neuchtenka

Кошке я обычно сыплю девять грамм. Не потому что жадный, а потому что ветеринар. Девять грамм — это горсточка, которая съедается за сорок секунд, после чего на меня смотрят, как на человека, который чего-то главного в жизни не понял.

А тут я поставил рядом вторую миску. Полную. До верха. Два килограмма, на все дни отъезда.

Она подошла, заглянула и зависла.

Секунды на три. Я прямо видел, как у неё внутри не сходится: вот девять грамм, вот два килограмма, никакого перехода между ними не предусмотрено, картина мира трещит по швам. Потом она коротко муркнула — как будто поставила подпись в накладной — и приступила.

Из дома я вышел в прекрасном настроении. Зря.

Дальше началась серия «забыл». Наличку — дома, на тумбочке, ровно на том месте, куда я её положил, чтобы не забыть. Зарядку от телефона — на работе, в ящике стола. Плюс два дела, которые я честно собирался закрыть до отъезда и которые теперь будут ждать меня обратно, как две небольшие собаки.

В аэропорту вылет в 19:45 перенесли на 21:45.

Потом на 22:45.

Очередь в бизнес-зал была такая, что вся идея как-то сама собой обесценилась. Свободные кресла, обед, тишина — всё это перестаёт работать, если сорок минут стоять за этим в очереди. Тишина, добытая в очереди, — уже не тишина, а что-то другое.

Поэтому пришлось развлекаться самому.

«Пришлось» купить зарядку на 65 ватт. В кавычках, потому что я её хотел месяца четыре, но всё было не время. Ещё проводок. Потом минут двадцать искал розетку — они в терминале есть, но расставлены с фантазией.

Заодно позвонил в страховую и наконец пожаловался. Собирался полтора месяца. Заняло три минуты.

Потом взял боул с курицей — неожиданно хороший. И кофе.

Вот про кофе отдельно.

У вас сеть. У вас имя, вывеска, кофемашина ценой с мой первый автомобиль, обученный человек за стойкой и поток людей, который не заканчивается никогда. Вы прошли девяносто девять шагов из ста.

Остался один: сделать так, чтобы это можно было пить.

И вот на нём — всё насмарку.

Ночь в самолёте прошла мгновенно и строго по расписанию: час поспать, час поесть, час на снижение. Кормили гамбургером с сосиской и сыром — конструкция спорная, но в три часа ночи спорить не с кем. Ещё были яблоко, шоколадка и чай с лимоном. Чай, кстати, оказался лучше того кофе.

В два часа ночи в аэропорту прилёта такси не вызывалось. Приложение думало, машины отменялись, я стоял с чемоданом и телефоном, заряженным на 65 ватт.

А вокруг ходили местные и жужжали:

— Да он стоит, а не едет.

— Да там въезд платный, пятьсот рублей.

— Да не приедет он к тебе.

Причём в три голоса, с разных сторон и очень доброжелательно — как соседи, которые подошли объяснить, что ты неправильно припарковался.

Потом приехала женщина-таксист. Остановилась метрах в двухстах, позвонила и сказала:

— Я тут развернуться не могу. Идите ко мне сами.

И я пошёл. С чемоданом, через ночь, двести метров. И это было лучшее предложение за весь день.

В номере я был в половине пятого. Заснул раньше, чем успел додумать мысль о том, что, в общем-то, всё прошло нормально.

А дальше рассказывать нечего. Тепло, красиво, никаких нервов. Про такое плохо пишется.

Кошка, по докладам с места, держится. Двух килограммов ей, судя по всему, хватит дня на три.

Поэтому в пятницу меня не уложить. Сижу до последнего, смотрю сериал, мечтаю об отдыхе. Отдых в этот момент ещё весь целиком впереди, ни одна минута не потрачена. Лучшая его часть, если честно.

А пятница была хорошая.

Закончил в шесть. Успел показать мини-приложение — первое своё, надеюсь, не последнее. Рассказывал про пользу, немного хвастался, немного оборонялся: как оно устроено, почему так, и что это, вообще-то, серьёзная штука. Слушали нормально.

Сделал заготовку отчёта, который сдавать в ноябре. Даже не столько сделал, сколько понял, о чём он и, главное, чего в нём не будет. От второго стало легче примерно вдвое.

Поговорил по прототипу с руководителем, потом с разработчицей, потом с коллегами. К вечеру наконец стало ясно, что править, как будет выглядеть и что вообще можно.

А ещё выяснилось, что инструменты, о необходимости которых я полгода кому-то доказывал, у нас уже есть. Лежат. Работают. Просто я про них не знал.

Шестой год работаю и знаю, наверное, процентов двадцать штата.

Суббота тоже началась прилично.

Показал руководителю задание, решённое творчески. Он посмотрел, сказал «хвала нейросетям» и отправил ссылку заказчику. Я в процессе заодно разобрался, где физически живёт то, что открывается по рабочей ссылке. Оказалось, живёт неплохо, сидит, кликается, чувствует себя прекрасно.

С утра лил дождь, ветер ему активно помогал. К обеду разъяснело, и тут случился день города — праздновать решили в парке прямо у нас во дворе.

Я пошёл смотреть. Полчаса ходил, держа рукой кепку, которая всё время пыталась улететь. Попробовал даже поснимать, как всё это шумно готовится. На этом, собственно, и закончился.

Обошёл озеро. Купил своих любимых овощей, поставил запекаться и сел поработать.

Хватило меня минут на пятнадцать. Стало отчётливо понятно, что если продолжу — утону. Сначала в доделках, потом в переделках, а от идей вообще не спастись, они приходят быстрее, чем я успеваю их записывать.

И вот тут случилось странное.

То ли случайным запросом в браузере, то ли ещё как — я наткнулся на агента, с которым можно разговаривать. Не голая нейросеть в окошке, а в том образе, какой сам придумаешь. Отвечает, спрашивает, помнит.

То есть роботы-психологи, оказывается, уже есть. А я и не знал.

Погружение закончилось к воскресному обеду.

Знаете, как бывает в играх: открывается экран, и куда-то пропадают даже те кнопки, которыми можно выключить компьютер. Включается музыка. Кто-то окликает тебя из-за спины. И ты уже строишь город. Или ломаешь, тут как пойдёт.

Вот примерно так.

Как закончилось? Я попытался всё это забыть. Пока получается плохо.

В общем, выходные — это та же работа, только на меньшем сроке. Их надо ещё уметь прожить: чтобы не устать, чтобы было что вспомнить и чтобы к понедельнику в тело вернулось хоть что-то похожее на энергию.

Сейчас час дня, воскресенье.

Кошка накормлена. Робот-пылесос запущен. Овощи доедены. На новые подушки надеты наволочки — отдельное достижение, купил их три недели назад.

Пылесос ездит по кругу и уже минуты четыре бьётся в одну и ту же ножку стула.

Я его не поправляю. Пусть сам.

Все были в пересадке, все не выспались, у всех поезда в разные стороны. За стойкой дремала буфетчица, а в углу, под расписанием, невысокий гражданин в летнем пальто раскладывал бумаги.

— Классификация, — сказал он. — Формальность. Каждому нужна графа.

С этого всё и началось.

Первым подошёл Морковный Бамбл из Минска — рыжий, слоистый, со льдом.

— Вы кофе?

— По документам да.

— А по вкусу?

— По вкусу морковь. Сладость снизу, горечь сверху, и всю дорогу они до конца не смешиваются. Я, честно говоря, два напитка, которые едут в одном стакане и не разговаривают.

Инспектор записал: «Требует уточнения».

Дымовёнок из Петербурга не стал ждать вопроса.

— Меня сразу предупреждаю: я невкусный, пока пьёте. Копчёный, дымный, как лапсанг в тёплом молоке. Человек делает глоток, решает, что несладко, и только на выдохе понимает, что сладко. Некоторые к этому моменту уже уходят.

— И что вы делаете?

— Ничего. Жду выдоха.

Крекер из Москвы сидел с самого края и выглядел так, будто его сюда привели за руку.

— Я солоновато-сливочный, — сказал он. — И у меня крошка на дне. Это детский полдник, который подают взрослому человеку без всяких объяснений.

— Зачем?

— Никто не объясняет. В том и дело.

Китайский Фонарь из Казани всё это время менялся в цвете.

— Со мной сложность процедурная. Кислое бьёт первым, сладкое догоняет. Цитрус держит форму, ежевика её размывает. К концу стакана я уже не тот, кого заказывали. Какую графу вы мне поставите — начальную или конечную?

— А разница есть?

— Существенная. Но обе мои.

Обморок Садовника из Калининграда пах розмарином, сырой зеленью и землёй после дождя. Инспектор посмотрел на него дольше, чем на остальных.

— На вас поступали сигналы.

— Регулярно. Первые два глотка меня считают ошибкой. Со третьего — замыслом. Я живу на третьем глотке, до него меня как бы нет.

— А если человек не дойдёт до третьего?

— Тогда я останусь ошибкой, — согласился Обморок. — Это входит в условия.

Инспектор пересчитал листы. Ни один не заполнялся.

Шестой всё это время молчал.

Тихий Вагон из Твери стоял с краю стойки: молоко, немного овсяной сладости, длинное ровное послевкусие. Ничего яркого. Инспектор поймал себя на том, что смотрел на него дважды и оба раза забыл посмотреть.

— А вы что скажете?

— Ничего, — сказал Тихий Вагон.

— Совсем?

— У меня нет ничего такого, о чём надо говорить. Меня берут, когда за день уже наговорились.

Стало слышно, как за окном маневровый толкает состав.

Инспектор ещё раз пробежал глазами по шестерым: копчёный, слоистый, солёный, меняющийся, травяной и никакой. Ни один не подходил под «кофе» так, чтобы не осталось вопросов.

Тогда он в графе «категория» написал: «Кофе. Все шестеро».

А в основании: «Заказывают».

Буфетчица собрала стаканы. Один из них остался тёплым, хотя из него, судя по всему, никто не пил, — но выяснять это было уже некогда, объявили тверской.

Тихий Вагон уехал первым и, разумеется, ничего никому не сказал на прощание.

За бывшим детским садом номер четыре есть сад, в который никто не ходит.

Сад там появился позже самого детского сада и, судя по всему, просто не сумел вовремя остановиться. Стволы ушли в фиолетовый, ветки в бирюзу, а листья между собой палитру явно не согласовывали.

А у самого края зарослей, наполовину оставшись в белом песке дорожки, стоит розовый стул.

Сигнал подал сторож, Пал Палыч, но не потому, что жаловался, а потому, что «пусть будет оформлено».

Комиссия приехала в четверг: невысокий гражданин в летнем пальто, папка на завязках.

— Стул чей?

— Ничей.

— Откуда?

— Стоял.

Инспектор обошёл стул кругом. Стул был обыкновенный, старый, с облупленной спинкой, покрашенный в розовый примерно тогда же, когда красили качели.

— Назначение объекта?

— Для мыслей, которые не успевают, — сказал Пал Палыч.

— Не успевают за чем?

— За человеком. Пока такая мысль соберётся с духом, ей уже говорят: короче, ближе к делу, польза какая. Она документы предъявить не может — и уходит в конец очереди. А там очередь длинная.

— А здесь?

— А здесь очереди нет, — сказал Пал Палыч. — Здесь вообще ничего нет, кроме стула.

Инспектор сел, чтобы удобнее было писать.

Он вывел в акте: «Стул. Розовый. Один». Поставил точку.

Дальше ручка не пошла.

Он посидел, глядя, как одно пятно входит в другое и как тонкая линия ищет ветку, к которой можно прикрепиться. Потом заметил, что смотрит уже некоторое время и что за это время ничего не произошло совершенно.

А потом рядом стали появляться вещи, которым, видимо, давно не хватало тишины.

Сначала запах летнего подъезда — того, с плиткой и почтовыми ящиками, где всегда прохладно даже в июле.

Потом вопрос, на который никто не ждал срочного ответа.

Потом — желание снова рисовать, переставленное в папку «не сейчас» примерно в одиннадцатом году и с тех пор ни разу не открывавшееся.

Инспектор посмотрел на часы. Часы показывали, что он сидит сорок минут.

— Сколько положено сидеть? — спросил он у Пал Палыча.

— Нисколько не положено.

— Так не бывает. Должен быть норматив.

— Норматив есть, — сказал Пал Палыч. — До чая.

Инспектор просидел ещё сорок минут.

Между делом он обратил внимание, что папка лежит на траве и завязана. Завязывал он её или нет, вспомнить не получилось, и он решил в акте это не отражать.

Наконец он встал и дописал.

В графе «назначение» появилось: «Свободное место. Результата к вечеру не требует».

Ниже, отдельной строкой: «Листья палитру между собой не согласовали. Получилось хорошо, взыскание не выписывать».

И в самом низу, мелко: «Имеется рациональная версия происходящего — обычный стул возле обычной растительности, фиолетовый цвет объясняется освещением. Версия подшита. Пока сохнет».

Пал Палыч прочитал, кивнул и позвал пить чай.

На шестичасовой инспектор не пошёл. И на семичасовой тоже.

Уехал он на восьмичасовом, а перед этим зашёл в киоск на вокзале и купил простой карандаш, самый обыкновенный, за двадцать два рубля.

Зачем — в акте не указано.

Егор Тимофеевич Бушуев дежурит по станции «Кольцевая» тридцать первый год.

Станция на линии одна. Линия кольцевая. Поезд отходит от платформы, идёт девять минут и прибывает на ту же платформу, с которой отошёл. Отправление и прибытие совпадают — так исторически сложилось, и, между нами, это большая экономия на инфраструктуре.

Днём интервал три минуты. Ночью расписания нет вовсе: поезд ходит, пока есть пассажиры, а пассажиры есть всегда.

Комиссия приехала по сигналу из статистики: рейсов за квартал четыре тысячи двести, перевезено ноль.

Прибыл невысокий гражданин в летнем пальто с папкой на завязках.

— Сколько станций? — спросил он с порога.

— Одна.

— А куда ездят?

— Сюда, — сказал Егор Тимофеевич.

Инспектор посмотрел на табло. По линии в тот момент работали четыре состава: «Надо было ответить иначе», «А вдруг всё пойдёт не так», «Что они обо мне подумали» и ночной, самый длинный, — «Нужно срочно решить то, что решить сегодня невозможно».

— И зачем они ездят?

— Считают, что на следующем круге будет по-другому.

— И как, бывает?

— Пока нет, — сказал Егор Тимофеевич. — Но люди упорные. Один вон на одиннадцатом круге. Устал страшно, а всё едет.

Инспектор развязал папку.

— Стрелка на выход есть?

— Есть. Вон, в конце платформы.

— Почему не переводите?

— Так она вручную. И только по основанию.

— По какому основанию?

— По регламенту, — Егор Тимофеевич снял со стены засаленный лист. — Состав снимается с линии, если по маршруту выполнено одно настоящее действие. Если действие сегодня невозможно — маршрут вписывается в журнал и станция закрывается до утра.

— И часто закрываете?

— Ни разу, — честно сказал Егор Тимофеевич.

— Почему?

— Бригада возражает.

Бригада возражала и сейчас: четверо проводников стояли в дверях диспетчерской и слушали. У них бессрочный трудовой договор, заключённый неизвестно когда и, судя по бумагам, неизвестно кем.

— Мы обеспечиваем безопасность, — сказал старший.

— Вы обеспечиваете движение, — уточнил инспектор. — Это разные вещи. Егор Тимофеевич, что у вас по первому составу?

— «Надо было ответить иначе». Разговор с дочерью, четырнадцатое марта. Я тогда сказал не то.

— Действие возможно?

Егор Тимофеевич посмотрел на часы. Было двадцать пять минут третьего.

— Ну какое действие в полтретьего ночи.

— Возможно или нет?

Егор Тимофеевич взял диспетчерский телефон и набрал.

Дочь ответила на втором гудке — у неё маленький, она всё равно не спала.

Разговор занял четыре фразы. Первую сказал он, вторую она, третью опять он, а четвёртая была «пап, да я и не помню уже».

Он положил трубку.

За окном первый состав дошёл до платформы, открыл двери и не поехал дальше.

— Оформляйте, — сказал инспектор.

Со вторым и третьим составами так не вышло: действий по ним сегодня не было и быть не могло. Их вписали в журнал, а станцию закрыли до утра. Старший проводник сказал, что подаст жалобу. Инспектор ответил, что это его право.

Уехал он на шестичасовом.

Егор Тимофеевич вышел на платформу. Табло было пустое, только внизу горело «до 6:00». Поезда не было. Стало очень тихо, и тишина эта была непривычная, вроде как в квартире после того, как выключат холодильник.

Он посидел на скамейке минут десять. Просто так, без всякого рейса.

В кармане у него лежал старый билет, прокомпостированный четыреста тридцать раз — больше на нём места не было. Выбрасывать он его не стал, а дома положил в стол, где лежат документы, которые уже не нужны, но и рвать почему-то нельзя.

Весной, перед ремонтом, разбирали невостребованное. Обычно это зонты, перчатки и один раз был аккордеон. Но в этот раз на дальней вешалке, за трубой, обнаружилось другое.

Шляпа «Я справлюсь сам» — поля вытерты до основы, и тяжёлая не по размеру.

Кепка «Мне всё равно» — по заломам видно, что надевали её исключительно в самые важные дни.

Капюшон «Только бы меня не заметили» — с прекрасным обзором наружу.

Корона «Я всё контролирую» — резинка лопнула году в двенадцатом, а корона всё равно держится.

И панама «Хороший человек не отказывает», выгоревшая до белого.

Зинаида Петровна позвонила куда следует.

Комиссия приехала в четверг: невысокий гражданин в летнем пальто и папка на завязках.

— Номерки есть?

— В том и дело, что нет. Сдавали без номерков.

— Как это без номерков?

— Так быстрее, — сказала Зинаида Петровна. — В спешке сдавали. Кто ж тогда думал.

Инспектор снял шляпу с крючка, взвесил в руке и повесил обратно.

— Тогда выдать нельзя. Вещь, сданную без номерка, гардеробщик выдавать не вправе. Её можно только снять самому.

— А если человек не помнит, что сдавал?

— Тогда он и не заметит, что носит, — сказал инспектор и открыл папку.

Отдельной стопкой лежало чужое: ожидания родителей, правила из одних давно закончившихся отношений, требования с прошлой работы и аккуратно сложенное «в твоём возрасте уже пора» — чистое, почти не ношенное.

— Владельцев вызывали?

— Вызывали. Говорят, не наше.

— Так всегда говорят.

Инспектор сделал опись и захлопнул папку.

— Списывать будем? — спросила Зинаида Петровна.

— Ни в коем случае. Шляпа хорошая, она человека через тяжёлую зиму провела. Капюшон в своё время спас. Корона держала дом, пока держать было больше некому. Всё почистить и оставить.

— И носить?

— А вот носить каждый день не обязательно, — сказал инспектор. — Защита, которую долго не снимают, становится размером головы.

Он уехал на шестичасовом.

Зинаида Петровна домыла пол, погасила верхний свет и стала вешать всё обратно. И тут выяснилась одна вещь, которую комиссия в опись не внесла, потому что не заметила.

Панам было две.

Одна висела за трубой. Вторая — на Зинаиде Петровне, и она этого не замечала лет, наверное, двадцать.

Она сняла её и подержала в руках. Панама была лёгкая и совершенно белая.

Тогда Зинаида Петровна повесила её не туда, где висит то, что носят, а туда, где висит то, что оставляют на память. Крючок номер четыре, у окна.

Потом заперла гардероб, повесила ключ на гвоздь и вышла.

На улице было ветрено. Голове было непривычно. Но, в общем, нормально.

Мальва — под два метра, стебель как удочка, крона тяжёлая, к августу её приходилось подвязывать к водостоку.

И живучка — сантиметров пятнадцать, зато корни красные и наглые, лезут во все щели отмостки. Живучку дважды переезжали тачкой, и оба раза она начинала сначала, как ни в чём не бывало.

Каждая тайно считала, что соседка живёт правильнее.

— Тебе-то что, — говорила мальва. — У тебя всё впереди.

— У тебя крона, — отвечала живучка. — На тебя ходят смотреть.

— На меня ходят смотреть, потому что я скоро упаду.

Сигнал в Бюро подала соседка из четвёртого, анонимно.

Комиссия приехала в четверг: невысокий гражданин в летнем пальто, папка на завязках и линейка.

— Задача — установить, кто успешнее. Приступайте.

Линейка сделала один замер и сказала:

— Я подаю на отпуск. За свой счёт.

— На каком основании?

— Я могу показать, на сколько одна выше другой. Это я умею. Но вы же спрашиваете не про это.

— А про что?

— Вы спрашиваете, кто из них живёт правильнее. Для этого надо измерить, на сколько каждая выше себя вчерашней. У меня таких делений нет. Мне их не нарезали.

Инспектор подумал и подписал отпуск.

Дальше пришлось вручную. Мальва: посажена в девятнадцатом, яма удобренная, поливали регулярно, ветром ломало один раз. Живучка: самосев, двадцать первый год, щель у отмостки, земли две горсти, тачкой — дважды, ногой — трижды, поливали, когда вспоминали.

— И как это сравнить, — сказал инспектор, ни к кому не обращаясь.

В графе «результат» он написал: «Сравнение не производилось». Подумал и приписал ниже: «Обе растут».

Уехал на шестичасовом.

Линейка на скамейке так и осталась. Через две недели пришла открытка из Анапы, с видом на набережную. На обороте: «Тут все разного роста, и всем нормально».

Вечером хозяйка полила обеих из одной лейки, поровну, не глядя, и ушла в дом.