Огонек⁠⁠

Любовь случается. Воспетая и проклятая всеми, она продолжает жить среди нас. Она - как горбун из старого стихотворения, скрывавший под своим горбом белоснежные крылья, и которого средневековые люди убили, потому что думали, что горбуны приносят несчастье. Но дух горбуна, раскрыв свои крылья, и воспарив в небесах, простил суеверных.

Нам часто кажется, что любовь поступает с нами немилосердно, потому что не видим, что она дала нам, появившись не такой, какой мы хотели ее видеть, и не тогда, когда мы ее ожидали.

Она казалась средоточием и вместилищем самых губительных женских пороков, которые только бывают, и я ласково называл ее Исчадием Бездны. Когда я увидел ее впервые, то влюбился без памяти. Долго не знал, как к ней подступиться, но мне и не нужно было знать. Она пришла ко мне сама.

Выйдя из тюрьмы, и приехав домой в родной город, я обнаружил, что компания, в которой была Эльза, поредев, распалась. Вымерла от этонитазена. Эльза и еще несколько человек из той компании перебрались в компанию нашу, которая также уменьшилась за время моего отсутствия. Это были плохие времена для всех нас, а плохое время часто скрепляет людей сильнее благополучного.

На фоне продолжающихся неприятностей Эльза опять попала в больницу, психиатрическую, со своим старым добрым истерическим психозом, плюс анорексия. Я навещал ее, когда ее открыли в отделении, и там завязались наши отношения.

Когда ее выпустили, я привез ее в дом на Ясной, который заблаговременно снял у знакомых цыган. Просторный, с балконом, и скамейкой между двумя яркими рябинами. Планы мои, как всегда, были грандиозными: жить - поживать с Эльзой в этом доме, и добра наживать, пока меня опять не посадят, или Эльзу не завезут обратно в дурдом.

Вначале все было как в сказке. Ну, то есть, как у нормальных людей - калейдоскоп страсти, милоты и романтики, в котором мы кружились, держась за руки. Вот оно, мое сокровище, не потерять бы. Я уже начал думать о том, чтобы завязать с криминалом и наркотиками, и вытянуть Эльзу, стараясь пока оградить ее от всяких неприятностей. Мне не хотелось терять эту сказку, переместившись опять в тюрьму или в бега, хотелось держать Эльзу за руку, и смотреть в ее глаза. Они мне особенно нравились, в них было что-то интересное, но я пока не мог понять, что. Эти глаза мне скоро многое расскажут.

А пока время шло, и отношения наши начали портиться. Это происходило последовательно, как часто и происходит, от охлаждения к скандалам, только если у большинства людей этот путь занимает годы, то у нас все происходило стремительно - за месяцы.

Меня все это расстроило, но не стало сюрпризом. Что, собственно, я хотел от настоящей истерички? Ее экспансивность и непредсказуемость начали оборачиваться против меня. Умеешь кататься, умей и саночки возить. И я начал возить. Потому что обнаружил, что уже не могу жить без того, кто сидит в этих саночках.

Сначала я начал битву за еду. Видели, как кормят маленьких детей? Ложечка за папу, ложечка - за маму. Чем- то подобным занимался и я, чтобы врачам в дурке не пришлось кормить ее через ноздри, когда она доведет себя до дистрофии. В дурке, кстати, в то время, когда я ее навещал, была жетонная система - за съеденный завтрак или ужин получали маленький жетон, за обед из трех блюд - большой. Хочешь увидеть посетителей? Копи жетоны. И она копила, чтобы встретиться со мной, потому что я привозил то, чего в дурке не было, но то, что было ей безумно интересно - всякая косметика и прочие приблуды для внешности.

У женщин с истерией особые отношения с внешностью. Это - самое главное. Точка боли и камень преткновения. И еще один фронт борьбы - для меня. Хочешь потерять доверие истерички? Скажи ей, что она красивая и так. Без одежды, косметики и всяких заморочек с питанием и фитнесом. Красивая все время. Не поверит, а потом начнет ненавидеть, и тогда придется идти другим путем - абонементы в салоны красоты и спортивные залы. Тогда - будет благодарить.

Но недолго. Дофаминовые женщины благодарить не умеют. Психофизиологическая конституция не позволяет. Это - горящий факел, который ярко вспыхивает и весь сгорает без остатка. Она не простит себе, если ты увидишь ее факел потухшим, а ее - пустой и бессильной.

Но любовь - не факел, она - не в дофаминовой системе, и во всех прочих системах ее нет. Она - вне их. Поэтому, перегорев, истерички не уходят, если действительно любят, а делают так, чтобы мужчина вновь зажег этот факел. Она хочет, чтобы он горел для него, а не для другого, еще не видевшего ее слабость и отчаянную пустоту, поэтому чередой казалось бы бессмысленных скандалов и провокаций она вручает мужчине спички. Это тот самый акт настоящей бесстрастной любви, который совершают эти женщины, чтобы спасти себя и партнера от своего безумия, и, не смотря на него, остаться вместе.

Спички были мне вручены вместе с пластиковым чайником, который впервые обрушился мне на голову, разлетевшись вдребезги, а также безумным кровавым сексом в качестве бонуса. Вместо иносказательной головной боли в мою жизнь пришла и настоящая.

Летающие ножи, кружки, микроволновки, топорики для мяса прочно вошли в порядок вещей. Бурные скандалы заканчивались бурным применением, без всяких обид. Обиды начинались только тогда, когда скандал был мне не нужен, а нужно было идти куда- нибудь по делам вместо того, чтобы быть порезанным ножом. В таких случаях я набирал огромное ведро холодной воды и ставил его в зоне видимости любимой, с намеком на то, что если в меня полетят тяжелые предметы, ее факел будет потушен, а она будет холодной и мокрой. А главное - размажется же косметика! Тогда наступала молчаливая капитуляция, а я готовился к тому, что в следующий раз мне придется тяжелее вдвойне. Я никогда не думал, что буду бить женщин, но любимая меня научила, ведь без этого отношения - не отношения.

Вклинившись во всю эту круговерть я понял, что нужно как- то переламывать ситуацию в свою пользу. Становиться тираном мне не очень хотелось, но голова от внезапного падения на нее тяжелых предметов меньше болеть не стала, а стала болеть все больше. Все осложнялось тем, что я начал понимать, что все это варварство - неотъемлемая часть отношений. И я начал думать, что делать, но делать мне ничего не пришлось. Как в самом начале нашего совместного пути все разрешилось само собой.

В тот день я пришел домой, но не застал там Эльзу. Подумав, что она катается где- нибудь по салонам, я пошел в комнату, чтобы переодеться. Но переодеться у меня не получилось - вся моя одежда была порезана ножницами на мелкие лоскуты. Малость огорчившись, я присел на кровать и погрузился в мысли, задавшись тем самым вопросом, которым я прежде не задавался - за что я люблю ее, и что я с ней делаю?

Я начал сухой беспристрастный анализ. Может быть, за тело? Вряд ли, мне никогда не нравились ее мрачные татуировки с черепами и змеями, и не нравилось то истощение, до которого она себя доводила. Характер? Господи, прости...

Не найдя ответа на свой вопрос, я откинулся на кровать и закрыл глаза, все еще думая о ней. И в темноте, среди хаотичных всполохов, я увидел проступающие очертания ее лица. Ее глаза. Именно они поразили меня в начале.

Я начал судорожно вспоминать, и картинка в моей голове со скрипом и грохотом сложилась воедино.

Передо мной, как жизнь перед умирающим, в мгновение пронеслись все наши разговоры, скандалы, все события за эти месяцы. Все менялось, как в калейдоскопе, и только одно оставалось неизменным - ее глаза. Точнее, они тоже менялись - были то злыми, то добрыми, то улыбающимися, разными были.

Но было в них что- то, что как бы постоянно было там. Я вспомнил, что когда мы ругались, я смотрел в ее глаза, и сквозь всю эту злобу и ненависть я видел как будто- бы что-то маленькое и доброе внутри нее сидит взаперти и просит о помощи. Чем больше я вспоминал, тем больше убеждался, что я действительно видел это. Это было похоже на маленький огонек в глубине.

Я вспомнил священника, отца Василия, в тюрьме. Он рассказывал нам о божественной искре, частице Творца, которая есть в каждом его творении и остается его следом. Искра эта, как говорил отец Василий тогда - находиться в нас непрестанно, пока мы живы, и ее не может погасить и затмить никакая грязь внутри нас.

Сидя в задумчивом оцепенении на кровати, я понял, что мне удалось увидеть эту искру, прозреть этот огонек. Я начал с удивлением понимать, что это - и есть то самое, что я любил в ней. Она, своим несовершенством и темнотой оттенила его для меня, чтобы я мог его увидеть, и у меня получилось.

Я почувствовал в тот момент такой необъяснимый покой, будто теплое облако обняло меня, и с глаз спала пелена. Что-то во мне изменилось в мгновение. Я посмотрел на свою порезанную одежду, лежащую на полу, увидел ее, а ощущение было такое, что и не было ее вовсе, и все вокруг какое-то неважное. Важен только этот огонек. Я понял, что он есть в каждом человеке, и мне зачем-то обязательно нужно научиться видеть его в людях.

Я просидел так еще какое-то время, пока не услышал, что пришла Эльза. Она зашла в комнату, остановилась и посмотрела на меня, а я - на нее. Ее глаза, бывшие еще секунду назад предвкушающе хищными, расслабились, и взгляд опустился. В молчании нашем мы оба поняли, что скандала не будет, и ведра с водой - тоже. Она вышла из комнаты, а потом из дома. Мне показалось, что она поняла, что я увидел огонек. Эльза справилась со своей задачей, и больше нас ничего не держало.

Вечером она позвонила, и сказала, что уезжает к матери, в другой город, я сказал, что люблю ее, и чтобы она была осторожна. Спустя примерно неделю, вернувшись домой, я не нашел ее вещей, а ее телефон молчал. Услышав на другом конце линии, что абонент недоступен, я улыбнулся. Любовь выполнила свою задачу - я научился видеть огонек, и теперь любовь может уходить. И когда ты понимаешь, для чего любовь приходила, отпускать ее становиться легко и спокойно. Спасибо, Эльза.