице, и, увидев у меня в руке пару больших бутылок хорошей водки, приглашающе кивнул.

Квартира сильно изменилась с момента моего последнего визита. Из нее пропало практически все, кроме старого прогнившего матраса, трехногой табуретки и кривого самодельного стола, сделанного также из межкомнатной двери. Пропала даже старая грязная газовая плита, на которой варились наркотики. Вместо нее теперь использовался котел, нагреваемый таблетками сухого спирта над чашей на треноге на полу. Чугунная ванна была сдана в металл, двери в ванную комнату не было, как и двери в туалет, вход в который располагался в коридоре, ведущем из комнат в кухню. Таким образом, чтобы сходить в туалет по серьезным делам, при этом не сильно стесняясь ежесекундно снующих мимо тебя в коридоре алкоголиков и наркоманов разного пола и возраста, нужно было, сидя на унитазе держать перед собой прямоугольный щит из фанеры, специально для этих целей стоявший в туалете у стены. На нем разноцветным мелом было написано "Прикройся" с одной стороны и "Сосредоточься" с другой. Задницу нужно было вытирать кусками обоев, содранных со стен, которые в изобилии лежали в туалете, будучи перемешанными чистые с грязными. Нужно было быть аккуратнее. Я видал места и похуже, но, глядя на все это запустение, я решил, что притон потихоньку переходит в разряд вымирающих.

В кухне, за самодельным столом, мусор с которого стряхивался прямо на пол, сквозь прогнившие древние половицы проросло маленькое деревце. Я посмеялся, и, ставя бутылки на стол, сказал присутствующим, что если это яблонька, то скоро с нее можно будет закусывать, не отходя от стола. Присутствующие посмеялись тоже, а потом отвлеклись на принесенную мною водку, сказав, что Галиманда там, в комнате.

Он лежал на том самом матрасе. Вместо сильного, уверенного в себе человека, каким он мне казался еще год назад, я увидел больного, дряхлого, напуганного старика в засаленной грязной майке и окровавленных джинсах.

Присев на пол рядом с Галимандой и поздоровавшись, я прямо спросил, почему все так плохо, и как это все случилось.

И он поведал мне, что некоторое время назад, вместе с сединой на висках в его жизни появился бес. В ребре, из которого материализовалась женщина. В общем, влюбился он на старости лет в молодую проститутку- наркоманку, которая сидела на психостимуляторах. На них же она пересадила Галиманду, и это стало началом его конца. Решение принимать эти наркотики в преклонном возрасте было крайне неблагоразумным, но влюбленный Галиманда, ослепленный безудержным химическим сексом, напрочь забыл обо всем, и, движимый вникуда беспечностью и энергией молодого красивого тела рядом, пришел к закономерному финалу: обширный инфаркт.

Несколько недель он лежал в больнице под аппаратами, практически полностью разрушенное сердце переставало биться сразу же, как только Галиманду пытались отключить от аппарата, чтобы проверить, сможет ли он существовать без электростимуляции.

Кое-как залатав сердце, Галиманду отправили домой, попутно объяснив, что передвигаться теперь ему суждено только от кровати до туалета, и то, осторожно, маленькими шажками.

Придя домой, Галиманда обнаружил, что любовь всей его жизни испарилась с кучей его вещей, и перестала отвечать на звонки.

Собравшись было спросить у Галиманды, как он еще жив, я внезапно отвлекся на стук во входную дверь, из-за которой, после ее открытия очередным человеком без пола и возраста, появилась та самая причина его жизни.

Это был молодой парень, длинноволосый, хипповатого вида, весь в амулетах и фенечках, с пакетами еды и напитков. Он прошел в комнату, и поставив пакеты на пол, протянул мне руку. "Шаман" - представился он, и вернувшись обратно к пакетам, принялся их потрошить, пытаясь сделать беспомощному Галиманде бутерброд из хлеба и бекона.

Когда бутерброд был изготовлен и вручен адресату, Шаман повернулся ко мне, застыв в искреннем удивлении. Сказав, что я - один из Темных Благородных, Шаман сделал виртуозные пассы руками над моей головой.

Я удивился, но поняв, что товарищ не сильно дружит с головой, вежливо раскланявшись, пошел на кухню, пить водку и отдыхать от тягостных раздумий.

Но Шаман, сильно впечатленный моей тайной инфернальной сутью, не отставал от меня, и достав из мешка за плечами бутылку хорошего вискаря, предложил сменить гнетущую обстановку квартиры на посиделки на свежем воздухе.

Глядя на окружающий мрак и заподозрив у одного из постояльцев ТурбоВИЧ с открытой формой туберкулеза, я любезно принял предложение Шамана.

Выйдя из дома, и взгромоздившись на скамейку во дворе мы начали разговаривать. Мне сразу показалось, что человек этот балансирует на грани сильной одаренности и безумия. Высокая эрудированность и осведомленность в вопросах истории, религии, философии и психологии причудливо переплеталась с оккультным мышлением и откровенным бредом сумасшедшего, формируя интересное аутентичное мировоззрение, центральной идеей которого являлось запредельное человеколюбие, которое, как оказалось, и не позволяло несчастному Галиманде умереть с голоду. И как оказалось в последствии, не только ему.

На второй половине бутылки вискаря Шаман рассказал, что в получасе ходьбы отсюда, в лесу, за кольцевой, есть коммуна для страдающих, построенная им. И мне непременно нужно пойти туда, чтобы все увидеть.

Затея мне показалась сомнительной, но будучи в подпитии, я поддался на энергичные увещевания Шамана, и мы пошли. Преодолев кольцевую, и пробравшись сквозь лесную чащу, мы вышли на место, и я не поверил своим глазам

Рядом с поляной, волшебно усеянной облаками маленьких голубых цветов, между деревьями был устроен огромный навес, под которым стоял внушительный алтарь из огромного пня, обложенный блестящими компакт-дисками и гроздьми амулетов, с пристроенным к нему каменным постаментом, на котором что- то сжигалось. Вокруг алтаря располагались кресла, диваны и матрасы, а также сундуки со всяким хабаром.

На диванах и матрасах возлежали те самые страждущие, которых Шаман кормил, поил, одевал и лечил. Всего их было шесть человек. Все - бомжи с характерным бомжеватым видом, и только один из них отличался от остальных относительной чистотой, молодостью и трезвостью. Его звали Кирилл, и он был практически полностью слепым. Его глаза, красивого синего цвета, выражали смиренную тоску и боль.

Посмотрев на это все, я хотел было сразу спросить у Шамана, как так получилось, что все это великолепие до сих пор не свернули доблестные стражи правопорядка по скорее всего имевшим место быть многочисленным жалобам всяких грибников и ягодников.

Но Шаман опередил мой вопрос предложением остаться здесь на ночь и помочь ему, благо уже начало темнеть. Не знаю почему, но я согласился.

Наступила ночь, мы развели костер, в котором запекалась картоха и мясо, все поужинали, и Шаман начал перевязывать израненную ногу одного из бомжей, которого покусали бродячие собаки. Этого бомжа звали Саня, он был очень больным, и, находясь в каком-то полубреду, уже не вставал из кресла. Шаман кормил его с ложечки и пичкал его сильными антибиотиками. Другие бомжи, судя по всему, приходили сюда поесть и поживиться вещевой гуманитаркой, которую поставлял им Шаман.

Постоянно находились в лагере только Саня и Кирилл, тот самый слепой парень. Подсев к нему и разговорив его я узнал, что в прошлом Кирилл - успешный программист- разработчик, внезапно начавший терять зрение. Когда оно опустилось настолько, что Кирилл уже не смог работать, он, собрав вещи, молча ушел из дома, оставив в нем красивую молодую жену, потому что не хотел быть ей обузой. Прибившись к бомжам, он начал скитаться вместе с ними, прося денег под церквями и в переходах. Все это время он носил с собой и бережно хранил в железной коробочке фотографию жены, любимые черты лица которой уже не мог разглядеть. Кирилл был единственным из бомжей, который не пил абсолютно. А еще, он был чрезвычайно интеллигентным, и было достаточно тяжело наблюдать за его реакцией, когда он слышал от окружающих бомжей мат и тюремный жаргон. Его буквально перекашивало от отвращения и неприязни, но он, выдохнув, успокаивался, ибо деваться было некуда.

Лежа на диване, и думая над трагедией этого человека, который вынужден, будучи беспомощным, существовать с абсолютно чуждыми ему людьми, чтобы выжить, я незаметно провалился в сон.

Проснулся я от крика и звуков борьбы. В пламени догорающего костра я увидел Кирилла, лежащего на перевернутом вместе с Саней кресле, и пытающегося забрать у обезумевшего Сани нож.

Подлетев в эпицентр событий, я помог отобрать злополучный нож, которым неумело размахивал Саня. Все также проснулись, и начали выяснять, что произошло. Оказалось, что уставший от жизни Саня взял нож со стола, чтобы вскрыть себе горло, а слепой Кирилл каким-то чудом услышал, почувствовал и понял это.

Удивившись, насколько у слепых обостряются все остальные чувства, мы с Шаманом налили Сане большой стакан водки и уложили его спать.

Наутро, пообщавшись еще с постояльцами этого заведения и позавтракав горелой картохой, я пошел домой, не смотря на все просьбы Шамана остаться.

Однако, такое интересное место не могло мне не запомниться, и когда мне становилось скучно дома, я приходил в этот лагерь, чтобы попить пива с шашлыком, послушать интересные истории Шамана и посмотреть на причудливые ритуалы у алтаря, совершаемые им, а также, чтобы помочь Кириллу и поддержать его, потому как он оказался прекрасным человеком и очень понравился мне.

Я стал часто наведываться туда, чтобы поучаствовать в жизни лагеря и судьбе его обитателей, не зная пока, что лагерь уже вот-вот выполнит свою главную миссию. И как раз в этот день я остался там ночевать.

В ту ночь все шло как обычно: храпящие пьяные бомжи, читающий оккультную книгу Шаман, и Кирилл, тревожно вглядывающийся в темноту. А еще весь вечер Кирилл говорил, что он что-то слышит, и ему очень страшно. Никто не обратил внимания на причуды слепого Кирилла, потому что ни я, ни Шаман, ни бомжи, как не пытались вслушиваться в звуки леса, не слышали ничего необычного.

Утром на рассвете меня разбудил Шаман. "Слышишь?" - встревоженно спросил он. Я прислушался, и услышал глухой надрывный крик вдали, будто кто-то заблудился. Кирилла не было в его кресле.

Справедливо рассудив, что Кирилл зачем-то заблудился, мы с Шаманом побежали на голос. Мы бежали, голос был все ближе, и остановились мы почти одновременно у края огромного котлована с острыми обрывистыми краями, глубокого, набитого массивными острыми корягами и прочим буреломом. Кирилл сидел внизу и кричал.

Но он был там не один. У него на руках был ребенок, маленькая девочка. Переглянувшись, мы с Шаманом пошли по краю котлована, пока не нашли более-менее приемлемый спуск на дно. Пробравшись по корягам к Кириллу, и поободрав ноги, мы забрали у него ребенка, и взяли под руки его самого, доведя до единственной узкой тропы наверх. Преодолев коряги и оказавшись наверху, мы осмотрели Кирилла и девочку. Кирилл был весь ободран и с разбитой головой, а вот девочке повезло еще меньше - у нее была сломана нога, а ее состояние напоминало сопорозную отрешенность.

Кратчайшими путями выйдя через лес до кольцевой, и добравшись через мост до ближайшего дома, мы вызвали скорую и погрузили в нее Кирилла и девочку.

Убедившись, что с пострадавшими все нормально, и увидев подьехавших на машине ментов я предпочел по-тихому улепетнуть, чтобы не пришлось взаимодействовать с ними, давая какие-нибудь объяснения будучи не совсем трезвым и под уголовным надзором.

Прошло немного времени, и я решил опять сходить в лагерь, но дойдя до места, не обнаружил его там. От него остался только пень и след от костра. Поняв, что это стражи правопорядка совместно с коммунальными службами постарались, я, посидев немного и подумав, пошел обратно домой.

Лагерь уже забылся мной, но вспомнился опять, когда спустя примерно год я неожиданно столкнулся в городе с Шаманом. Притормозив возле меня на велосипеде, он радостно обнял меня и предложил посидеть вместе.

Он рассказал, что лагерь таки снесла милиция, а коммунальщики вывезли все, что Шаман не смог утащить домой. Бомжей разогнали. Девочку вылечили и отдали бестолковым родителям, потерявшим ее в лесу. Кирилла, сломавшего орбитальную кость на лице и получившего ЧМТ средней тяжести забрала из больницы любимая жена, назвав его "дураком несчастным". Она все это время искала его.

А Шаман открыл курсы йоги, о которых мечтал, довольно успешные, и продолжает помогать бездомным и отчаявшимся, но только уже не такими экстравагантными способами, как раньше, а через сотрудничество с благотворительным фондом. Иногда мы работаем с ним вместе. Он называет меня Темнейшим, а я с улыбкой терплю его причуды.

Добравшись, я обнаружил, что группа находится в здании полузаброшенного детского садика, который выглядел, будто сошел с экранов киноэпопеи про Фредди Крюгера. Даже скрипучие качельки присутствовали. Часть здания ремонтировалась, а часть была занята мелкими предпринимателями под парикмахерскую, ключную мастерскую, магазин ширпотреба и сэконд-хэнд.

К моему удивлению, именно на складе этого самого сэконд- хэнда, владельцем которого являлся герой рассказа, и проводилось собрание.Немного опоздав, я зашел в помещение и обнаружил там пятерых собратьев по несчастью, разной степени побитости жизнью, которые, за неимением стульев сидели в кругу на холщовых тюках с одеждой. Выглядели все достаточно плохо, но всех их превосходил ведущий за столом. Точнее, их было двое - главный и дополнительный, что ли, который помогал главному записывать, потому как у того были с этим некоторые затруднения.

Затруднения у ведущего были не только с письмом, но и с чтением. Их он успешно преодолевал колоссальным напряжением воли, таким, что казалось, ламинированный лист с преамбулой, которую он читал, сейчас разорвется в клочья.

Взяв кружку чая, заваренного в пластиковом ведре, и налитого мне чайханщиком, я начал с интересом наблюдать за ведущим.

Выглядел этот человек очень любопытно. По виду, возрастом он был под пятьдесят, из старых наркоманов, переживших девяностые. Его лысая голова имела причудливую форму груши, что ли, из-за многочисленных глубоких вмятин и провалов, и была максимально страшно изуродована огромными швами.

Взгляд его, менявший свое направление только с поворотом головы, игнорируя все близлежащие предметы, был устремлен куда- то в другую реальность, позади реальности этой, и будто прозрев там что-то, возвращался обратно сюда, наделяя его обладателя монолитным, загробным, тяжелым спокойствием.

Голос его был таким же спокойным, но при этом тяжелым и мощным, как яростный гром, таким, будто лезвие бритвы режет пространство.

Его лицо, абсолютно безжизненное, лишенное всякой мимики, казалось, застыло навечно в безмолвии, как у демона Пинхэда из "Восставших из ада".

Когда закончилась первая часть собрания, и все вышли покурить, я разговорился с одним из парней, и аккуратно завел разговор о ведущем. Он рассказал, что зовут ведущего Данила, но все за глаза называют его Франкенштейном. Поболтав еще немного, мы вернулись на группу, где я услышал первое высказывание Данилы. Говорил он очень интересно и своеобразно: нарочно простые речевые обороты были причудливо перемешаны с казалось бы сложными и вставленными не к месту, синергически соединялись в глубочайший смысл, который понимался только спустя какое- то время после озвучивания предложений, между которыми специально делались паузы. Иногда они делались и среди предложения, поворачивая мысль то к его началу, то вообще к началу текста, и весь смысл вышесказанного доходил до меня интуитивно и стремительно, как пуля в лоб.

Мне стало жутко интересно пообщаться с Данилой, и когда его помощник озвучил в конце собрания дежурную просьбу помочь навести порядок в помещении, я тут же протянул руку вверх.

Группа закончилась, и мы с Данилой начали перекладывать тюки с одеждой и складывать все на свои места. Закончив, я предложил выпить по чаю и получил согласие. Тут же было заварено вышеупомянутое ведро, чай в котором напоминал длинные черные водоросли, и сладкие вкусняшки были извлечены из ящика.

Мы сели друг напротив друга на старые спортивные маты на полу, и Данила начал свой рассказ. Я попытаюсь привести его весь, как есть, добавив от себя только всякие художественные эпитеты.

Родился Данила в начале семидесятых, когда товарищ Брежнев делал траву зеленее, а солнце ярче. Рос в обычной семье, отец - работяга, мать - служащая в конторе. Обычное советское детство и юность, прервавшиеся лихими девяностыми.

Дальше - как у многих: уход спившегося отца из семьи, мать на двух работах, и Данила, не захотевший повторять судьбу работяг- родителей, и вписавшийся в сомнительные полукриминальные способы добычи денег. Дальше - наркотики, тюрьма, опять наркотики и опять тюрьма. Выйдя во второй раз, Данила пытался было образумиться, женившись и устроившись на нормальную работу. Сначала все шло неплохо, но наркотик дожидался своего часа. С рождением сына стало тяжелее, но Данила не сдавался - работал на двух работах и пытался быть хорошим отцом и мужем, не таким, как его отец, на которого Данила таил обиду.

Но, как это обычно бывает, Данила решил расслабиться после тяжелой работы, встретив старых знакомых, которые чудом уцелели, пройдя через жернова долгих лет наркомании.

И - все исчезло. Семья, работа, друзья начали расстворяться в сладком дурмане. Первой исчезла работа, потом отсеялись нормальные друзья, у которых Данила назанимал денег и не отдавал.

Жена и мать начали бороться за Данилу - опять череда многочисленных детоксов, реабилитаций и налтрексоновая подшивка. Не помогало ничего. Ничего и никого Данила уже не слышал, и не видел. Жена сбежала, когда Данила в припадке ярости грозился выбросить своего сына из окна, если жена не снимет с ушей маленькие золотые серьги, единственное ценное, что у нее осталось из вещей, которые Данила все занес в ломбард. Даже плойку жены для волос он умудрился продать. Чудом вырвавшись из голых стен квартиры, с напуганным ребенком на руках и без сережек, жена сбежала к своим родственникам.

А Данила перебрался к матери, потому как хоть там он еще мог поесть, потому что ни работы, ни денег уже не было. Только на наркотики деньги всегда находились.

Мать приняла его, но пожалела об этом. Данила так же быстро избавил мать от всех ценных вещей, как и жену, но мать не сдавалась и надеялась на чудо. Дальше были еще реабилитации, отрезание нескольких пальцев на руке, трофические язвы на ногах и попытка удавления на перилах на ремне в подъезде. Мать сняла. Материнское сердце чувствует, когда именно нужно выйти в подъезд. Или на балкон. Я по себе это знаю.

Квинтэссенцией всего этого стал переезд Данилы в подвал после очередного скандала с матерью. Там он довел себя до такого состояния, что лежа на трубах уже не мог подняться с них. Однажды ночью Данила почувствовал резкую боль в ухе и какой- то дискомфорт. Очнувшись, он увидел крыс, сидящих на ногах. Еще одна пыталась отгрызть ему ухо. Собрав остатки сил, Данила постряхивал крыс с себя, и выбрался из подвала, но сил хватило только для того, чтобы дойти до ближайшей глубокой лужи на улице, в которую Данила упал, потеряв сознание, и, в которой Данила захлебнулся бы, если бы не прохожие, поднявшие, и дотащившие его до дома.

Отлежавшись в больнице, и приняв человеческий облик, Данила не употреблял с полгода. Слишком свежа еще была память о луже и крысах. Но, вскоре сорвался опять, и пришел в полное отчаяние. Не видя выхода даже в самоубийстве, опыт которого у Данилы уже был, и который очень пугал, Данила, чтобы не мучать старушку- мать, и не мучаться больше самому, решил совершить метафорическое самоубийство. Лоботомия.

Решив пойти на крайние меры, Данила, к слову, неплохо подготовился. Изучив наискосок труды советских психохирургов, практиковавших лоботомию в сороковых годах, Данила вдохновился : если все получится плохо, Данила просто умрет, если чуть лучше - Данила будет счастливый собирать фантики в дурдоме, не мучая ни мать, ни себя, а если все получится максимально хорошо, то Данила, как он сам думал, в результате этой простой операции должен избавиться от тяги к наркотикам. Все три варианта развития событий устраивали Данилу полностью, и он приступил к осуществлению плана.

Выточив из медного штыря орбитокласт, Данила на протяжении нескольких недель ходил с ним повсюду, повторяя рукой необходимое движение, пытаясь довести его до автоматизма - конусообразный финт лезвием, выполненный быстро на определенную длину, и имеющий определенный диаметр.

В комнате Данилы все было подготовлено: большое зеркало, с наклеенной на нем схемой черепа из анатомического атласа, изображенного в профиль, с нанесенными поверх рисунка авторскими чертежами самого Данилы. Правильно подобранное освещение, ампула ультракаина и одноразовый скальпель, чтобы разрезать плоть в районе виска, шуруповерт с острейшим сверлом, с посаженным на него самодельным ограничителем, чтобы с испугу не вдолбить сверло слишком глубоко, таз с раствором марганцовки, антисептики и перевязочные материалы. И - мобильный телефон с набранным заранее номером скорой, потому что вскрыть себе голову легче, чем заделать ее обратно.

И вот, день операции наступил. Дождавшись, когда мать в соседней комнате ляжет спать, Данила пошел на встречу судьбе. Глядя в зеркало на свое безумное лицо, перекошенное ужасом и неверием в то, что он это делает, Данила разрезал плоть на виске, а потом пробил шуруповертом дырку в черепе. Орбитокласт вошел в голову, а дальше - темнота. И больница.

Мать нашла скулящего и окровавленного Данилу на кухне и вызвала скорую, сам Данила уже не смог воспользоваться телефоном, который предусмотрительно положил. Забыл, как выглядит кнопка вызова.

Таз с марганцовкой и паяльная лампа, с помощью которых обрабатывался орбитокласт тоже не помогли. Данила занес инфекцию, которая начала пожирать его мозг. Серозный менингит с расплпавлением оболочек мозга. Врачи, пытаясь спасти Данилу, долбили ему череп везде, где он долбился и вырезали кусочки мозга. Иногда, когда в очередной реанимации Данила приходил в сознание и понимал, что он с собой сделал, то хотел умереть. Несколько недель агонии на волоске от смерти сильно изменили Данилу. Наверное, сильнее, чем собственноручное повреждение лобных долей.

Выйдя из комы, Данила отправился на медицинскую реабилитацию в Аксаковщину, где долго и тяжело исправлял то, что наделал. К слову, хоть нарушения функций тела и искажение личности не стали фатальными, восстанавливался Данила долго, но так и не смог всего. Из- за проблем с мышлением и речью, и внешним видом Данилу не брали ни на какую официальную работу, поэтому единственным выходом оставалось предпринимательство, в которое его подтянули парни из АН, и в котором он впоследствии преуспел самостоятельно, не смотря на все свои особенности.

Но- заболела мать. Материнское сердце начало сдаваться после долгих лет терпения. Инфаркт, ишемия и прочие проблемы. Данила всего себя отдавал матери, понимая, зачем Бог оставил его в мире живых. Мать, жена и сын, которым предстояло раздать долги. Предпринимательство начало приносить хороший доход, но Данила, видя, как подозрительно хорошо идут дела, и как невероятно ему фартит, несмотря на совершаемые ошибки, понимал, что эти деньги он не зарабатывает. Ему их дают. И не просто так.

Несколько дорогостоящих операций на сердце с дорогими реабилитациями поставили старушку- мать на ноги, а потом Данила помирился с женой и начал выстраивать отношения с семьей, с сыном. На момент нашего разговора они еще не съехались обратно, но все двигалось к этому.

Мы с Данилой допили чай, закрыли помещение, и отправились к выходу. Когда мы прощались, он сказал мне, что если вернуть время назад, в тот самый день, день операции, он сделал бы все точно так же.

Удачи тебе, Данила.

Выйдя из тюрьмы, и приехав домой в родной город, я обнаружил, что компания, в которой была Эльза, поредев, распалась. Вымерла от этонитазена. Эльза и еще несколько человек из той компании перебрались в компанию нашу, которая также уменьшилась за время моего отсутствия. Это были плохие времена для всех нас, а плохое время часто скрепляет людей сильнее благополучного.

На фоне продолжающихся неприятностей Эльза опять попала в больницу, психиатрическую, со своим старым добрым истерическим психозом, плюс анорексия. Я навещал ее, когда ее открыли в отделении, и там завязались наши отношения.

Когда ее выпустили, я привез ее в дом на Ясной, который заблаговременно снял у знакомых цыган. Просторный, с балконом, и скамейкой между двумя яркими рябинами. Планы мои, как всегда, были грандиозными: жить - поживать с Эльзой в этом доме, и добра наживать, пока меня опять не посадят, или Эльзу не завезут обратно в дурдом.

Вначале все было как в сказке. Ну, то есть, как у нормальных людей - калейдоскоп страсти, милоты и романтики, в котором мы кружились, держась за руки. Вот оно, мое сокровище, не потерять бы. Я уже начал думать о том, чтобы завязать с криминалом и наркотиками, и вытянуть Эльзу, стараясь пока оградить ее от всяких неприятностей. Мне не хотелось терять эту сказку, переместившись опять в тюрьму или в бега, хотелось держать Эльзу за руку, и смотреть в ее глаза. Они мне особенно нравились, в них было что-то интересное, но я пока не мог понять, что. Эти глаза мне скоро многое расскажут.

А пока время шло, и отношения наши начали портиться. Это происходило последовательно, как часто и происходит, от охлаждения к скандалам, только если у большинства людей этот путь занимает годы, то у нас все происходило стремительно - за месяцы.

Меня все это расстроило, но не стало сюрпризом. Что, собственно, я хотел от настоящей истерички? Ее экспансивность и непредсказуемость начали оборачиваться против меня. Умеешь кататься, умей и саночки возить. И я начал возить. Потому что обнаружил, что уже не могу жить без того, кто сидит в этих саночках.

Сначала я начал битву за еду. Видели, как кормят маленьких детей? Ложечка за папу, ложечка - за маму. Чем- то подобным занимался и я, чтобы врачам в дурке не пришлось кормить ее через ноздри, когда она доведет себя до дистрофии. В дурке, кстати, в то время, когда я ее навещал, была жетонная система - за съеденный завтрак или ужин получали маленький жетон, за обед из трех блюд - большой. Хочешь увидеть посетителей? Копи жетоны. И она копила, чтобы встретиться со мной, потому что я привозил то, чего в дурке не было, но то, что было ей безумно интересно - всякая косметика и прочие приблуды для внешности.

У женщин с истерией особые отношения с внешностью. Это - самое главное. Точка боли и камень преткновения. И еще один фронт борьбы - для меня. Хочешь потерять доверие истерички? Скажи ей, что она красивая и так. Без одежды, косметики и всяких заморочек с питанием и фитнесом. Красивая все время. Не поверит, а потом начнет ненавидеть, и тогда придется идти другим путем - абонементы в салоны красоты и спортивные залы. Тогда - будет благодарить.

Но недолго. Дофаминовые женщины благодарить не умеют. Психофизиологическая конституция не позволяет. Это - горящий факел, который ярко вспыхивает и весь сгорает без остатка. Она не простит себе, если ты увидишь ее факел потухшим, а ее - пустой и бессильной.

Но любовь - не факел, она - не в дофаминовой системе, и во всех прочих системах ее нет. Она - вне их. Поэтому, перегорев, истерички не уходят, если действительно любят, а делают так, чтобы мужчина вновь зажег этот факел. Она хочет, чтобы он горел для него, а не для другого, еще не видевшего ее слабость и отчаянную пустоту, поэтому чередой казалось бы бессмысленных скандалов и провокаций она вручает мужчине спички. Это тот самый акт настоящей бесстрастной любви, который совершают эти женщины, чтобы спасти себя и партнера от своего безумия, и, не смотря на него, остаться вместе.

Спички были мне вручены вместе с пластиковым чайником, который впервые обрушился мне на голову, разлетевшись вдребезги, а также безумным кровавым сексом в качестве бонуса. Вместо иносказательной головной боли в мою жизнь пришла и настоящая.

Летающие ножи, кружки, микроволновки, топорики для мяса прочно вошли в порядок вещей. Бурные скандалы заканчивались бурным применением, без всяких обид. Обиды начинались только тогда, когда скандал был мне не нужен, а нужно было идти куда- нибудь по делам вместо того, чтобы быть порезанным ножом. В таких случаях я набирал огромное ведро холодной воды и ставил его в зоне видимости любимой, с намеком на то, что если в меня полетят тяжелые предметы, ее факел будет потушен, а она будет холодной и мокрой. А главное - размажется же косметика! Тогда наступала молчаливая капитуляция, а я готовился к тому, что в следующий раз мне придется тяжелее вдвойне. Я никогда не думал, что буду бить женщин, но любимая меня научила, ведь без этого отношения - не отношения.

Вклинившись во всю эту круговерть я понял, что нужно как- то переламывать ситуацию в свою пользу. Становиться тираном мне не очень хотелось, но голова от внезапного падения на нее тяжелых предметов меньше болеть не стала, а стала болеть все больше. Все осложнялось тем, что я начал понимать, что все это варварство - неотъемлемая часть отношений. И я начал думать, что делать, но делать мне ничего не пришлось. Как в самом начале нашего совместного пути все разрешилось само собой.

В тот день я пришел домой, но не застал там Эльзу. Подумав, что она катается где- нибудь по салонам, я пошел в комнату, чтобы переодеться. Но переодеться у меня не получилось - вся моя одежда была порезана ножницами на мелкие лоскуты. Малость огорчившись, я присел на кровать и погрузился в мысли, задавшись тем самым вопросом, которым я прежде не задавался - за что я люблю ее, и что я с ней делаю?

Я начал сухой беспристрастный анализ. Может быть, за тело? Вряд ли, мне никогда не нравились ее мрачные татуировки с черепами и змеями, и не нравилось то истощение, до которого она себя доводила. Характер? Господи, прости...

Не найдя ответа на свой вопрос, я откинулся на кровать и закрыл глаза, все еще думая о ней. И в темноте, среди хаотичных всполохов, я увидел проступающие очертания ее лица. Ее глаза. Именно они поразили меня в начале.

Я начал судорожно вспоминать, и картинка в моей голове со скрипом и грохотом сложилась воедино.

Передо мной, как жизнь перед умирающим, в мгновение пронеслись все наши разговоры, скандалы, все события за эти месяцы. Все менялось, как в калейдоскопе, и только одно оставалось неизменным - ее глаза. Точнее, они тоже менялись - были то злыми, то добрыми, то улыбающимися, разными были.

Но было в них что- то, что как бы постоянно было там. Я вспомнил, что когда мы ругались, я смотрел в ее глаза, и сквозь всю эту злобу и ненависть я видел как будто- бы что-то маленькое и доброе внутри нее сидит взаперти и просит о помощи. Чем больше я вспоминал, тем больше убеждался, что я действительно видел это. Это было похоже на маленький огонек в глубине.

Я вспомнил священника, отца Василия, в тюрьме. Он рассказывал нам о божественной искре, частице Творца, которая есть в каждом его творении и остается его следом. Искра эта, как говорил отец Василий тогда - находиться в нас непрестанно, пока мы живы, и ее не может погасить и затмить никакая грязь внутри нас.

Сидя в задумчивом оцепенении на кровати, я понял, что мне удалось увидеть эту искру, прозреть этот огонек. Я начал с удивлением понимать, что это - и есть то самое, что я любил в ней. Она, своим несовершенством и темнотой оттенила его для меня, чтобы я мог его увидеть, и у меня получилось.

Я почувствовал в тот момент такой необъяснимый покой, будто теплое облако обняло меня, и с глаз спала пелена. Что-то во мне изменилось в мгновение. Я посмотрел на свою порезанную одежду, лежащую на полу, увидел ее, а ощущение было такое, что и не было ее вовсе, и все вокруг какое-то неважное. Важен только этот огонек. Я понял, что он есть в каждом человеке, и мне зачем-то обязательно нужно научиться видеть его в людях.

Я просидел так еще какое-то время, пока не услышал, что пришла Эльза. Она зашла в комнату, остановилась и посмотрела на меня, а я - на нее. Ее глаза, бывшие еще секунду назад предвкушающе хищными, расслабились, и взгляд опустился. В молчании нашем мы оба поняли, что скандала не будет, и ведра с водой - тоже. Она вышла из комнаты, а потом из дома. Мне показалось, что она поняла, что я увидел огонек. Эльза справилась со своей задачей, и больше нас ничего не держало.

Вечером она позвонила, и сказала, что уезжает к матери, в другой город, я сказал, что люблю ее, и чтобы она была осторожна. Спустя примерно неделю, вернувшись домой, я не нашел ее вещей, а ее телефон молчал. Услышав на другом конце линии, что абонент недоступен, я улыбнулся. Любовь выполнила свою задачу - я научился видеть огонек, и теперь любовь может уходить. И когда ты понимаешь, для чего любовь приходила, отпускать ее становиться легко и спокойно. Спасибо, Эльза.

Когда я впервые услышал об этом, то счел это неправильным и опрометчивым. Когда мне возражали, что без достижения дна завязать невозможно, я говорил, что дно у всех разное. Кого- то останавливает болезнь, кого-то тюрьма, кого-то обнищание или потеря семьи.

И я был неправ, но чтобы понять это, мне самому нужно было упасть на дно. Но что же такое, это самое дно? Как понять, что это уже оно?

Обычно, дно ассоциируется с каким- нибудь внешним неблагополучием, негативным событием, которое и становится тем самым стоп-фактором. Вообще, почти вся жизнь наркомана - сплошное негативное событие, череда ужасов и прозябания. Просто волочишь себя по жизни, как сломанную куклу. От себя тошно, просвета не видно, сил нет, жить не хочешь и не можешь, а умирать страшно. Болтаешься, как висельник в петле, между жизнью и смертью, и ни туда, ни сюда.

И только ужасы, происходящие на этом пути, на мгновение вдыхают жизнь в это падение. И считается, что такие моменты можно использовать для спасения. К сожалению, я едва ли с этим соглашусь. Все плохое, что случилось с наркоманом он прекрасно помнит, но только в форме представления, без эмоционального окраса, который есть настоящая суть события. Наркоман помнит, но не чувствует, как его выкручивало на бетонном полу в холодном подъезде, помнит, но не чувствует, как продавал свою девушку за дозу, помнит, но не чувствует, как выносил умирать своего друга на лестницу, в закуток у мусоропровода. Воспоминания схематичны, и никогда не повторяют доподлинно тех чувств, которые сопровождали события. И нет в них ни правды, ни избавления. Как и в осознании своего текущего положения, как неблагополучного. Что бы ни произошло с наркоманом, он всегда находит тех, кто хуже него и успокаивается. Я еще работаю, я еще неплохо выгляжу, я еще молод, я еще не заразился чем- нибудь нехорошим, я еще не сидел в тюрьме, я еще не бездомный, у меня еще есть семья, и так далее. Только чем больше времени проходит, тем больше этих ЕЩЕ превращается в УЖЕ. Но на каждое уже всегда находится как минимум одно еще, и славный путь продолжается.

Что же может остановить наркомана? Тюрьма? Нет, не останавливает, наркотиков полно и там, как и мыслей о том, как сразу уколешься после освобождения, и весь этот ад схлопнется, будто и не было его. Болезни? Нет, не работают. На горизонте всегда найдется бедолага, который страдает еще страшнее. К тому же болезнь причиняет дополнительную боль и дискомфорт, анестезия от которых наркоману хорошо известна. А если болезнь смертельна, то лишает наркомана какого- либо смысла завязывать. Я видел множество умирающих людей - СПИД, туберкулез, цирроз, гангрена конечностей с их отрезанием и многое другое, еще более жуткое. Все эти люди употребляли до самого конца, если была такая возможность. Потеря семьи? Тоже мимо. Любовь к наркотику очень часто сильнее любви к близкому человеку. Даже к собственному ребёнку. Которого забирают органы опеки, а мать радуется. Не будет мешать колоться. Или наоборот - огорчается. Потому что не сможет больше отдать своего ребенка на растерзание педофилу, чтобы купить кайф. Любовь к наркотику - самая сильная любовь.

Обнищание или потеря работы? Наркоман ВСЕГДА найдет деньги на наркотики, в любых условиях и ситуациях без исключения. А кроме наркотиков уже просто ничего и не нужно. Бездомность? Я вас умоляю. Я даже не представлял, как в большом городе можно легко выживать без денег, дома и работы, если привыкнуть, пока сам не пожил такой жизнью. Оказывается, так можно жить годами, и даже получать кайф от этого.

И я, как беспомощный наблюдатель, застыв в этом фатальном падении, спрашивал себя - что же меня остановит? И каждый раз, надеясь на очередной удар судьбы как на соломинку, и пытаясь за нее схватиться, я неминуемо соскальзывал вниз, пока отчаявшись, не решился на спланированное падение с собственноручным созданием контролируемых ужасов на пути. Только этот отчаянный маневр меня спас в итоге, но это уже другая история.

А эта история - про дно. И как оказалось в итоге, дно - это не какое-то внешнее событие. Дно - это внутреннее состояние. Состояние полного жизненного тупика, когда ты опустошен и раздавлен настолько, что тебе уже даже не помогают наркотики. Внутри - дыра, размером со Вселенную, настолько большая и страшная, что тебе кажется, что тебя самого уже вовсе не существует, а есть только она - пустота. Это тот самый момент, когда наркотики просто теряют смысл и становятся не нужны. Ты чувствуешь себя одинаково плохо что с ними, что без. Кажется, что это конец. Когда я дошел до этой точки, я уже физически не мог передвигаться и находился в вегетативном состоянии. В туалет меня носили под руки, и кормили с ложечки, руками запрокидывая мне голову, и закрывая челюсть, потому что даже на это у меня не было сил. Я не мог даже дотянуться до пачки сигарет в метре от меня, чтобы закурить.

Это и был тот самый поворотный момент. То самое дно, достигнуть которого - огромная удача и шанс на жизнь. Но это состояние - условие необходимое, но недостаточное. Нужны еще как минимум два фактора, наличие которых определяется практически исключительно везением. Первое - помощь извне, без нее выкарабкаться практически нереально, но ее может уже не оказаться рядом. И второе - внутренний ресурс. Нет, никакой энергии, силы, воли, мотивации и надежды там уже давно нет и в помине. Единственный ресурс, который остается - теоретическое знание о том, что нужно делать дальше.

Если вышеописанных факторов нет, то человек выходит на последний, предсмертный виток употребления - не ради кайфа, не ради обезболивания, а ради того, чтобы быстрее отравиться и умереть, потому что все возможности исчерпаны, а впереди - ничего нет, и нет рядом никого, кто помог бы, и что делать - не знаешь. Остается только двигаться к мучительному концу, который, находясь в этой агонии то пытаешься то оттянуть, то приблизить, будто сдавливаешь шею все сильнее, чтобы удавиться, но при этом жадно хватаешь воздух, и, испугавшись, расслабляешь веревку, а потом затягиваешь опять. Много раз я встречался с людьми, которые находились в этом состоянии. У них были одинаковые лица, и они говорили одинаковые слова.

Меня часто спрашивают родственники наркоманов о том, почему не помогло лечение, и что нужно сделать, чтобы помочь.

Ничего вы не сделаете. Спасет только дно, и небезразличные люди рядом, которые будут знать, что нужно делать. Большинство наркоманов не долетит до дна. Смерть подхватит их раньше. А у многих из тех, кто его достиг, не окажется той самой руки, которая вытянет их наверх, и они пробьют свое дно в последней своей самоубийственной инерции.

Все, чем вы можете помочь - это сделать все, от вас зависящее, чтобы продлить физическое существование вашего близкого, попавшего в беду, и ждать, пока он вас позовет.

Моя мать, поняв свое бессилие, всегда, когда заканчивала любой разговор со мной, зачем-то стала повторять одну и ту же фразу - "Будь осторожен". И только спустя годы, я понял, что это значило.

Найдя в 2013 году в аптеке визитки Анонимных Наркоманов, я решил сходить и посмотреть на них. В целом, впечатления были скорее положительными, но в тот раз я надолго у них не задержался, потому что многое, из того, что там говорили, не находило еще моего внутреннего согласия. Еще там много говорили о том, что мне нужно много говорить. И говорить ПРАВДУ, ничего не скрывая, и учиться принимать помощь от людей.

Все это было пропущено мною мимо ушей, и, понадеявшись на свою железную волю, я решил завязывать один, и на собрания ходить перестал.

Шли недели после последнего укола, я считал дни. И с каждым днем мне становилось все хуже и хуже на душе.

Это меня нисколько не испугало, потому что я прекрасно знал, что легко не будет. Но не знал я также того, что мое время боятся пока еще не наступило. Болезнь водит меня на коротком поводке, как глупого, слепого котенка, она всегда на шаг впереди, подстраивается под каждое мое осознание и каждую приобретенную способность, жестоко и хладнокровно ожидая, когда все мое "оружие" против нее она парадоксальным образом повернет против меня.

В тот день я приехал к матери со съёмной хаты, чтобы погостить у нее немного, и сменить гнетущую обстановку одиночества на хоть какое- то общение. Поговорив с матерью, я уселся за ноутбук и стал читать книгу на нем. Просидел до вечера, а когда стемнело, ощутил характерную тревогу, липкую и непонятную. То самое состояние оцепенения, когда Дьявол пожирает твою душу по кусочку, а ты - шелохнуться не можешь.

К этому состоянию я был привычен, и решил продолжать читать, чтобы отвлечься, но читалось все труднее. Как - никак, Я ТРЕЗВЫЙ УЖЕ 3 МЕСЯЦА. И дальше смогу.

Я максимально сфокусировался на экране ноутбука в мрачной комнате. Все окружающее, кроме экрана начало отступать на второй план, а некоторые буквы в тексте напротив, начали как бы выбиваться вперед, перемещаясь друг к другу и образуя предложения.

Я не то, чтобы испугался, а скорее удивился тому, какие финты сознание выкидывает от усталости и перегрузки. Но фоновый страх нарастал, как нарастает горячая лава перед извержением вулкана, образуя дрожь земли.

Меня уже тоже начало подтряхивать, и я оглянулся вокруг. Очертания комнаты изменились, пока я пялился в экран, и стали причудливо сказочными. Я понял, что скоро наступит ночь, а вместе с ней - и что-то нехорошее. В общем, решил я смотаться на те самые группы, на которые я еще успевал, чтобы побыть среди людей. Сказано - сделано. Я оделся и вышел в коридор, где встретил мать.

Она выглядела как-то необычно, и у нее в руке был огромный кухонный нож. Вперившись в меня каким-то непонятным взглядом, она начала говорить. Но не просто говорить, а говорить особенно. Я понимал, что она пытается узнать, куда я собрался и просит надеть шапку, но слова в предложениях были как бы шизофренически переставлены местами в неправильном порядке. Поняв, что я схожу с ума, я пытался не дать матери понять это, но увидев опять огромный нож у нее в руках, преодолев сковавший меня страх, стремительно сквозанул за двери.

Добежав до остановки, я сел в трамвай, забившись в угол. В трамвае было много людей, они все о чем- то разговаривали, но я не мог разобрать, о чем именно. Их голоса сливались в громкий угрожающий хор, в котором я мог разобрать слова, но не мог разобрать смысла. Съёжившись в закутке за перилом, я умолял всех богов, чтобы быстрее доехать до вокзала.

И вот, я выскакиваю из трамвая и смотрю на привокзальную площадь. Она кажется эпичски огромной настолько, что у меня сразу подкашиваются ноги, сердце рвется из груди от страха, и я не понимаю, куда дальше идти. На автобус. Но на какой? Где этот проклятый свороток на нужную улицу?

Я начинаю максимально глубоко и остро чувствовать нереальность происходящего. Кажется, что мир - витрина из стекла, дребезжащего и разрываемого ветром вечности. Кажется, что мир сейчас рухнет, разбившись на осколки, и меня поглотит бесконечная леденящая тьма, которая за ним.

Тут раздается звонок на телефон, я, с трудом сообразив, достаю его из кармана и отвечаю на вызов. Звонит девушка, с которой только начал встречаться, я узнаю ее голос, но не понимаю, что она говорит. Я уловил только одну фразу - "Ты же обещал лечиться!".

Мной овладевает паника, и я рвусь, что есть силы через проспект, полный машин, и дважды чуть не попадаю под колеса. "Хитрая тварь решила убить меня вот так"- подумал я. Не выйдет.

И я решил звонить прямо в дурку, чтобы меня забрали отсюда, но найти в кармане телефон не получается - он выскользнул из моих рук, когда я уворачивался от машин, и шапку я потерял тоже.

Тогда я все- таки решил найти дорогу на группу, сориентировавшись по шильдам с адресами на домах. Подойдя к ближайшей, я понял, что не могу ее прочитать. Буквы вижу, а слово составить не могу. Я зарыдал, закрыв лицо руками, но добрая зависимость подсказала выход - продуктовик с БУХЛОМ вот он, рядом. Ворвавшись в магазин я схватил две бутылки со сладким дешманским ликером двадцатиградусным, "Рябина на коньяке" или "Смородина на снегу", что- то такое, неважно. Выбежав из магазина, я, не помня себя, усадил залпом обе бутылки за минуту, с трудом открывая каждую трясущимися от ужаса руками.

И - все исчезло. Срыв засчитан. Алкоголь бросающим наркоманам так же нельзя, как и наркотики. А раз уж одно пошло, то и другое рядом. Так я и сорвался. Придя домой пьяный, я увидел, что матери нет дома. Когда я ей позвонил, оказалось, что ее вообще не было дома в тот день. Набрав подругу, я выяснил, что и она мне не звонила. Так закончилось мое знакомство с реактивным параноидом.

Все хорошо, что хорошо кончается. Любой опыт ценен, если осмыслен, и из него сделаны правильные выводы.

Выводы я сделал, но применил их много позже. Так уж получилось.