baandhar

Был Семён Семёныч, как мы знаем, алкоголиком, но алкоголиком вполне благопристойным, а понятно это становилось уже хотя бы оттого, что был у него костюм. Костюм, конечно, был не из новых, что бросалось в глаза человеку даже неопытному. Однако сохранялся он со всем тщанием и рвением, а после прогулок, чем бы ни заканчивались, всегда помещался в шкаф и никогда нельзя было обнаружить его небрежно брошенным на стул или кровать. И как бы отдавая должное своему хозяину и его заботе, старость костюма выражалась в его поношенности, но никак не в ветхости: не было на нем ни дыр, ни пятен, ни даже неприличной для костюма помятости.

Костюм этот, надо сказать, имел давнюю историю, которую можно было проследить в прямом смысле, взглянув на него более внимательно. Фасон его, когда-то модный, говорил о тех временах, когда Семён Семёныч был человеком уважаемым и небедным и приспособлен был ходить на работу, одеваясь по всем правилам конторского этикета, к коему относился и костюм, подчёркивая тем самым ранг обладателя и статус, хотя и не самый высокий, но в иерархии прочих служащих довольно важный. Являясь этаким гражданским мундиром, костюм этот как бы возводил своего обладателя в другую касту, не давая после очередного рабочего дня чрезмерно впасть в расслабленное состояние абсолютного покоя, так часто свойственное тем, кто костюмов не носил вовсе, а предпочитал одежду попроще, которую не жалко было испачкать или в бытовой драке случайно изорвать.

И теперь, спустя много лет, надевая костюм, Семен Семёныч преображался, расправлял плечи, поднимал голову и переставал сутулиться. Он как будто становился тем самым человеком, которым был когда-то, как будто облачался в ту самую жизнь, которой давно уже и не жил, но которая оставила в его сердце тёплые и тщательно хранимые воспоминания. Важным же было то, что, как и много лет назад, костюм помогал Семён Семёнычу соблюдать меру его праздности, проще говоря, норму выпитого. Ибо без оного никак себя не ограничивал и планку поведения своего не держал, что при ведении общего с другими людьми хозяйства негативно сказывалось на всех обитателях дома. Соседи Семён Семёныча по коммунальной квартире, узнав однажды совершенно случайно об удивительном таком с их точки зрения обстоятельстве, дабы обезопасить себя от последствий чрезмерности его увлечений и утвердить в более-менее пристойном поведении, стали следить за вмиг обретшей такое весомое значение вещью, всегда напоминали ему и даже требовали надевать ее, завидя лишь только, что выходит из дома, а костюма на нем нет.

Был Семен Семёныч тихим алкоголиком. Честно в этом признавался и никогда ни от кого не скрывал, наоборот, всячески старался свой образ поддерживать. "У меня, - говорит, - реноме такое, репутация, стало быть, чтобы каждый, кто в нашем дворе будет, по делу или мимоходом, мог компанию свою мне предложить и знал, что Семен Семёныч никогда не откажет. Только, чур, правило железное - с них портвейн, а с меня стакан". "Позвольте, Семён Семёныч, вы бы хоть закуски какой организовали, а то как-то некрасиво получается. Это ж после портвейна важнейшая вещь". "Отнюдь не так, знаете ли, главное стакан нужен, чтобы портвейн поровну разделить, иначе как из горла пить, то доверия ни к кому нет, вдруг кто сверх меры возьмёт, тогда и другим не хватит и обделёнными себя считать будут. А в совместном употреблении доверие есть наипервейшее правило и неотъемлемый атрибут. Если нет среди употребляющих доверия, то и душевной компании не получится". "Выходит, что не портвейн главное, а стакан?". "Именно так, поэтому и в компании мое участие главнейшую роль играет. Во двор наш много кто с портвейном заходит, а про стаканы забывают, вот конфликты и случаются."

Говорил он это настолько искренне и самозабвенно, что после слов таких никаких иных аргументов противостоять этой вере не оставалось, иначе как принять ее, стать убеждёнными сторонником и горячим поклонником. Ибо вера такая в важность роли своей позволяет каждому, даже самому неприметному человеку, обрести смысл и полезность самого существования своего.

Был Иван Савельев демократом. И был у Ивана на всякий случай маленький кирпичный заводик. Ну то есть неизвестно было: то ли заводик на всякий случай, то ли на всякий случай демократ. Жизнь-то она ведь какая длинная и сложная, чередой перемен изобилующая, словом, кто знает, каким боком к тебе повернётся. И кто у власти окажется - то ли владельцы кирпичных заводиков, то ли демократы. Лучше, конечно, чтобы и те, и другие, но в любом случае вроде как со всех сторон подстрахован - и с этими свой, и с теми.

"Я,- говорит, - с людьми умею дружить и в этом мое призвание и моя профессия." "Профессию" свою, к слову сказать, он любил, ибо только к ней талант и ощущал. Прочие же считал бесхитростными и в исполнении простыми, что каждый, если бы взялся, мог с достоинством, изяществом и некоторым даже пренебрежением легко с ними справиться. Как известно, и ноша своя тяжелее, и работа ответственнее, оттого и результат заслуженнее. А раз так, то и власть, и деньги считал добытыми тяжким трудом и испытанием всех своих душевных сил и способностей. Оттого прочих умений никаких не развивал и жил, надо сказать, в полной гармонии, ощущении и даже уверенности, что мир вокруг него вертится и уже оттого ему, Ивану Савельеву, должен, что гражданин сей своим присутствием его радует и украшает.

Ему и намекали уже, и говорили даже в открытую, что, дескать, нужно бы и чем-то более серьезным заняться, на случай неожиданных изменений обстоятельств. Иван, однако, такую точку зрения не принимал, считая то наветами злых языков да радениями завистников. Но как и в иных историях от природы парадоксальных случился предреченный поворот судьбы, что пришли к власти то ли красные, то ли оранжевые, то ли зеленые - в общем какие-то цветные и не свои. Демократию запретили и завод отняли.

Аудитория была по обыкновению своему наполовину пуста.

Так сказала бы попечительская комиссия, доведись ей посетить лекцию профессора, а также та половина слушателей, которая эту самую половину и составляла. Словом, так думали все за исключением самого профессора. Для него аудитория всегда была наполовину полной. По жизнерадостности профессор не уступал никому, разве что дикторам федеральных каналов, ежедневно вещавших с телеэкранов о том, что жить стало лучше и жить стало веселей.

Был он хотя и не стар, но каким-то странным образом лысоват для своего возраста, причём лысина его была совершенно неправильной формы, как будто съехавшая набок, какой по природным причинам обычно образоваться не может. Говорят, что до некоторых пор он и вовсе обладал весьма роскошной шевелюрой, а тут вот и возраст как не вышел, а такой конфуз и неудача.

Лекции профессора по его же собственному мнению были восхитительны, но время от времени требовали разрядки и отдохновения от погружения в сложные материи. Так случилось и на этот раз - в какой-то момент профессор умолк, как будто собираясь сказать что-то важное, и, сосредоточив взгляд на одной только ему ведомой точке пространства, вдруг спросил: "А знаете ли вы, какое самое опасное в мире животное?" Аудитория ожила, выведенная из состояния полудремы неожиданным вопросом не имевшим ничего общего с темой лекции, на мгновение замерла, собираясь с мыслями и предвкушая возможность раскрасить серость бытия парой-тройкой свободных минут. Ответы посыпались со всех сторон: "тигр", "змея", "акула", "муха цеце". Профессор поднял вверх сжатую в кулак руку с оттопыренным большим и указательным пальцами, прекращая начавшую было разгораться дискуссию, и многозначительно сказал: "Самое опасное животное на земле - отвергнутая женщина".

Аудитория замолчала, а профессор, поняв, что завладел-таки ее вниманием, продолжил: "Одна такая особа, узнав от меня, что мы расстаёмся, едва не погубила меня, оторвав в ссоре добрую половину предмета моей чрезвычайной мужской гордости и великого человеческого достоинства". Тишина, длившаяся хотя не более секунды, со стороны могла показаться довольно значительной.

"То есть теперь вы на отнятую половину инвалид?" - спросили его через паузу, готовясь выдать сочувственный вздох.

"Нет, друзья мои, теперь я на оставшуюся половину счастливый человек, а на отсутствующую - мудрый" - и профессор опустил поднятую вверх руку на свою неправильно лысую макушку.

Бывает такая красота, как будто холодная что ли. И красив человек, и улыбается тебе, а все равно зябко. Как если бы ни для тебя и ни для кого иного она предназначена и очень скоро становится ясно, что лишь к своей выгоде сохранена и никак иначе. И мир такая красота не спасёт, и, наоборот, причиной многих бед станет, себя и других на несчастья обречёт. Много тех, кто в погоне за таковой истинное лицо своё теряет, иные оное и вовсе прячут, скрывают за масками, думая, что красота телесная, пусть и искусственная, холодная, много больше выгод дать сможет. Холодность эта если сразу и незаметна, а все равно однажды себя да проявит. И счастья не добавит, и к горестям приведёт.

Жила на свете девушка Зина. Красоты была необыкновенной. И замуж уже самое время ей идти да о детях думать, а все не собирается. Нет ей достойных и все тут. Никого не любила себя кроме.

И случилось так, что поселился однажды в этом городе принц. Ну как принц? По меркам города, человек весьма заурядный. Был гражданин сей вполне благопристоен, доход имел скромный, но постоянный, выпивал редко, хотя, увлёкшись, бывало что и не всегда в меру, а из напитков всех предпочитал по праздникам и выходным хлебное игристое, проще говоря, пиво. Увлечение сие, впрочем, не мешало быть ему человеком интеллигентным и в компании приятным. Наоборот, в некотором роде даже помогало, делая весьма общительным и с дамами очень галантным. Ловеласом, к слову, тоже не слыл, в интригах да амурных похождениях замечен не был, а искал ту одну-единственную любовь всей своей жизни.

И довелось им однажды встретиться.

Зина сразу же и влюбилась. Сердцу-то не прикажешь. Для всех заурядный, а для тебя принц. И точка! Природная ли химия сработала или ещё что, уж и неизвестно, но свершилось это однозначно и бесповоротно. В общем влюбилась, как бывает, тотчас без памяти. Зина ему тоже приглянулась. Связь у них, как водится в таких случаях, случился быстро, да только длилась она недолго. И предприятие сие, двигавшись к союзу, вдруг остановилось, постояло на месте недели с две, да через время и вовсе разладилось.

Уже расставаясь, Зина не выдержала и спросила: "Почему же вы меня не выбрали?" - "Понимаете, Зина, как бы вам это сказать... вы очень красивая, знаете, ну как все, такая же красивая, что от других, таких же красивых, и не отличишь. А мне, понимаете, не красивая нужна, мне моя, особенная, необыкновенная". На том и разошлись.

Жил был Тарас Петров. И не то чтоб великий человек был, а так среднестатистический, самый, стало быть, обычный. Но был у него один талант - кулинар был от бога. О том, впрочем, мало кто знал, потому как был Тарас человеком скромным, можно даже сказать застенчивым. Об увлечении его кулинарией знали разве что жена Настасья да любовница Катя. И любил Петров то одной, то второй приготовить что-нибудь вкусное, баловал, так сказать. И до того у него это хорошо стало получаться, что после каждого такого кулинарного шедевра случалась у него то с одной, то с другой любовная связь. Так это ему понравилось, что стал он себя не иначе как мастером кулинарного зодчества называть. "Я - говорит- мастер кулинарного зодчества, что не блюдо, то шедевр". И так в это поверил, что стал перед каждым таким сердечным увеселением сперва одно, потом два, а там и три блюда готовить.

И вот однажды в один из таких вечеров - с кем он был в тот день история умалчивает - готовил Тарас ужин, да так увлёкся, что счёт времени потерял. Уже и ждут его у постели, а он все не идёт, шедевр делает. Тут, не выдержавши, ему и говорят: "Гражданин Петров, вы бы делом со мной занялись что ли, а готовить я и сама могу". "Как? - встрепенулся Тарас - разве не есть это наша прелюдия и обязательный залог того, чтобы любовный праздник у нас яркий, разносторонний и успешный получился? Кулинарное мастерство оно ведь весьма вас потом к этому располагает". "Знаете ли, гражданин Петров, к любви с вами очень располагают ваши физические особенности, в длине и охвате экстраординарные, а готовите вы, надо сказать, посредственно, если не сказать скверно".

Чем тот вечер закончился доподлинно нам неизвестно, а известно лишь то, что никогда больше гражданин Петров не готовил и кулинарным искусством заниматься перестал. С женой развёлся и Катю бросил.

Работала в одном общежитии вахтерша. Женщина строгая, правил была суровых. Звали ее Марь Иванна, а для ответственного по совместительству за пожарную безопасность Семен Петровича просто Машенька. Было в Машеньке почти центнер живого веса, но Семен Петровича, человека, к слову, тоже весьма колоритного и немаленького, это никак не смущало. Наоборот, хорошего человека должно быть много, говаривал он, имея, впрочем, ввиду, возможно, и себя самого. Так и жили. Ухаживал Семен Петрович по-простому – то шоколадку украдкой положит, то ромашек по дороге нарвет да невзначай на вахте оставит.

Марь Ивановна, однако, ухаживаний его как будто не замечала, то ли по натуре к романтике была не склонна, то ли жизнь ее и должность к таким сантиментам не располагала. Может оно продолжалось бы так и дальше - скромно, тихо и бесперспективно да только отважился однажды Семен Петрович действовать решительно и бесповоротно. Пан или пропал, так сказать.

Что сподвигло его в этот день на столь радикальные меры доподлинно неизвестно, но пришел он к Машеньке облаченный в новый костюм 62 размера и с букетом алых роз. Марь Иванна как ни старалась не подать виду, так и не смогла. Ахнула и расплылась в одной огромной улыбке, коя человеку более сведущему и в делах душевных искушенному наверняка указала бы на выброшенный белый флаг. Семен Петрович расценил это как сигнал к действию и, вобрав в себя побольше воздуха, собрался было выпалить заготовленную заранее длинную фразу, но, едва начав, тут же сник, перейдя почти на шопот: «Машенька, тут такое дело – пролепетал он, чуть дыша – ко мне в город жена из деревни переезжает. Мне бы для нее комнату в общежитии выхлопотать. А вы, Машенька, с комендантом дружбу водите, поможете?»

Как рассказали потом немногие очевидцы, свидетельства которых следовало бы подвергнуть сомнениям, и наверняка не преминувшие приукрасить, Марь Иванна совладать с собой не смогла. Костюм Семен Петровичу пришлось после выкинуть. На работе он не появлялся неделю по причине временной нетрудоспособности.