ZoyaKandik

-8-

Сегодняшний ужин был точным повторением вчерашнего, за исключением одного – по его окончанию мне тоже вручили шпагу.

- И что я должен с ней делать? – спросил я.

Шпага была тяжёлая и страшно неудобная. Невозможно было даже представить, как мои далёкие предки управлялись этой штукой. Я бы не смог.

- Вы должны будете поразить барона Лалука в руку, - напомнил церемонимейстер. – А потом он вас поразит в грудь.

- Нет, постойте, - нахмурился Лалук. – Что это значит – поразить меня в руку? Я точно помню, что никакой раны я не получал!

- Как это не получал? – немедленно взвился «сударь Джим Смит». – Ещё как получал! Уже смертельно раненый, я нашёл в себе силы…

Они заспорили. Я стоял, дурак дураком, с дурацкой железякой в руках и злился. Ну какая разница, ранил Павак своего более удачливого соперника или нет? Если он всё равно проиграл? И вообще, такие вещи надо выяснять заранее!

Баронесса Дилина посмотрела на меня и ободряюще улыбнулась, кокетливо взмахнув розовыми ушками. Я приосанился, лихо отсалютовал шпагой, как это делали герои исторических фильмов, и чуть не вывихнул себе запястье. А бароны всё спорили, понемногу распаляясь. Так опять до дуэли дойдёт, подумал я. До настоящей. И шпаги в наличии, как пресловутый рояль в кустах…

- Да что мы спорим, судари? – нервно сказал Биримбуш – очевидно та же мысль пришла ему в голову. – У нас же есть запись! Давайте посмотрим, и всё сразу станет ясно.

Спорщики немедленно отправились в кабинет Павака, и я, чуть поколебавшись, последовал за ними. Мне было жутко интересно взглянуть на настоящую, не киношную дуэль. Пусть даже виртуальную.

Вызывающе выпятив челюсть, Павак включил поликом. Шёпотом чертыхаясь, долго искал нужную запись, а Лалук ждал, иронически улыбаясь. Биримбуш поспешил на помощь хозяину.

- Вот, - сказал он. – Вот, пожалуйста!

И мы все уставились на экран.

Честно говоря, я был немного разочарован – всё было не так красиво и зрелищно, как в кино. Ну, потоптались, ну, помахали железяками. А где искусные финты? Лязг оружия? Крики и проклятия, в конце концов? И, главное, кто победил? Хотя, что это я? Барон Лалук победил, разумеется. Иначе бы меня здесь не было.

- Ага! – воскликнул Павак. – Видали? Что я говорил?

Он радовался, как ребёнок, и Лалук склонил голову, признавая его правоту.

- Вы всё видели? – строго обратился ко мне церемонимейстер. – Запомнили? Потому что желательно, чтобы вы повторили всё в точности.

- Прекрасный удар, - радовался барон Павак. – Просто великолепный!

- Да, - соглашался барон Лалук. – В высшей степени изящный и точный. Хоть в учебники вставляй.

Биримбуш радостно и в то же время почтительно трепетал ушами, а я подумал, что такое единодушие баронов объясняется очень просто – каждый дуэлянт говорил о своём.

Мы вернулись в столовую. Барон Лалук встал напротив меня, коротко дёрнул головой, обозначая поклон. Собрав волю в кулак, я приосанился и встал в боковую стойку – пятки вместе, носки врозь, колени чуть согнуты. Правая рука со шпагой вытянута в сторону противника, левая согнута в локте и поднята на уровень головы. Такую стойку я видел в кино, и получилось у меня, я думаю, очень лихо, потому что все присутствующие восхищённо ахнули, а Дилиночка зааплодировала, посылая мне воздушный поцелуй. В глазу Лалука мелькнуло удивление, уши встали торчком.

- Вы раньше занимались фехтованием? – спросил он.

- Нет, - скромно сказал я. – Это во мне говорит кровь моих далёких предков.

- Генетическая память, - понимающе кивнул Лалук. – Что ж, так даже интереснее. Защищайтесь, барон!

И не успел я возразить, что имел в виду нечто совсем другое, как Лалук ринулся на меня, выставив шпагу. Ну как – ринулся? Просто шагнул мне навстречу. Я тоже сделал шаг, и наши шпаги скрестились, издав долгожданный киношный лязг и звон. Я взвыл от боли в запястье (надеюсь, зрители приняли его за воинственный клич), но каким-то чудом удержал оружие. Моя шпага скользнула впритирку к Лалуку, распоров его правый рукав. А его шпага весьма ощутимо ударила меня в грудь. Ничего подобного я не ожидал и в растерянности попятился, а Лалук отступил, подняв шпагу. В его взгляде читалось уважение.

- Это было прекрасно, - объявил он. – Мне жаль, что мы встретились при подобных обстоятельствах. Хотелось бы, чтобы наше знакомство не было таким коротким.

Биримбуш закашлялся, испуганно косясь на меня, а Лалук повернулся к «сударю Джиму Смиту».

- Вы сделали неудачный выбор, - сказал он, и в голосе его явственно прозвучал упрёк. – Такими экземплярами не разбрасываются.

- Да ладно, - огрызнулся Павак, но было видно, что он смущён. – Землян в Галактике полным-полно! И скоро они толпой повалят к нам на Зугду. Правда же? – обратился барон ко мне.

- Возможно, - помедлив, уклончиво сказал я.

Очень мне не понравился этот разговор! Слова, интонации, поведение – ну всё не понравилось! Особенно какая-то недосказанность. Складывалось впечатление, что они говорят о том, что хорошо известно всем окружающим, но о чём меня не хотят ставить в известность.

Они что, собираются меня убить? Убить по-настоящему?? В этом самом замке на потеху публике??? Да нет, не может быть! Чушь, бред! А как же контракт? Официальный, в двух экземплярах? И Биримбуш чётко сказал – убийства в прошлом! Их заменила символически пролитая кровь!

И всё же, всё же… Червячок сомнения в моей душе стремительно рос, грозя превратиться в огромного змея.

Спросить их, что ли? – подумал я. Прямо, в лоб? Задать конкретный чёткий вопрос и потребовать такого же конкретного чёткого ответа.

- Вы что, хотите меня убить? – спросил я, и голос мой предательски дрогнул.

Баронесса Дилина слабо ахнула, закрыв глаз ушами, Павак и Лалук переглянулись, а церемонимейстер вскочил, размахивая руками и ушами.

- Да ни Боже мой! – закричал он с неподдельным страданием в голосе. – Как вам такое в голову пришло, сударь барон? Клянусь… ну, чем хотите клянусь – вам ничего не угрожает! Сударь барон Павак, вы будете живы и здоровы, на радость вашим друзьям, жене и детям! Ну скажите, скажите же ему! – воззвал он, простирая руки к присутствующим, и все энергично закивали, подтверждая его слова.

Биримбуш был так убедителен, что я успокоился. Немного. Но настроение у меня было испорчено, и я, сославшись на усталость, откланялся. Офиец, разумеется, последовал за мной.

Нога за ногу я плёлся по длинным коридорам замка, недобрые предчувствия одолевали меня. Завтра последний день моего пребывания в замке гостеприимного барона, завтра последняя дуэль, на которой мне снова предстоит пролить свою драгоценную кровь. Кстати, вдруг подумал я, было бы неплохо узнать, как у них там всё происходило? Вдруг это мне чем-то поможет?

И я поспешил в кабинет барона Павака… в мой, между прочим, кабинет!

Офиец не возражал. Он даже позволил мне включить поликом и равнодушно пялился в экран, стоя за моей спиной. Имущество, одно слово – имущество! Как и говорил церемонимейстер.

Поисковой системой я владел гораздо лучше аборигенов, лишь недавно вкусивших благ цивилизации, и старенький поликом это оценил. Он блаженно хмыкнул и, не чинясь, выдал мне искомые видеофайлы.

- Ну-с! – с преувеличенной бодростью воскликнул я. – Посмотрим, как там и что.

Начал я с первой дуэли. Потом просмотрел вторую – ту, насчёт которой возник спор между Паваком и Лалуком. Потом перешёл к третьей.

Я просмотрел её очень внимательно. Потом ещё раз. И ещё. Потом откинулся на спинку кресла и задумался.

Последняя дуэль очень сильно отличалась от предыдущих. Первые две дуэли чем-то напоминали легкомысленный водевиль – противники улыбались, шутили, обменивались любезностями. И удары не столько наносились, сколько обозначались. Даже «смертельный» удар барона Лалука был каким-то лёгким, ненастоящим, как воздушный поцелуй, каким меня наградила Дилиночка.

На третьей же дуэли…

Не нужно было быть ксенопсихологом, чтобы понять - барон Лалук в бешенстве. Его глаз сверкал яростью, губы кривились, выплёвывая ругательства и оскорбления, уши налились красным и все отростки стояли дыбом. А вот барон Павак был растерян и бледен. Он хорохорился, бодрился, но было видно, что ему здорово не по себе.

Смертельный удар, который нанёс барон Лалук был по-настоящему смертельным: его шпага пронзила Павака, впечатавшись эфесом в грудь, и виртуального Павака отбросило назад шагов на пять, не меньше. И он упал, суча ногами и заливая всё вокруг виртуальной кровью.

Мои подозрения превратились в ледяную уверенность – меня завтра убьют! Быстро, жёстко и беспощадно. И милосердно, наверное – после такого удара я умру быстро и без особых мучений. Но эта мысль слабо меня утешала. Совсем не утешала, если уж на то пошло.

Я вспомнил лживые заверения Биримбуша о том, что мне ничто не угрожает. Не были они лживыми! Правду говорил церемонимейстер, правду! Потому что он сказал «господин барон»… и я подумал, что он обращается ко мне, ведь я и был этим самым бароном, его официальным двойником, заместителем на дуэли… а он говорил о настоящем бароне Паваке!

Я вспомнил об упрёке, с которым Лалук обратился в Паваку. «Вы сделали неудачный выбор. Такими экземплярами не разбрасываются». Конечно! Лалук привык к простолюдинам, которые не оказывали ему никакого сопротивления, и пресытился этим. Ему было жаль убивать бойца, у которого есть генетическая память его предков-фехтовальщиков. Ему было бы интересно скрестить шпаги с таким необычным противником. Но Павак сделал свой выбор… очень неудачный выбор – тут я был на все сто согласен со своим будущим убийцей!

Я подумал о стоящем рядом офийце. Телохранитель? Имущество? Как бы не так! Стражник, тюремщик, который не допустит моего бегства.

Мама дорогая, и что же мне делать? Как спастись? Караул, люди добрые! На помощь!

На помощь? А что, это мысль! Как эти аборигены выходят в сеть? Ага, кажется, надо включить вот этот маленький приборчик, притулившийся сбоку. Я потянулся, чтобы включить его, но остановился, уловив угрожающее движение шипастой конечности офийца. Наверняка это было не случайное движение, от того, что затекли мышцы. Наверняка ему были даны конкретные указания – не дать мне выйти в сеть. И я поспешно отдёрнул руку. Этот путь был для меня запретен.

Можно было, конечно, воспользоваться своим уникомом, размышлял я… только где он, этот уником? Висит на жирной шее барона… и вряд ли Павак будет так любезен, что даст мне воспользоваться им даже под самым невинным предлогом. Кроме того, это означало навлечь на себя подозрения. И как поведут себя в этом случае мои гостеприимные бароны? Наверняка скрутят меня в бараний рог, опоят какой-нибудь средневековой наркотической дрянью, чтобы я не сопротивлялся. А потом заколют, как жертвенного агнца.

Наверное, Лалук будет разочарован. Возможно, он даже упрекнёт Павака в неспортивном поведении. Но мне-то что до их взаимоотношений!

Так что же мне делать???

Бежать? Просто бежать, положившись на силу и скорость? Можно, конечно, попробовать. Выйти, например, прогуляться по парку, дойти до стены и попытаться перебраться через неё. А там рвануть напрямую, через лес…

Ну да, конечно! А офиец помашет ручкой мне вслед и пожелает счастливого пути!

Всё упиралось в сволочного офийца. Кровь из носу его надо было обезвредить! Но как можно обезвредить бронированное чудище, когда из всего вооружения у меня только аптечка да ритуальный кинжал? Можно, конечно, выломать ножку стула… смешно, честное слово! Всё равно как выйти против слона с зубочисткой. Да ещё против слона, обладающего мгновенной реакцией.

Я был близок к отчаянию. Конечно, моя смерть не останется неотмщённой, уж Фирочка за этим проследит! Может быть, всю эту весёлую компанию посадят в тюрьму и надолго. Только меня эта мысль почему-то нисколько не утешала.

Думай, Джим, мальчик мой, думай! Не бывает безвыходных положений, бывают люди, которые этого выхода не видят!

… Стоя у окна в своей комнате, вглядываясь в ночь и прислушиваясь к тишине, в которую погружался засыпающий замок, я напряжённо размышлял. Я искал пути спасения – мне очень не хотелось оставлять Фирочку вдовой, а детишек – сиротами. Я перебирал разные варианты, крутил их так и эдак, критиковал, отбрасывал и снова возвращал к рассмотрению. Офиец не мешал – торчал себе возле двери и только поскрипывал чем-то там.

Наконец, план моего спасения был готов. Рискованный, не дающий стопроцентную уверенность в удачном исходе, но другого у меня всё равно не было. А покорно ждать смерти, это, извините, не в характере Джима Смита!

… И я приступил к делу.

-9-

… О том, что произошло в баронском замке на следующий день, я узнал гораздо позже…

Когда я не вышел к завтраку, это не вызвало особого беспокойства. Ну, бывает, заспался человек. Подумаешь! Но когда перевалило за полдень, барон Павак заволновался. И послал Биримбуша узнать, как у меня дела. Церемонимейстер отправился исполнять приказ. Он заглянул в мою комнату, убедился, что ни меня, ни офийца там нет, и поспешил назад с докладом.

- Гм? – озадачился барон. – Может, землянин вышел прогуляться?

Десяток слуг тщательно обыскали небольшой парк, но даже следов моих не нашли. Стражники клятвенно заверяли, что сегодня меня не видели, и барон не на шутку встревожился. Ещё бы! Пропала его заместительная жертва, и теперь придётся самому как-то разруливать ситуацию с бароном Лалуком!

- Не переживайте, ничего страшного не случилось, - приятно улыбаясь, сказал Лалук. – Мне, в общем-то, всё равно, кого убивать.

Охваченный паникой, Павак помчался наверх, ворвался в мою спальню. Он обыскал её всю, заглянул во все шкафы и под кровать, сорвал гадины и картины, переворошил постель. Слуги усердно ему помогали, но ни меня, ни офийца не нашли. Только какие длинные белые лоскуты.

- Это ваша простынь, сударь барон, - сказал Биримбуш. – Похоже, проклятый землянин разорвал её, чтобы сплести верёвку. Наверняка он сбежал через окно!

Но окно было заперто изнутри на задвижку. Да и крепкая решётка была цела. Барон стоял посреди разорённой спальни и медленно наливался дурной кровью. Слуги старались не дышать и мечтали провалиться куда-нибудь, хоть в преисподнюю, лишь бы подальше от хозяина. И в это время все услышали странный скребущий звук. Звук доносился из ванной комнаты.

- Ага, - с удовлетворением сказал барон.

Он выхватил шпагу и храбро ворвался в ванную. И остановился в растерянности, оглядывая пустое помещение. Впрочем, источник звука обнаружился быстро – скреблось в узком пенале, в котором хранились разные предметы гигиены. Пенал был хоть и высокий, но такой узкий, что в него могла поместиться лишь не слишком упитанная кошка.

- Открыть! – приказал Павак, вставая в боевую стойку. – Ну? Живо!

Послышалась возня, из толпы слуг вытолкали какого-то бедолагу, и тот с обречённым видом приблизился к пеналу. Облизав губы и зажмурившись, бедолага с отчаянной решимостью рванул зеркальную дверцу шкафчика. И тут же присел, закрыв голову руками и скуля от страха.

А сверху на него рухнули какие-то штуки – длинные, чёрные и шипастые. Штуки были крепко связаны разорванной простынёй и шевелились, пытаясь освободиться.

- Что это? – с безграничным изумлением спросил барон Павак, на всякий случай отступая на шаг назад.

Биримбуш икнул.

- Это же руки и ноги офийца! - просипел он. – Сударь барон, землянин оторвал ему конечности!

- Этого не может быть! – барон был явно не в ладах с логикой, но в данной ситуации это было простительно. – А где же тогда труп офийца?

Ответ он получил, заглянув в стиральный автомат. Скрюченный в три погибели офиец был там. Он яростно вращал глазами на стебельках и пытался рабочими жвалами вытащить кляп из пасти, но тот сидел крепко.

- А где землянин?

- Сбежал, - с тоской сказал Биримбуш.

Рёв, который вырвался из груди барона, был слышан в самых дальних уголках замка. Со звоном лопнуло кварцкомпозитное стекло в окне спальни. С крыши сорвалась стая ворон и принялась заполошено метаться, оглашая окрестности хриплым карканьем. Баронесса взвизгнула и на всякий случай упала в обморок. Барон Лалук приподнял бровь и ласково провёл рукой по шпаге.

- Найти! – надсаживаясь, ревел барон Павак. – Обыскать всё! Он где-то здесь! Не дайте ему уйти! Иначе…

Не дослушав, все слуги, сколько их ни было, оставили свою работу и бросились выполнять приказ барона. Даже повара, готовящие самый праздничный, самый сногсшибательный ужин, - они умели правильно расставлять приоритеты.

Замок был большой, а слуг было мало. Замок изобиловал тайными комнатами, замаскированными нишами и укромными уголками, а слуги, мирные толстеющие обыватели, телесно не были готовы к таким физическим нагрузкам. Поэтому обыск затянулся до самого вечера.

Барон Павак мрачно глушил вино кубок за кубком, заливая спиртным свой страх и богато расшитый камзол. Барон Лалук зловеще-ласково улыбался, поглаживая шпагу. Баронесса Дилина рыдала, заламывая руки, и украдкой приглядывалась к Лалуку – всё-таки детям нужен отец, хоть какой-нибудь. А потом на нечестивых аборигенов обрушился гнев господень. В силе, так сказать, и славе.

Я имею в виду госпожу Нунгут в сопровождении полиции.

Трое крепких парней в лёгкой металлопластовой броне носили нашивки Интерпола и облегчённые скорчеры класса В; за ними жались местные полицейские. Сжимая в руках маломощные парализаторы, предназначенные для самообороны, полицейские с робостью поглядывали на баронов – в таком блестящем обществе они явно были впервые.

Не тратя время на разговоры, Фирочка ухватила барона Павака за шиворот и потащила его наверх. Сопротивления никто не оказал: слуги бросились врассыпную, бароны были деморализованы, а баронесса Дилина проводила Фирочку завистливым взглядом.

Впечатав ладонь барона в овальную пластину идентификатора, Фирочка ворвалась в комнату, обитую чёрным крепом. Метнулась к гробу на постаменте, одним движением смахнула тяжёлую крышку на пол.

Там, в гробу, лежал я – бледный, холодный. Мёртвый. На моей груди запеклась кровь. Под моей рукой обнаружилась полностью разряженная аптечка. И мучительный предсмертный оскал застыл на моих бескровных губах

Барон Павак упал на колени и залился слезами, в отчаянии дёргая себя за уши с такой силой, словно хотел их оторвать.

- Вам предъявляется обвинение в убийстве, - звенящим от ненависти голосом сказала госпожа Нунгут. – Вы арестованы!

Тут Фирочка малость превысила свои полномочия – адвокаты не имеют права предъявлять обвинения и уж тем более арестовывать кого-бы то ни было. Но барон Павак не стал протестовать. Наоборот, он просиял и вскочил, протягивая руки Фирочке.

- Да! – страстно воскликнул он. – Арестуйте меня! Закуйте в кандалы! Посадите в тюрьму! Умоляю.

Моего убийцу сковали силовыми наручниками и увели - не обращая внимания на громкие протесты барона Лалука. А моё хладное тело увезли на медицинском аэромобе.

-10-

- Откуда ты взялась, любимая? – спросил я.

- С Черизы, дорогой, - ответила Фирочка, поправляя мне подушку.

Этот разговор состоялся спустя десять дней после описываемых событий. И все эти десять дней я мирно проспал в госпитале черизийского посольства. Сегодня действия наркоседина закончилось, и врачи разрешили Фирочке навестить меня.

- Но как ты меня нашла? Да ещё так быстро? – допытывался я.

- Я загнала насмерть трёх лошадей, - объяснила мне Фирочка.

- Бедные лошадки! Надеюсь, они попали в лошадиный рай. И всё равно, я не ждал тебя так скоро. Я рассчитывал, что ты появишься недели через две, не раньше.

- Я вылетела сразу же, как получила твоё письмо.

- Какое письмо? – удивился я.

Фирочка с тревогой посмотрела на меня.

- С тобой точно всё в порядке, дорогой? Тебя не били по голове? Я имею в виду тот дурацкий контракт, который ты прислал мне для ознакомления. Я поняла, что ты опять попал в беду, и тут же вылетела на помощь.

Я нахмурился, шевеля губами и загибая пальцы. Я подсчитывал дни. Нет, что-то тут не сходится!

- Но как же так? В Министерстве Торговли мне сказали, что почта идёт дней десять в лучшем случае, ведь на Зугде нет гиперсвязи.

Фирочка с жалостью посмотрела на меня.

- Джим, ты идиот! Неужели ты думаешь, что на нас, инопланетников, распространяются те же ограничения, что и на зугдийцев? Как такая глупость тебе только в голову пришла? Разумеется, в любом инопланетном посольстве есть гиперсвязь! А также все остальные блага цивилизации. Так что ты вполне мог позвонить мне… и уж я бы вложила тебе ума, поверь! Мало бы тебе не показалось!

Я жалобно вздохнул – самая суровая выволочка, которую могла устроить мне любящая супруга, ничто по сравнению с тем, что мне пришлось пережить в замке барона Павака.

- Понимаешь, я думал, что гиперсвязь на Зугде отсутствует по, так сказать, объективным причинам, - смиренно сказал я. - Какое-нибудь искривление пространства или что-то в этом роде.

Фирочка закатила глаза.

- Думал он! Какое жалкое оправдание! А спросить ты не догадался? Нормально спросить, словами? Знаешь, от твоего языка иной раз больше пользы, чем от твоей головы.

Это была благодатная почва – о моих умственных способностях Фирочка могла рассуждать часами. И я поспешил переменить тему.

- Да что мы всё обо мне, да обо мне? Лучше расскажи, как тебе удалось вытащить меня из передряги? Мне не терпится услышать историю своего спасения. Во всех подробностях.

Фирочка ещё немного поворчала, больше для порядка, а потом сменила гнев на милость.

… Моё сообщение Фирочка получила буквально через несколько минут после того, как я покинул черизийское посольство – этим, кстати, и объяснялась высокая цена услуги (я мог бы догадаться об этом, но в тот момент голова у меня была забита другим).

Фирочка как раз укладывала детей спать, а этот процесс, как известно, требует железных нервов и бесконечного терпения. Потом Фирочка решила выпить чайку и полистать свои любимые каналы. И только потом, отдохнувшая и умиротворённая, открыла моё письмо.

Внимательно прочитав контракт, она сразу поняла – её легкомысленный супруг нарушил своё обещание и вляпался-таки в очередную авантюру. Только теперь ему грозили не просто неприятности – теперь ему грозила смерть.

Что же делать? Срочно связаться с черизийским посольством на Зугде? Можно, конечно, но какой в этом смысл? В посольстве служат не опытные вояки, в посольстве служат дипломаты – простые мирные люди, которые оружие видели только в боевиках. При всём желании они не смогут прийти на помощь гибнущему человеку. А это значит, что надо искать другой путь спасения любимого супруга и отца её детей!

И госпожа Нунгут развила бешеную деятельность.

Она вызвала детям профессиональную няню с проживанием – на Черизе не принято скидывать малышей на бабушек и дедушек. Да и не хотела моя любимая посвящать своих родителей в наши непростые взаимоотношения. Она зафрахтовала быстроходный лайнер и в рекордные сроки добилась разрешения на высадку на Зугде. Она ворвалась в местное отделение Интерпола, пробилась к Самому Главному Начальнику и обрушила на него лавину информации. Ошеломлённый генерал понял одно – какой-то мирный черизиец попал в лапы кровожадных дикарей-каннибалов, проживающих на одной из захолустных планет Провинции, и его немедленно надо спасать.

Генерал не был ксенофобом – трудно быть ксенофобом на Черизе, которая является перекрёстком торговых путей множества рас. Просто его до глубины души потряс и возмутил тот факт, что его соплеменник может закончить свои дни в желудках каких-то аборигенов, которые ещё и в космос не вышли! Охваченный справедливым негодованием, генерал не колебался. Он приказал трём вооружённым бойцам сопровождать отчаянно смелую женщину, адвоката, которая спешит на помощь несчастному соплеменнику, наплевав на собственную безопасность. Получив такую группу поддержки, Фирочка воспряла духом, бросилась на космодром и немедленно взлетела.

Когда лайнер взял курс на Зугду, Фирочка связалась с черизийским посольством. Там меня хорошо помнили – не каждый день они принимали инопланетных посетителей с черизийским гражданством. Очень коротко, но не упуская ни одной важной детали, Фирочка рассказала мою историю и попросила дипломатов навести справки обо мне. Особенно её интересовало моё местонахождение. Полные сочувствия к молодой красивой женщине, дипломаты пообещали держать руку на пульсе и вообще сделать всё возможное, чтобы разыскать незадачливого муженька. И сделали это, уже через час!

- Мы нашли вашего мужа! – черизийский дипломат был донельзя взволнован и горд. – Точнее, не его самого, а его уником. К сожалению, сигнал очень слабый, что-то его экранирует – возможно, каменная порода. Со спутника его не засечь, а на вызовы абонент не отвечает. Так что точное местоположение вашего мужа мы не можем установить. Одно совершенно ясно – он не далее, чем в трёхстах километрах от посольства.

- Спасибо, - сквозь зубы поблагодарила Фирочка.

Бедная моя девочка! Ей предстояло прошерстить окружность радиусом триста километров! Перерыть там всё, заглянуть в каждую пещеру, прочесать каждый лесок, обыскать каждый дом… Титаническая работа! От такой перспективы у кого угодно опустятся руки. Но Фирочка готова была по камешку разнести всю эту паршивую планетку!

Корабль на всех парах мчался к Зугде, частыми стежками прошивая гиперпространство.

На следующий день черизийское посольство снова вышло на связь с лайнером. Шёл третий день моего пребывания в замке гостеприимного барона Павака; я уже исчез, но офийца ещё не нашли.

- Невероятно! – кричал дипломат, не скрывая своего счастья. – Госпожа Нунгут, ваш муж вышел на связь!

Ноги у Фирочки подкосились, она упала в кресло и разрыдалась – от радости. Впрочем, радовалась она преждевременно, потому что выяснилось, что связь эта была разовая и односторонняя. Просто господин Смит прислал сообщение на почту посольства – почему-то не голосовое, а в виде текстового файла.

- Что там? – воскликнула Фирочка. – Что он пишет?

- Мы не знаем. Письмо адресовано лично вам, с пометкой переслать как можно…

- Читайте, - сквозь зубы сказала Фирочка.

- Мы не можем. Это личное послание, и нам запрещено…

- Читайте! – прорычала Фирочка.

Дипломат подчинился. Ему и самому было интересно, он уже увяз в этой истории по уши. Тем более, что жизнь на Зугде была хоть и приятна, но однообразна и скучна. И он без колебаний открыл письмо.

Я был краток и сдержан. Сжато описал всё, что со мной произошло. Немного подробнее рассказал, какие действия предпринял для своего спасения. И - самое главное – дал чёткие указания, где меня искать.

Фирочка бросилась в ходовую рубку.

- Прибавьте скорость! – потребовала она.

- Это невозможно, - важно сказал капитан. – Мы и так уже идём на пределе. А у нас двигатель, между прочим, ещё не обкатан.

Фирочка зарычала и оскалилась. Вытянула руки с хищно скрюченными пальцами, целясь капитану в горло. Сделала шаг вперёд. Она была похожа на разъярённого демона ада, который вдруг обнаружил, что жертва одурачила его и ускользнула. А за демоном вдруг выросли трое вооружённых помощников, и это стало последней каплей. Капитан дрогнул, и быстрый кораблик выжал то немногое, что ещё оставалось про запас.

И госпожа Нунгут успела вовремя!

-11-

- Теперь твоя очередь! – потребовала Фирочка. – Любопытно узнать, как ты очутился в этом ужасном гробу? И не смей ничего от меня скрывать – твоё враньё, дорогой мой муженёк, я за версту чую!

Я и не собирался ничего скрывать. Наоборот, я горел желанием поделиться всеми подробностями. Мне ведь было, чем гордиться!

***

… Итак, пребывая в плену в замке коварного барона, я разработал план спасения. И первый пункт моего плана гласил: надо избавиться от офийца! Но как это сделать, учитывая бронированную неуязвимость инсектоида?

Когда мы только поженились, Фирочка всерьёз взялась за моё образование. Она скачала мне кучу всяких разных курсов и лекций. Политическое и социальное устройство Галактического Содружества. Сравнительная психология разумных рас. Этнокультурные особенности всех племён и народов. История Черизы. И много ещё всякого разного в этом же роде, я уже всего и не упомню. Эти лекции призваны были пополнить копилку моих знаний, обогатить меня духовно и сделать из неотёсанной деревенщины достойного члена черизийского общества.

Правда, из этой затеи ничего не вышло, но это не вина моей жены – она старалась.

Из всего этого многообразия по-настоящему меня заинтересовал лишь один курс. Назывался он весьма невинно – «Сравнительная анатомия и физиология разумных рас». А на деле представлял собой секцию рукопашного боя, где любой желающий мог научиться, как максимально эффективно набить морду любому инопланетнику. «Набить морду» - это, как вы понимаете, просто оборот речи, эвфемизм. Скрывающий под собой знание уязвимых точек противника.

Щетинковые многоножки с Синдабы были быстрыми и неуловимыми, как ртуть. Но терпеть не могли звуковых вибраций определённой частоты – их от этого буквально корёжило.

У долговязых серокожих лурдов кожа обладала свойством неньютоновской жидкости – чем сильнее их бьёшь, тем более плотной она становится. В этом была их сила и, одновременно, слабость – если скрутить лурда в борцовском захвате, приставить нож и начать на него давить, то очень быстро нож погружался в тело лурда, причиняя серьёзные неприятности.

Кавады, похожие на отощавших медведей с рожками, могли выдвигать эти самые рожки чуть ли на полметра, а при необходимости одним движением головы метали их, как человек мечет ножи. А лишившись своих рогов, становились уязвимыми и беспомощными.

И так далее, и тому подобное.

Офийцы в этом ряду стояли особняком, и знание о том, как одержать верх над этими бронированными чудовищами стоило отдельных денег.

- Да ну тебя, Джим, - расстроенно сказала Фирочка, когда я обратился к ней с робкой просьбой оплатить дополнительный курс. – Я подобрала тебе роскошную образовательную программу, а тебе интересен только мордобой. Мало того, что это отвратительно, это ещё и глупо! С кем ты собрался биться врукопашную? Где ты найдёшь безоружного противника? Если у всех сейчас гражданские парализаторы, а то и лазеры, бластеры и прочая гадость?

Она была права, но я настоял на своём. Как чувствовал, что мне это пригодится!

Я узнал, что под верхней бронёй офийца, в том месте, где гибкий позвоночник соединяется с головогрудью, есть щель, края которой выполнены из более мягкого хитина. Я узнал, что эта щель никогда не бывает закрыта полностью, и что сквозь неё можно проникнуть к верхнему мозгу инсектоида. Рукой, например, или ножом. Лучше, конечно, ножом, хотя можно и рукой. Присесть рядом с офийцем, усыпив его бдительность, согнуть руку в локте, превратив предплечье в дротик, а ладонь в наконечник дротика, резко ударить рукой снизу вверх, разрывая нервный тяж. Это парализует офийца… на время. Пока нижний мозг не возьмёт управление на себя. Но этого времени хватит, чтобы убежать.

- А если бежать вам некуда, - говорил мне инструктор. – Если вы физически не можете этого сделать. То надо воспользоваться временным параличом офийца и выломать ему конечности. Вот так – показывал он на манекене.

Этот манекен был выполнен в натуральную величину и со всеми анатомическими подробностями, присущими офийской расе.

Я усердно тренировался. Бил и ломал, превращая манекен в кургузую тушку. И снова - бил и ломал. И снова, и снова…

Нет, я вовсе не был маньяком. И не горел желанием прикончить хоть одного офийца… тем более, что таким образом эту тварь не убьёшь – живучие они, заразы, и регенерируют будь здоров как! Просто таким безобидным способом я мстил чешуйчатому гаду Перту. Благодаря которому оказался на Черизе в качестве нищего бесправного механизма со второй степенью разумности.

Закрывал свой гешефт, как модно нынче выражаться. И мне от этого становилось легче.

***

… Там, в зале, я отработал этот навык до автоматизма, и теперь пришла пора проверить его на практике…

Я расхаживал по спальне, насвистывал, размахивал руками и приседал, словно делая зарядку – офиец не обращал на меня внимания. Я подходил к двери, выглядывал в коридор – офиец не реагировал. Я разорвал невероятно прочную льняную простыню на длинные полосы – мой тюремщик остался равнодушным к порче чужого имущества. Перед ним стояла одна задача – следовать всюду за мной, чтобы не дать мне бежать. Всё остальное его не интересовало.

И тогда я решил – пора!

У меня был нож – кинжал, который вручил мне барон во время обряда. Но после некоторого размышления я решил, что обойдусь без него. Удар рукой у меня отработан, и отработан неплохо. А как там будет с непривычным мне кинжалом, неизвестно. Вдруг рука у меня дрогнет или ещё что? А второго шанса офиец мне не даст.

Насвистывая, я подошёл к двери, припал на одно колено и ударил, вложив в удар всю ненависть. Рука моя с хрустом проломила хитин и вонзилась в студенистое нутро телохранителя. Нутро смачно хлюпнуло, офиец вскинул шипастые руки и обмяк. А я рывком встал, опрокидывая парализованного врага.

Не теряя времени, я выломал ему конечности и крепко их связал. Как можно глубже в глотку забил кляп – дышал офиец всё равно через дыхальца, а мне надо было иммобилизировать его пилообразные голосовые связки, чтобы этот гад не смог позвать на помощь. Потом с трудом запихнул расчленённого офийца в стиралку. Конечности туда уже не влезли, и я, подумав, сунул их в узкий пенал. Вот и всё! Я был свободен!

Ну, почти.

Я тщательно продумал, что буду делать дальше.

Соблазнительную мысль о том, чтобы бежать из этого страшного замка и как можно скорее, я отмёл сразу. Как я уже знал, слуги запирали на ночь все двери и окна – на замки, засовы и цепочки. Кроме окон второго и третьего этажа, но там везде стояли крепкие решётки. Так что бесшумно открыть дверь у меня вряд ли получится, обязательно предательски грюкнет какая-нибудь железяка. И кто-нибудь из бодрствующих слуг обязательно это услышит, пойдёт проверить… увидит меня, поднимет тревогу, набежит вооружённая челядь… А сражаться с превосходящими силами противника я не могу. Просто не умею – без бластера.

Выход у меня был только один – спрятаться. Причём так хорошо, чтобы меня не нашли. И продержаться в этом убежище две или три недели, пока не подоспеет помощь.

Меня будут искать. Меня будут очень хорошо искать, со всем усердием! Обшарят каждый уголок замка сверху до низу. И только в одно место никто не заглянет – в комнату с гробом! Почему? Да потому, что слугам туда ходу нет. И вообще никому, кроме барона Павака - об этом мне любезно сообщил Биримбуш, и у меня не было причины ему не верить. Я помнил, как он нервничал, стоя на пороге комнаты.

Правда, существовала возможность, что в гробовую комнату заглянет сам Павак… Но я надеялся, что этого не произойдёт. Барон являлся типичным представителем своего класса, привыкшим к тому, что его распоряжения исполняются в точности и беспрекословно – в том числе и запреты. Сказано, что в эту комнату нельзя заходить? Значит, в неё нельзя заходить – никому, включая беглеца! И что инопланетник, спасающий свою жизнь, осмелится нарушить этот запрет, такое Паваку и в голову не придёт! Кроме того, он будет в ярости от моего бегства, а эмоции, как известно, туманят разум. Я уже сталкивался с такими самодовольными ограниченными типами и знал, чего от них ожидать. Да, я рисковал, поставив на психологию, но был вполне приемлемый риск.

Итак, решено! Я лягу в гроб. Я введу себе дозу наркоседина, достаточную, чтобы проспать пару недель и не ощущать неудобств. Но сначала я сделаю ещё одно дельце!

Тихо-тихо, с превеликой осторожностью, я прокрался в кабинет барона и включил поликом. Я знал, что эта древняя система не обладает дублирующим контуром, поэтому действовал без опаски.

Полицию я вызывать не стал. В полиции, как известно, служат простолюдины – всякие там мастеровые, мелкие купчики и просто деревенские ребята, рванувшие в города в поисках лучшей доли. Служба в полиции почётна, необременительна и хорошо оплачивается. Плюс бесплатная красивая форма, сконструированная специально для Зугды с учётом психологии аборигенов. Плюс бесплатное жильё с питанием. Плюс авторитет – для его поднятия существовала специально разработанная программа Интерпола. Но, несмотря на это, у зугдийских полицейских до сих пор сохраняется почтительное отношение к дворянству. Угодливо кланяться при встрече с баронами и графьями они уже перестали, но честь им отдавали с большим усердием, как перед начальством – я сам это видел не раз. Поэтому я не сомневался – местная полиция, прибывшая на вызов, будет робко топтаться на пороге замка, но обыскать его и уж тем более арестовать барона Павака не рискнёт. Да и когда они прибудут… если прибудут вообще… Сочтут мой вызов пьяной шуткой распоясавшегося инопланетника… а тут уважаемые люди, барон Павак с супругой, барон Лалук… Благородные господа развлекаются? Ну и пусть их, не будем мешать.

Поэтому обращаться к местным служителям закона я не стал. Вместо этого я написал письмо Фирочке с подробной инструкцией, где меня искать. Именно написал, потому что голосовым вводом я не рискнул воспользоваться – мало ли кто там страдает бессонницей и шляется по коридорам замка! Я отослал письмо в черизийское посольство. Рано или поздно Фирочка появится на Зугде и получит моё послание. Мне остаётся только, надёжно спрятавшись, дождаться её прибытия во главе с вооружёнными до зубов ребятами из Интерпола.

А потом я воспользовался своим доступом, открыл банковское приложение барона Павака и перевёл все деньги, до которых мог дотянуться, на свой счёт. Это будет компенсация мне за перенесённые страдания, как моральные, так и физические. Если выживу, конечно. А если нет, если не судьба… Ну, тогда Фирочка устроит мне роскошные похороны!

Никем не замеченный, я прокрался в гробовую комнату. Сдвинул тяжёлую крышку гроба, улёгся в него, задвинул крышку – это оказалось чертовски трудно, я весь вспотел, обломал ногти на руках, содрал подсохший струп с раны на груди, но справился. Аптечка, которую я заранее запрограммировал на синтез наркоседина, была уже полна и мрачно мигала красным огоньком. Умный гаджет был против того, чтобы синтезировать такое количество опасного вещества, но я его уговорил. Я не знал точно, сколько я пробуду в медикаментозной коме, я только надеялся, что этого времени хватит и я дождусь помощи.

Я улёгся поудобнее и положил руку на аптечку. Говорите, старинный красивый обычай? – мрачно подумал я. Ну-ну! И зловеще улыбнулся за мгновенье до того, как нуль-инжектор впрыснул мне в кровь первую порцию снотворного.

-12-

Перед выпиской из госпиталя меня посетил барон Павак. Он сиял, хотя было в его улыбке что-то искусственное. С преувеличенной сердечностью Павак пожал мне руку, с опасливой почтительностью поцеловал руку Фирочке, потом испросил у нас разрешения присесть и, не дожидаясь разрешения, вальяжно развалился в кресле для посетителей.

- Как вы себя чувствуете, друг мой? – озабоченно поинтересовался он.

- О, прекрасно! – с сарказмом воскликнул я. – Десятидневный сон в гробу, что может сравниться с таким освежающим отдыхом?

Барон вздохнул. Без особого, впрочем, раскаяния.

… Да, по решению суда барона выпустили из тюрьмы и даже сняли с него все обвинения. Об этом позаботился его адвокат.

- Обряд Полного Замещения – это древний красивый обычай! – с пафосом заявил он. – Да, в далёком прошлом он приводил к смерти одного из участников этого обряда. Но эти дикие варварские времена давно прошли! Сегодня Зугда идёт по пути прогресса и гуманистических ценностей и никуда с этого пути не свернёт! Инопланетнику Джиму Смиту ничего, абсолютно ничего не грозило. Никто не собирался его убивать. Да, сударь барон Павак Четвёртый немного чересчур увлёкся исторической реконструкцией, я признаю этот факт. Но кровь, которая должна была пролиться, была чисто символической. И сударь Джим Смит дал на это своё добровольное согласие! – Адвокат внушительно потряс договором, который я так неосмотрительно подписал. – Увы, сударь Джим Смит, будучи инопланетником, не смог разобраться в тонкостях зугдийской психологии. Он вообразил – беспочвенно вообразил, я это подчёркиваю! – всякие ужасы. И вместо того, чтобы откровенно поговорить с уважаемым сударем бароном; вместо того, чтобы поделиться с ним своими опасениями, сударь Джим Смит предпринял самостоятельные – и весьма рискованные! - шаги. Что и повлекло за собой столь неприятные последствия. Сударь барон Павак был очень огорчён исчезновением своего гостя. Опасаясь за его жизнь и здоровье, сударь барон своими силами организовал поиски пропавшего. Он уже собирался обратиться в Службу Спасения, но в это самое время в замок буквально ворвалась сударыня Нунгут, супруга и адвокат сударя Джима Смита. Нарушение границ частных владений - это серьёзное правонарушение, но… - адвокат сделал многозначительную паузу и улыбнулся, уставив на Фирочку свой бесстыжий глаз. – Учитывая состояние, в котором пребывала несчастная женщина, учитывая её беспокойство за судьбу своего мужа, сударь барон Павак Четвёртый великодушно прощает сударыню Нунгут и отказывается от всех претензий к бедняжке.

Сударыня Нунгут скрежетала зубами, но возразить по существу дела ей было нечего. Доказательств злокозненных намерений барона у неё не было, а для всякого непредвзятого зугдийца (включая робеющих присяжных) версия адвоката представлялась разумной и единственно верной.

Барона освободили прямо в зале суда, под бурные овации судьи, прокурора, присяжных и зрителей. Его приговорили к незначительному, чисто символическому штрафу, наложили пожизненный запрет на всякого рода исторические реконструкции (сударь барон с откровенным облегчением выдохнул) и порекомендовали уладить «маленькое недоразумение» с инопланетником Джимом Смитом и его супругой, вручив последним достойную компенсацию за причинённые моральные страдания.

- Так вот насчёт компенсации, - проговорил барон. Он рассеянно взял с прикроватной тумбочки апельсин, который принесла мне Фирочка, очистил его, бросил шкурки на пол. – Вы, сударь Джим Смит, начисто ограбили меня. Это было проделано очень ловко, так что я не сержусь. Поэтому предлагаю: вы оставляете себе один процент от суммы, а остальное возвращаете. Это хорошие деньги, вы сами знаете. Ну что, по рукам?

- Хорошие деньги – для кого? – надменно спросил я. – Для какого-нибудь нищеброда? Я что, похож на попрошайку? Вы заплатите сполна, сударь барон!

Барон побагровел и встал; рука его судорожно нашаривала несуществующую шпагу. Я вскочил и принял боксёрскую стойку. Фирочка зевнула и откинулась на спинку кресла.

Мы спорили до хрипоты. Мы орали, наскакивая и хватая друг друга за грудки, брызгали слюной и сыпали отборными ругательствами. В палату заглянул испуганный врач, чудом увернулся от летящего ему в голову апельсина и почёл за благо не вмешиваться.

Когда же мы с бароном выдохлись и замолчали, покачиваясь друг напротив друга и тяжело дыша, в бой вступила госпожа Нунгут.

- Обряд Полного Замещения подразумевает, что замещающий получает все права и обязанности замещаемого, - скучным казённым голосом сказала она, внимательно изучая свой маникюр. – В том числе права на имущество, движимое и недвижимое. Сударь Джим Смит, будучи на тот момент сударем бароном Паваком Четвёртым, распорядился своим имуществом так, как посчитал нужным. Действия моего подзащитного на тот момент полностью соответствовали букве и духу закона Зугды.

- Но позвольте! – воскликнул Павак. – Ничего подобного раньше…

- А тот факт, что подобных прецедентов до этого не было, не отменяет правомерность действий моего подзащитного!

- Но теперь Павак снова я! И я хочу вернуть свои деньги!

- Подайте в суд, - холодно посоветовала Фирочка. – Станьте посмешищем всей Зугды и всего цивилизованного мира заодно. Ваш тупой идиотский обряд настолько архаичен, что вызовет живейший интерес почтенной публики. Разбирательство будет долгим и громким, это я вам обещаю. Ведь сударь Джим Смит получил свои деньги на законных основаниях.

Павак застонал, он был полностью деморализован и уничтожен; его уши обвисли унылыми тряпочками.

- Так что же мне делать? – плачущим голосом воскликнул он. – Как же я теперь? У меня ведь жена, дети… долги, в конце концов!

- Договаривайтесь, - пожала плечами Фирочка. – Это всё, что я могу вам посоветовать. И делайте это быстро, потому что сегодня же мы с Джимом покидаем вашу замечательную гостеприимную планету – разрешение на вылет у меня в кармане.

Конечно, Павак понял, что другого выхода у него нет – лучше потерять часть, чем всё. Конечно, мы договорились. И пятнадцать процентов, на мой взгляд, хорошая сумма, одинаково устраивающая обе стороны. Я хотел двадцать пять, но Фирочка порекомендовала мне закатать губу и не испытывать судьбу.

- Ты не исполнил свои обязательство по договору – не получил третий удар шпагой в грудь, - сказала она мне по-черизийски. – Если барон сообразит это, он на законных основаниях потребует запретить тебе покидать Зугду. Ты этого хочешь?

Я не хотел, и мы с бароном ударили по рукам, подписав взаимный отказ от всех претензий друг к другу. После чего расстались – надеюсь, навсегда. А как он там уладил свои дела с кровожадным бароном Лалуком, я не спросил. Не моё это дело!

-13-

- Джим, ты немедленно приступаешь к работе в министерстве!

- Да, дорогая.

- Ты будешь работать с девяти до пяти под присмотром моего папочки.

- Хорошо, дорогая.

- Я буду отвозить тебя на работу и забирать. Чтобы по пути ты опять во что-нибудь не вляпался.

- Как скажешь, дорогая.

… А может, это будет не так уж и плохо? Сделаю карьеру, обзаведусь брюшком и длинноногой секретаршей. Дорасту до министра… Нет, не дорасту! Намного раньше помру с тоски. Оставив жену вдовой, а детей сиротами.

… Наш корабль на всех парах мчался к Черизе, частыми стежками прошивая гиперпространство.

-1-

Кой чёрт занёс меня на Зугду? Наверное, любопытство – ужасно интересно было взглянуть на планету, расположенную на другом конце мира. К тому же, заказ общегалактического правительства – я взялся доставить зугдийцам какие-то штуки, без которых им жизнь была не мила. Такие заказы приносят небольшой, но стабильный доход и дают отличное прикрытие для предприимчивых парней вроде меня. Таможенники тебе: «Трюм к досмотру!» А ты им: «Спецборт!» И всё, вопросы сняты, ты можешь лететь, куда хочешь, и везти всё, что хочешь. Такой маленький, милый сердцу гешефт – кто ж от него откажется? Только не я! Тем более, что, по слухам, зугдийцы испытывали острую нехватку самых обычных веритаблов, и я был полон решимости помочь несчастным аборигенам.

Фирочка, конечно, была очень недовольна. Она ворчала, что дети совсем не видят отца, что они отбились от рук без облагораживающего мужского влияния и даже прозрачно намекала на развод.

- Папа же предлагал тебе место в министерстве, - взывала она к моей совести. – Прекрасная работа, спокойная и уважаемая. Стабильный рабочий график, гарантированный отпуск, высокая зарплата. Что же тебе ещё надо?

Мой тесть прекрасный человек… не человек, конечно, черизиец, но, в сущности, какая разница? Он прекрасно ко мне относится и искренне не понимает, почему я отказываюсь от его щедрого предложения. Никто не понимает, даже Фирочка! И напрасно я толкую ей про свободу и бунтарский дух, все мои доводы разбиваются о её железобетонный аргумент – у тебя дети, Джим! Пора уже взрослеть, Джим! И возразить на это мне нечего.

Да, у нас четверо детей: трое мальчишек и лапочка-дочка. Я был страшно рад, когда они, все четверо, появились на свет из кожистых яиц, которые отложила моя жена-черизийка. Я их всех очень люблю, и они любят меня, но Фирочка права – я неважный отец. Слишком редко я вижу своих отпрысков, и мне за это стыдно. Но, с другой стороны, четверо детей кого угодно сведут с ума. Я просто не готов ежедневно выносить натиск и буйство подрастающего поколения, отвечать на многочисленные вопросы и разруливать детские ссоры. У меня от всего этого начинает дёргаться глаз. Поэтому время от времени я сбегаю в какую-нибудь подвернувшуюся командировку и возвращаюсь оттуда освежённый и умиротворённый. Такие короткие отлучки, на мой взгляд, способствуют миру в семье и укрепляют брак.

Фирочка со мной категорически не согласна, но мужчины наверняка меня поймут.

В конце концов я поклялся, что это будет в самый распоследний раз, и Фирочка с большой неохотой меня отпустила.

- Только не вздумай снова вляпаться в какую-нибудь историю, - сурово сказала она. – Больше я тебя спасать не собираюсь. Лучше второй раз выйду замуж.

- Когда это я куда-то вляпывался? – возмутился я.

- А на Корсии? – возразила супруга, и я промолчал.

Я не люблю вспоминать о Корсии, корсийцах и особенно о скраблах. Сволочные зверюшки! Милые, симпатичные, но сволочные. Из-за них я вполне мог закончить свои дни в корсийской тюрьме, а то и в ссылке на Острове Мертвецов. И моя любимая жена пошла на огромный риск, спасая меня («Заведи себе скрабла»)

- В любом случае, пообещай, что перед тем, как влипнуть в очередную неприятность, ты поставишь меня в известность! – потребовала Фирочка.

Я пообещал. А куда мне было деваться?

Через два дня я, расцеловав на прощание жену и детей, отбыл на Зугду.

-2-

Зугда, если верить справочникам, представляла собой прекрасное место для жизни. Не хуже, чем, например, Земля или Чериза. Здесь можно было дышать без скафандра, пить воду из-под крана и без опаски посещать местные ресторанчики. Да и одноглазые ушастые зугдийцы были всё ж таки гуманоидами, и это внушало определённый оптимизм.

Я многого ждал от Зугды. Пограничный мир, думал я, расположенный на самой окраине Галактики, совсем недавно познакомившийся со старшими братьями по разуму. Зугдийское общество только-только начинает перестраиваться, отметая старые традиции и принимая новые. Передовая молодёжь, рвущаяся на просторы Вселенной, и замшелые ретрограды, готовые костьми лечь в защиту вековых устоев. Борьба идей. Законодательный хаос. Мутные кипящие воды перемен… и где, как не здесь, можно поймать славную жирную рыбку!

Я не собирался обманывать доверчивых аборигенов, о нет! Ни в коем случае! Я просто собирался не упустить свой шанс! Мне казалось, это будет нетрудно – с моим-то опытом, с моей-то хваткой и деловой сметкой. Я не ждал никакого подвоха… и я ошибся! Мома моя дорогая, как же я ошибся!

Нет, партию веритаблов я сбыл без проблем и очень выгодно – слава Богу, на Зугде хватало парней вроде меня, способных закрыть глаза на мелкое нарушение закона. Но вот с правительственным заказом вышла закавыка.

- Вы – землянин, - объявил мне клерк Министерства Торговли, сверившись со справочником.

- Точно, - подтвердил я.

- Вы не входите в список рас, разрешённых к контакту, - сказал клерк. С сожалением, как показалось мне.

Я вспомнил свои первые дни на Черизе («Лучшая работа в мире»). Что ж, пойдём проверенным путём.

- На самом деле я не землянин, - интимно понизив голос, сказал я. – Просто мы очень похожи, и нас часто путают. На самом деле я однохордовый моноцефал с Терры.

Клерк опять полез в свой справочник.

- Такой расы нет, - безапелляционно заявил он.

- Как это нет? – возмутился я. – Вот же я, сижу перед вами! Может, ваш справочник устарел?

- Может быть, - подумав, сказал клерк. – Мне кажется, его обновляли года два назад. Знаете, эти обновления такие дорогие. И всё равно, раз моноцефалов нет в нашем справочнике, я не имею права вести с вами никаких дел. Иначе меня уволят.

- Ладно, - закипая, сказал я. – Но я – полноправный гражданин Черизы! У меня жена – черизийка. И дети. Это меняет дело?

- Да! – радостно воскликнул клерк. - Да, конечно! Идентифицируйтесь, пожалуйста!

Он протянул мне планшет. Я приложил к нему ладонь со встроенным чипом. И ничего не произошло! Мы с клерком тупо пялились на тёмный экран.

- Может, планшет сломался? – с надеждой предположил клерк. – Я сейчас схожу за другим. Подождите меня в коридоре, пожалуйста.

- Не стоит, - мрачно сказал я.

Я знал, что дело не в планшете. Точнее, не только в нём. Где-то полгода назад я, под давлением Фирочки, сменил свой старенький надёжный чип на самую новую навороченную модель. Сведений о которой не было в древнем планшете клерка. Так я ему всё и объяснил. Клерк ужасно расстроился. По-моему, ему было стыдно перед инопланетником за свою отсталую планету.

- Ладно, - сказал я. – Я никто и звать меня никак. Но – заказ? Государственный заказ? У вас же есть запрос на оборудование? Проверьте.

- Запрос есть, - уныло согласился клерк. – Только это ничего не меняет. Я всё равно не имею права принять его у вас.

- Ну и что же делать? – хмуро поинтересовался я.

Проклятая бюрократия! Которая уже в печёнках у меня сидит! Им, понимаешь, привезли то, в чём они остро нуждаются… бесплатно привезли, между прочим! А эти идиоты вместо того, чтобы с благодарностью принять груз, начинают выделываться. Им, понимаешь, нужно соблюсти все треклятые формальности!

Наверное, я мог с чистой совестью вернуться на Черизу, увозя с собой ценный груз. Наверное, мне следовало именно так и поступить. Но моё добросердечие, моё проклятое добросердечие…

Сидящий передо мной клерк был ужасно расстроен, уши его печально обвисли. Он был молод, моложе меня; на лацкане его делового костюма блестел значок Содружества. Он явно был из породы бунтарей, пассионарий, изо всех сил стремящийся к прогрессу. И бюрократические препоны бесили его не меньше, чем меня.

- Так что же мы будем делать? – снова спросил я. – Я не могу сидеть на вашей планете вечно, в ожидании, пока вы обновите свои системы.

Клерк вскинул голову, расправил плечи. В его единственном глазу горела решимость.

- Я отправлю запрос! – с отчаянной храбростью человека, которому нечего терять, воскликнул он. – Сам, лично! Вот прямо сейчас! И через неделю мы всё уладим!

- Через неделю? – недовольно сказал я.

- Ну, или через десять дней.

- Почему так долго? – удивился я. – У вас что, гиперсвязи нет? У вас что, почту почтальоны развозят?

Оказалось – да! Оказалось, по каким-то непонятным для меня причинам, Зугда была лишена гиперсвязи. Всякого рода запросы, отчёты и просто письма они отправляли радиосвязью на ближайшую станцию Содружества. А оттуда, со станции, вся эта бюрократическая муть отправлялась дальше. Уже обычным путём, через гиперсвязь. Ответы зугдийцы получали точно так же.

До станции и обратно радиолуч шёл около трёх дней, и примерно столько же надо было ждать своей очереди на отправку сообщения. Плюс всякие бюрократические затеи, на которые так богаты отсталые миры.

- Это же совсем недолго, - горячо убеждал меня клерк. – Вы же подождёте, правда? Заодно отдохнёте, развлечётесь. Знаете, какие у нас музеи? А театры? Этноярмарки, наконец?

У нас с клерком было разное представление о том, что такое развлечение, но я согласился. Этноярмарки – это интересно. Там, если повезёт, можно за копейки приобрести что-нибудь ценное. Я, конечно, не большой специалист по различным культурам, но в драгоценных камнях и прочей ювелирке разбираюсь. Да и не хотелось мне тащить груз назад, ведь мне за это не заплатят.

Клерк просиял и бросился жать мне руку.

- Вы – великий человек, Джим Смит, - твердил он, с обожанием глядя на меня. – Зугда в долгу перед вами.

Я не стал этого отрицать. Приятно, чёрт возьми, чувствовать себя благодетелем целой расы. Особенно, если тебе это ничего не стоит.

-3-

Этого зугдийца я встретил на пятый день своего пребывания на планете. Я как раз шёл в ресторанчик, где собирался поужинать, а он плёлся мне навстречу. Уши его с многочисленными тонкими щупальцами уныло свисали, в глазу невыплаканной слезой блестела тоска. Зугдиец шёл, не разбирая дороги и налетел на меня. Отступил на шаг, бормоча извинения, взглянул…

Лицо его озарилось такой радостью, будто я был его родным, горячо любимым сыном, утраченным во младенчестве и внезапно обретённым вновь. Уши взметнулись парусами, затрепетали отростки.

- Инопланетник! – восторженно выдохнул он, с обожанием глядя на меня. Как мне показалось, он с трудом удерживался от того, чтобы заключить меня в объятия.

- Да, - с достоинством сказал я, незаметно прикидывая пути к бегству. Мало ли что на уме у этого аборигена!

Я не понимал его радости. Инопланетники на Зугде не редкость. И милые моему сердцу мохнатые черизийцы, и долговязые серокожие лурды, и двоякодышащие офийцы, к которым я испытывал вполне понятную неприязнь. Этих ушлых инсектоидов на Зугде было больше всего – знали, гады чешуйчатые, где можно поживиться.

Правда, все эти инопланетники редко разгуливали по улицам просто так. Дипломаты, консулы, послы и представители деловых кругов, они в основном передвигались на личном транспорте, не контактируя с местным населением. И только я шёл пешком, как турист, никуда не торопясь.

Может, в этом всё дело? Может, этот зугдиец всю жизнь мечтал перекинуться парой слов с представителем другой расы, и вот его мечта сбылась…

- Дорогой вы мой! Драгоценнейший! Какая удача! Какая неслыханная удача! – ликовал абориген, пожирая меня глазом. – Вы – мой спаситель! Вы ведь не откажете мне, правда же? Нет-нет, я и слушать ничего не хочу!

- В чем дело? – нервно спросил я, уже откровенно озираясь. Многочисленные прохожие с любопытством поглядывали на нас, кое-кто добродушно улыбался, и никто не спешил вязать опасного психа. – Кто вы такой?

Зугдиец звонко хлопнул себя ушами по лбу.

- Непростительная оплошность! Нижайше прошу меня извинить! – Он отступил на шаг, склонил голову в церемонном поклоне; уши его исполнили изящный пируэт и застыли врастопырку. – Позвольте представиться – Бирим Биримбуш, церемонимейстер барона Павака Четвёртого, обладателя Ордена Золотой Серьги.

- Джим, - поколебавшись, представился в ответ я. – Джим Смит, землянин, гражданин Черизы. Обладатель… э-э-э… обладатель медали «Достоинство» III степени.

Это я молодец, похвалил я сам себя. Вовремя вспомнил о единственной награде, полученной мной от орнитоподов («Кто сказал «папа»). Это придаст нам солидности и поставит вровень с бароном. Ну, почти вровень.

- Позвольте пригласить вас на ужин, сударь Джим Смит, - в голосе Биримбуша звучала мольба. – Здесь неподалёку есть неплохой ресторанчик. Заказывайте любые блюда, я всё оплачу.

- Ну, что ж. Пожалуй, - милостиво согласился я, и зугдиец, не сдержавшись, все-таки заключил меня в объятия.

«Неплохой ресторанчик» ошеломлял своим великолепием. Сразу было понятно – это заведение не для всех. Меня бы, например, туда не пустили. Меня и собирались не пустить – огромный швейцар у дверей грозно надвинулся на меня, но Биримбуш властно махнул рукой, и швейцар отступил, согнувшись в подобострастном поклоне.

- Добрый вечер, уважаемый сударь Биримбуш, - пробасил он, распахивая перед нами тяжёлые двери. – Приятного отдыха.

Едва мы ступили через порог, к нам подлетел официант, сверкая улыбкой. Или это метрдотель? Вечно я, неотёсанная деревенщина, их путаю.

- Как приятно вас видеть, сударь Биримбуш! – воскликнул он. – Ваш столик ждёт. Вы сегодня с гостем?

- Да, - отрывисто и сухо сказал Биримбуш. – Распорядитесь, чтобы накрыли на двоих. В отдельном кабинете.

Метрдотель (или всё же официант?) исчез, обдав нас лёгким вихрем. А мы не спеша поднялись на второй этаж. Накрытый столик (и когда успели только?) уже ждал нас, сверкая хрусталём, фарфором и серебром. От количества столовых приборов рябило в глазах, и я занервничал. Ну не умею я ими пользоваться! Не разбираюсь я в них! Есть нож? вилка? Ну и всё, этого достаточно. А то напридумывали всякой ерунды – эта вилка для рыбы, эта для фруктов. Тьфу!

К счастью, церемонимейстер барона Павака Четвёртого сам никаких церемоний не соблюдал. Прогнав официантов, он лично ухаживал за мной, наполняя мне тарелки и наливая вино. Разными ножами и вилками он пользовался, не задумываясь и, сдаётся мне, без всякой системы, как попало. Наплевав на правила хорошего тона, я последовал его примеру.

Ужин прошёл, как говорится, в дружеской обстановке. Лёгкое вкусное вино развязало мне язык. Я разливался соловьём, рассказывая истории из своей жизни, а Биримбуш ахал, восхищался или ужасался, в зависимости от ситуации. Он оказался отличным слушателем, и я получал настоящее удовольствие.

Когда с ужином было покончено, когда нам принесли местный аналог кофе, Биримбуш скрутил уши трубочкой, закурил и пристально посмотрел на меня.

- А теперь поговорим о деле, сударь Джим Смит, - сказал он.

Я поперхнулся кофе и отчаянно закашлялся. О деле? О каком ещё деле? Я-то думал, абориген пригласил меня в ресторан, чтобы пообщаться с инопланетником, вот и всё, а он… Ах, хитрец! Ах, ловкач! Усыпил мою бдительность вкусной едой в дорогом ресторане, а сам, оказывается, какие-то планы на мой счёт строит? Ну, ладно, послушаем. Это может быть интересно. Потому что такая прелюдия о многом говорит. Главное, не дать себя объехать на кривой козе. Уж я-то себе цену знаю!

- Слушаю вас, сударь Биримбуш, - подпустив в голос скуку, сказал я и тоже закурил.

- Зугда, как вы знаете, вступила в Галактическое Содружество, - сказал Биримбуш. – Мы идём по пути прогресса и никуда с него не свернём. Но старые традиции в один день не отменишь, правда? На это требуются годы. Десятилетия! Вы согласны, сударь Джим Смит?

Я сделал неопределённое движение рукой и стряхнул пепел на пол – пепельницы на столе не было.

- Конечно, простолюдинам в этом смысле проще, - продолжал Биримбуш. Он рассеянно провёл рукой по столешнице, словно смахивая крошку, и на столе откуда ни возьмись появилась пепельница. Я покраснел и порадовался, что в кабинете царит уютный полумрак. – Но для благородных сословий, для дворян, вековые традиции - это не пустой звук, не дань старине. Это связь времён, понимаете?

- Да, - соврал я, активируя свою пепельницу. Замысловатый рисунок на столе оказался сенсорной панелью со стилизованными символами. Уел меня церемонимейстер, ничего не скажешь. С таким надо ухо востро держать.

- Барон чтит традиции, - сказал Биримбуш, хотя это и без того было понятно. – И я от его имени прошу вас принять участие принять участие в обряде Полного Замещения. Это очень древний красивый обычай.

- И в чём же он заключается? – с подозрением спросил я.

- На три дня вы станете бароном Паваком Четвёртым, а он – сударем Джимом Смитом. Вы обменяетесь именами. Одеждой. Оружием. Вы будете жить в родовом замке барона как хозяин. Будете распоряжаться всем его имуществом по вашему усмотрению.

- Ха! – воскликнул я, не скрывая своей иронии. – Отличная идея! А что, если я переведу все баронские деньги на свой счёт?

- Мы надеемся на вашу порядочность, - смиренно сказал Биримбуш. – Да и зачем вам это, сударь? Вам и без того хорошо заплатят за беспокойство.

И он озвучил сумму, от которой у меня глаза на лоб полезли. На эти деньги мы с Фирочкой и детьми могли полгода жить, ни о чём не беспокоясь. Или, наконец, купить новую яхту – на старой можно сделать только три гиперперехода без переориентации, а это, согласитесь, не слишком удобно. Или…

Но разум взял верх над жадностью.

- Вы серьёзно? – спросил я. – Такие деньги за такую ерунду – поменяться местами с бароном? Не верю! Что-то вы мне не договариваете, любезный Биримбуш! Выкладывайте всё, или я ухожу!

- Ваша проницательность восхищает, сударь Джим Смит. Да, действительно, я умолчал кое о чём. Но не с целью ввести вас в заблуждение, а из-за того, что обряд Замещения известен каждому зугдийцу, широко распространён и не нуждается в дополнительных разъяснениях. Дело в том, что сударь барон проиграл дуэль.

Мне показалось, что я ослышался. Или переводчик забарахлил.

- Погиб на дуэли? – уточнил я.

Биримбуш вытаращил свой глаз. Вид у него был до крайности удивлённый.

- Погиб? Разумеется, нет! Как можно погибнуть на виртуальной дуэли?

Пришла моя очередь таращить глаза. Виртуальная дуэль? Ничего себе! Никогда о таком не слышал. Хотя вру – в шутеры мы все играли, хотя бы в детстве.

- Ф-фух, - выдохнул я. – А я-то уж подумал…

- Вы подумали, что это была настоящая дуэль? О, нет! – Биримбуш был явно шокирован. – Какая дикость! Мы же цивилизованные люди! У нас уже лет семьдесят как отменены дуэли… настоящие дуэли, я имею в виду, на шпагах или на пистолетах. Сударь барон жив и здоров, чего и вам желает от всего сердца. Но проблема в том, что кровь всё-таки должна пролиться. По-настоящему.

- Моя? – хмуро поинтересовался я. В воздухе отчётливо запахло шизофренией, и мне это не нравилось.

Биримбуш просиял:

- Приятно иметь дело с умным человеком! Разумеется, это будет ваша кровь, сударь Джим Смит! Так вы согласны?

Я промокнул губы салфеткой и бросил её на стол. Я встал.

- Идите к чёрту, - любезно ответил я и двинулся к выходу. – И вы, и ваш полоумный барон.

Биримбуш вскочил и бросился мне наперерез. Не раздумывая, я врезал ему хуком справа… хотел врезать, но промахнулся и чуть не упал. Потому что в этот же самый миг церемонимейстер рухнул передо мной на колени, растопырив руки и уши. Из единственного глаза градом катились слёзы.

- Умоляю! – душераздирающе завопил он, хватая меня за штанину. – Выслушайте меня!

На пороге кабинета бесшумно возник офиец, мгновенно оценил обстановку и принял боевую стойку.

В обитаемой части Галактики, пожалуй, не найдётся уголка, где бы вы не встретили офийцев. Многочисленные, как муравьи, и такие же деловито-хлопотливые, они были везде. Те, кто поумнее, обстряпывали свои тёмные делишки. Остальные подавались в наёмники: протопехотные войска, надзиратели в тюрьмах для особо опасных преступников, телохранители. Они были практически неуязвимы - их хитиновый панцирь соперничал прочностью с металлопластом и легко выдерживал нож, пулю и даже лазер средней мощности. У них было два мозга – один в бронированной головогруди, другой в такой же бронированной тазовой области, и оба эти мозга соединялись позвоночником, смахивающим на стальную гибкую трубу. Шипастые конечности выворачивались в суставах на триста шестьдесят градусов, и их было практически невозможно оторвать. Но даже если такое случалось, конечности регенерировали с бешеной скоростью, и уже через несколько дней раненый офиец снова был в строю. А ещё офийцы были умелыми и беспощадными бойцами, действующими с хладнокровьем насекомого.

Трясясь от злости, я отступил. Чтобы я, ещё раз, хотя бы когда-нибудь, оказался без оружия!.. Не бывать этому! Джим, мальчик мой, ты всё понял?

- Ладно, - процедил я. – Валяйте. Послушаю ваш бред.

Я вернулся к столу, налил себе вина и залпом выпил. Биримбуш не пошевелился.

- Встаньте, чёрт вас возьми, - свирепо сказал я.

- Не встану, - твёрдо сказал церемонимейстер, с собачьей преданностью глядя на меня снизу вверх. – Лучше умереть на коленях, чем испытать гнев барона.

Я пожал плечами. Ну что прикажете делать с дураком? Только выслушать.

-4-

Умирать никому не хочется, даже если ты отстаиваешь свою честь. Гораздо лучше поразить врага и остаться при этом в живых. Но дуэли в этом смысле – увы! – непредсказуемы, особенно среди равных по силе и опыту противников. Ты убьёшь? Тебя убьют? На чьей стороне окажется удача? Игра в кости со смертью – вот что такое дуэль. И, понятное дело, это многим не нравилось.

Уже доподлинно неизвестно, кто придумал хитроумный обряд Полного Замещения, всё-таки полторы сотни лет прошло, но эту идею с восторгом приняли все благородные сословия Зугды. Нет, были среди них замшелые ретрограды, презирающие подобные кунштюки; они готовы были убивать и умирать по старинке, как убивали и умирали их предки. Но большинство дворян дружно бросились на поиски бедолаг, которые должны были умереть вместо проигравших. И нашли, что интересно! Желающих было не то, чтобы валом, но и немало.

Приговорённые к смертной казни. Безнадёжно больные. Зажившиеся на белом свете глубокие старики. Разочаровавшаяся в жизни золотая молодежь. Разумеется, сами они не сражались – большинство бедолаг даже не знали, с какого конца держать шпагу. Сражались по-прежнему благородные господа, но характер дуэлей кардинально изменился. Дуэлянты стали куда осторожнее и осмотрительнее. Они бились тупыми шпагами или использовали специальные наконечники. В моду вошли бамбуковые копии фамильного холодного оружия. От огнестрельного оружия отказались вовсе – слишком опасно. К тому же, частенько у дуэлянтов дрожали руки с похмелья.

Убивать оппонента больше не требовалось. А требовалось обозначить смертельные разящие удары: сердце, глаза, горло – за этим тщательно следили секунданты. Проигравший без возражений принимал своё поражение и торжественно обменивался именем с простолюдином, предназначенным в жертву. После чего победитель убивал простолюдина, стараясь воспроизвести свой удар, принёсший ему победу. И все были довольны, включая жертву дуэли. Потому что за смерть платили, и довольно щедро – семье убитого. А если кто-то из бедолаг выживал (случалось и такое), его лечили за счёт проигравшего дворянина.

Так продолжалось до тех пор, пока первые корабли Содружества не высадились на Зугде. Облагораживающее влияние прогресса частым гребнем прошлось по планете – дуэли были категорически запрещены, а за убийство простолюдина теперь грозило серьёзное наказание: штраф и тюремное заключение сроком аж до десяти лет! И никаких исключений, никогда и ни для кого!

Но традиции – о, эти вековые традиции предков! – оказались сильнее страха перед наказанием. Дуэли продолжались, и люди продолжали погибать, только теперь это делалось в большой тайне. Старшие братья по разуму, которых это безобразие категорически не устраивало, почесали в затылках и предложили выход – интерактивные дуэли. Недорого, увлекательно и совершенно безопасно. А, главное, драться можно было в полную молодецкую силушку, не боясь убить или быть убитым. Красота, одним словом!

Зугдийское дворянство с восторгом окунулось в новую игру. Облачённые в виртуальные доспехи, вооружённые виртуальным оружием, они по десять раз на дню слали вызовы на дуэли и азартно лупили друг дружку. Фразочки типа «После того, как я вчера умер…», брошенные походя, небрежным тоном, уже никого не удивляли. Богатые дворяне тратили уйму денег на прокачку скиллов, бедные желчно завидовали, а простолюдины, лишённые дополнительного приработка, ворчали и грозили бунтом.

- Ерунда, - сказал я. – Не верю! Их перестали убивать, а они этим недовольны? Что за чушь?

- Традиция, - тяжело вздохнул Биримбуш. – И деньги… неплохие деньги для любого бедняка. К тому же считается, что простолюдин, убитый на благородной дуэли, отправляется прямиком в рай. Суеверие, конечно, но вы же знаете, сударь, насколько они живучи.

Биримбуш уже не стоял на коленях. Он сидел за столом, пил вино, а уши его то сворачивались в трубочку, то разворачивались. Зрелище было неприятное и завораживающее одновременно.

Сволочной офиец-охранник скрылся за дверью, но я не сомневался, что далеко он не ушёл.

Я как-то так увлёкся непростой истории Зугды в изложении церемонимейстера барона Павака Четвёртого, что напрочь позабыл – она касается и меня лично! Потому что именно мне предложили стать заместительной жертвой. Именно моя кровь должна пролиться! И как только я вспомнил об этом, я весь подобрался.

- Хорошо, что это всё уже в прошлом, - осторожно заметил я, косясь на дверь, за который скрывался офиец. – И ваше общество, сударь Биримбуш, ваше прогрессивное высокогуманное общество навсегда избавлено от тьмы суеверий.

- О, да! – с энтузиазмом воскликнул Биримбуш. И добавил непоследовательно: - Но кровь должна пролиться! Символически, чисто символически! – поспешно воскликнул он, глядя на мою перекошенную от удивления физиономию. – Абсолютно ничего опасного! Лёгкий укол кинжалом вот сюда, - он ткнул пальцем себе в грудь. – Малюсенькая капелька крови. И всё! Все довольны!

- Гм, - с сомнением сказал я и почесал в затылке. – Звучит достаточно невинно. Но в чём тут подвох? Погодите! – вскричал я, осенённый внезапной мыслью. – Но зачем вам я? Я, инопланетник Джим Смит? Когда вы можете воспользоваться услугами любого зугдийца? Или что, это тоже такая традиция?

- Скорее прогресс, - тяжело вздохнул Биримбуш. – Знаете, как у нас говорят: многие знания – многие печали.

- Ну? – с подозрением сказал я. – У нас тоже так говорят. Ну и что? На что вы, чёрт побери, намекаете?

- Согласно дуэльному кодексу, заместительной жертвой, как вы изящно выразились, не может стать человек, связанный родственными узами с проигравшим дуэлянтом, - объяснил Биримбуш. – Это повлечёт за собой кровную месть и прочие неприятные осложнения. Даже если эта жертва – незаконнорожденный дальний родственник проигравшего. Понимаете?

- Понимаю, - нетерпеливо сказал я. – И что? В чём проблема? Слетайте в другую страну… на другой континент, в конце концов! И найдите там подходящую кандидатуру. Не хотите же вы сказать, что предки вашего хозяина расплодились настолько, что заселили всю Зугду? Простите, я в это не поверю.

Биримбуш чуть не плакал.

- Увы! – рыдающим голосом воскликнул он. – Увы, сударь Джим Смит! Последние данные науки неопровержимо свидетельствуют, что мы, зугдийцы, произошли от единой праматери. И генетически являемся друг другу родственниками!

Я открыл было рот для язвительного ответа, но вспомнил о земной митохондриальной Еве и прикусил язык.

- Да, ситуация, - с сочувствием пробормотал я. – Наука, это сильно. С ней не поспоришь.

- Вы – наша последняя надежда! – объявил Биримбуш. – Вы – чистокровный инопланетник, представитель другой расы разумных существ. И, в то же время, - гуманоид, в отличие от офийцев, например. Вы даже похожи на нас. Вы подходите как нельзя лучше! О! – в страшном волнении вскричал Биримбуш, заламывая руки мелодраматическим жестом оперного певца. – Соглашайтесь, умоляю вас! Иначе мой хозяин не вынесет позора. Он просто будет вынужден покончить с собой. И слёзы его вдовы и осиротевших детей будут целиком и полностью на вашей совести, сударь Джим Смит!

И зугдиец, заливаясь слезами, снова бухнулся передо мной на колени.

- А что, если земляне и зугдийцы тоже являются генетической роднёй? – сказал я. – Сами же говорили – мы похожи.

Биримбуш подумал, высморкался и объявил, что пока науке это неизвестно. А раз так, то это всего лишь смелая гипотеза, которой можно пренебречь.

Всё это было настолько нелепо, настолько абсурдно, что просто не могло не быть правдой! Никакой, даже самый изощрённый мозг, не в силах выдумать подобное.

- Деньги, - шепнул Биримбуш, уловив мои колебания. – Хорошие деньги за три капельки крови!

- Почему – за три? – не понял я.

- Барон Павак проиграл три дуэли своему другу барону Лалуку, - объяснил Биримбуш. – Хватило бы и одной, но как случилось, так случилось. Мой хозяин молод и горяч, это всё объясняет. Барон Лалук старше, но он слишком щепетильно относится к вопросам чести. Одну дуэль он бы моему хозяину простил. Даже две. Но три! Три проигранные дуэли, инициатором которых был мой хозяин! Барон Лалук требует своей законной компенсации, и он не отступится! Он хочет видеть кровь своего врага! – выкрикнул Биримбуш, и я вздрогнул от неожиданности. – Если вы не согласитесь… О, что станет с моим несчастным хозяином и его семьёй? – И в отчаянии он ударил себя ушами по щекам.

- Три капли крови? – задумчиво проговорил я.

- И три дня на правах хозяина в замке барона, - подхватил Биримбуш. – И солидная компенсация за хлопоты. Дайте мне номер вашего счёта, и я тут же переведу вам деньги. Прямо здесь и сейчас! Только соглашайтесь, умоляю!

Я колебался, но слова Биримбуша о стопроцентной предоплате сыграли свою роль.

- И как это всё будет происходить? – буркнул я, сдаваясь.

Биримбуш просиял и с кряхтением поднялся с колен.

- Очень просто! Сначала пройдёт обряд Полного Замещения, после чего вы на три дня станете бароном Паваком Четвёртым, а он вами. Распоряжайтесь, чувствуйте себя, как дома… а я буду рядом, чтобы помочь, подсказать. Уберечь от неловких ошибок, в конце концов. И каждый вечер у нас будет пир – роскошный по любым меркам, уж можете мне поверить! В конце пира барон Лалук нанесёт вам маленькую ранку кинжалом, удовлетворится видом крови, после чего вы будете свободны. Можете отправляться спать, можете остаться и пировать дальше. Надеюсь, печень у вас в порядке? Потому что гостеприимство и щедрость моего хозяина известны очень широко.

- И так три раза? – уточнил я. – Все три дня?

- В общем, да. Конечно, существуют мелкие церемониальные отличия, незначительные детали…

- Какие именно? – с подозрением спросил я. Всем известно, что дьявол кроется в деталях и в строках, написанных мелким шрифтом.

Биримбуш пожал плечами.

- Разные. Ну, например, вы должны будете стать отцом баронским детям. Не пугайтесь! Вы просто подарите им игрушки, они назовут вас папой, вот и всё. Ещё вы должны будете нанести символический удар в руку барону Лалуку – мой хозяин один раз задел его. – Биримбуш с удовлетворением улыбнулся, в голосе его звучала гордость. – Ну и прочее в этом же роде. Не волнуйтесь. Как я уже сказал, я всегда буду рядом и подскажу, что и как надо делать.

В общем, я дал себя уговорить. Мы подписали контракт (вручную! на бумаге!), я получил свой экземпляр и деньги, после чего мы расстались.

- Завтра в десять утра я заеду за вами, - сказал Биримбуш, пожимая мне руку. – И мы отправимся в замок. Обещаю, вы останетесь довольны.

Он ушёл, прихватив своего офийца, а я отправился прямиком в черизийское посольство.

Фира Нунгут, прежде чем стать моей женой, была адвокатом и весьма неплохим адвокатом. По уму, мне надо было бы обсудить с ней мой контракт, но это было невозможно по причине отсутствия на Зугде гиперсвязи. К тому же, я точно знал, что она скажет мне: нет и точка! Поэтому я решил схитрить и отправить ей свой экземпляр дипломатической почтой, приплатив за срочность. Это всяко будет быстрее, чем общедоступный способ связи.

Дежурный администратор, молодой черизиец в форменном кителе, был сама любезность.

- Конечно, - сказал он, отправляя мои бумаги в пластиковую пасть кодировщика. – Всё будет сделано в лучшем виде, не сомневайтесь.

Я заплатил озвученную им сумму (неприлично большую, на мой взгляд!) и, очень довольный, ушёл. Моя совесть была чиста – я сделал всё от меня зависящее, чтобы поставить Фирочку в известность. И в то же время я мог не опасаться категорического запрета с её стороны – к тому времени, когда она получит мой контракт, все мои обязательства по нему будут исполнены.

-5-

Замок барона поражал своей варварской роскошью.

- Времена уже не те, - извиняющимся тоном сказал барон Павак, крепко пожимая мне руку. – Доходы дворянства падают, а чернь уже не хочет служить за еду и кров.

- Экая неблагодарность, - с фальшивым сочувствием откликнулся я.

- И не говорите, уважаемый сударь Джим Смит! Поэтому мне пришлось сильно урезать расходы на содержание поместья. Мои благородные предки, должно быть, в гробах переворачиваются от того, что их потомок погряз в нищете. Стыд и позор на наш древний род!

- Ужасно, - поддакнул я, разглядывая золото, лепнину и гобелены, развешанные по стенам. Один такой гобелен, изображающий юных пастушек, по моим прикидкам стоил годовой зарплаты моего тестя. – Но такова расплата за прогресс.

- О да, прогресс! – Барон удовлетворённо улыбнулся. Он наклонился ко мне, доверительно понизил голос: – Говорят, через год нам разрешат частные космические корабли. Вы – человек опытный, сударь Джим Смит. Могу ли я надеяться, что вы посоветуете мне какую-нибудь модель? О деньгах не думайте, выбирайте самое лучшее! Я хочу утереть нос этому наглецу, барону Лалуку.

- С удовольствием, - сказал я. Умолчав о том, что плохо разбираюсь в том старье, что будет доступно обитателям Зугды.

Просияв, барон от души хлопнул меня по плечу и предложил выпить за прогресс. Я согласился, и церемонимейстер Биримбуш преподнёс нам кубки с вином. Не старьё, как будущий космический корабль барона, а настоящая старина, аутентичный оригинал, из которого пили поколения предков барона. Я с благоговением принял оловянный, потемневший от времени кубок с резьбой, эмалью и драгоценными камнями – знатоки и коллекционеры передрались бы между собой за право владеть этим экземпляром. Держать в руках маленькое состояние было приятно; пить из него – мучение. Я весь облился сладким вином, но барон Павак сделал вид, что ничего не заметил. Ну или для него подобный конфуз был в порядке вещей – на это намекали пятна на баронском камзоле.

А потом был обряд Замещения.

Мы с бароном обменялись одеждой – на глазах восхищённых чад и домочадцев барона Павака Четвёртого. Это было несколько необычно, но чувствовалось, что подобная простота нравов здесь в порядке вещей. Одежда барона оказалась мне чуть великовата, а моя ему – чуть тесновата, но на такие мелочи никто не обратил внимания. Я бы лично предпочёл, чтобы мне достался новый камзол или хотя бы после химчистки, но выбора у меня не было, и я смирился, стараясь не слишком морщиться от запаха чужого пота. Хорошо хоть нижнее бельё у каждого осталось своё.

Мы с бароном обменялись оружием – он отцепил от пояса кинжал в роскошных ножнах и торжественно вручил его мне. У меня же никакого оружия не было, и я, следуя совету Биримбуша, отдал барону свой уником. С большой неохотой, потому что этот широкий щедрый жест лишал меня связи с внешним миром. Барон подвесил мой уником себе на шею и заверил меня, что я смогу им воспользоваться в любой момент, как только захочу. Пришлось этим и удовлетвориться

Потом барон положил руку мне на плечо и назвал меня Паваком. Я сделал тоже самое, назвав его Джимом Смитом. После чего все присутствующие разразились радостными криками и стали обращаться ко мне «сударь барон».

- Обнимите своих сыновей, сударь барон, - торжественно провозгласил Биримбуш, подталкивая ко мне двух мальчишек лет восьми и пяти.

Я обнял их, потрепал по трепещущим от волнения ушам.

- Ты подаришь нам подарки, папочка? – требовательно спросил старший мальчик.

- Обязательно, - благодушно сказал я.

- Поцелуйте свою благородную супругу, господин барон, - ещё более торжественно провозгласил Биримбуш, и ко мне подошла моложавая стройная красавица. Красавица, разумеется, по зугдийским меркам.

Я чувствовал себя неловко под ревнивым взглядом барона, поэтому ограничился тем, что целомудренно чмокнул свою временную супругу в щёчку. Все остались довольны.

Потом барон (или правильно будет сказать – временно бывший барон?) подхватил меня под локоть и увлёк в свой кабинет.

- Осталось последнее, - весело сказал он. – Сейчас вы вступите во владение моим имуществом, и станете не просто бароном Паваком Четвёртым, а очень богатым бароном!

За нами последовал церемонимейстер Биримбуш и офиец-телохранитель, от которого я инстинктивно старался держаться подальше.

Кабинет барона по своим размерам мог сравниться с опен-офисом, в котором трудятся десятка два клерков, и был весь заставлен громоздкой мебелью красного дерева с искусной резьбой и изрядно поблекшей позолотой. Барон подошёл к одному шкафу, с некоторым усилием распахнул дверцы, и я онемел, потрясённый увиденным.

Такого древнего поликома я в жизни своей не видел! И где только ребята из Галактического Содружества раскопали подобную рухлядь? Не иначе, из какого-нибудь музея спёрли.

- А? – чуть не лопаясь от гордости, сказал барон. – Хорош? На всей Зугде только у меня такой, да ещё у маркиза Дирки и короля Фугарина Тринадцатого. Как, впечатляет?

- Впечатляет, - ничуть не покривив душой, согласился я.

Барон впечатал ладонь в помутневший от времени овал идентификатора; поликом натужно закашлялся и неохотно замигал разноцветными огоньками. Наморщив лоб и шевеля губами, барон набрал какую-то команду на треснувшей сенсорной панели. Поликом чихнул и соизволил включить допотопный плоский монитор.

- Вы вышли в местную сеть планеты Зугда, - дребезжащим голосом сообщил он, и барон с облегчением вздохнул. Кажется, он не слишком на это надеялся.

Подчиняясь указаниям барона и его церемонимейстера, я ввёл свой ген-индекс, приложил ладонь к идентификатору, после чего поликом подтвердил мой доступ. С большой неохотой, как мне показалось.

Бывший барон, лишившись своего имущества, жалобно вздохнул Биримбуш выглядел озабоченным.

- Надеюсь, вы будете осмотрительны в своих тратах, сударь барон, - сказал он, обращаясь ко мне. – Помните, что у вас кредиты и долги.

Барон опять вздохнул, прямо-таки душераздирающе. Я хотел отпустить какую-нибудь шутку, чтобы разрядить обстановку, но не успел. Потому что офиец, маячивший всё это время за спиной барона, встал рядом со мной.

- Эт-то что ещё такое? – осведомился я, пытаясь отстраниться от богомола-переростка.

- Телохранитель, - пожал плечами церемонимейстер. – Личный телохранитель барона Павака. Так положено. На три дня он переходит в ваше распоряжение.

- Но я не хочу! – воскликнул я. – Терпеть не могу офийцев!

- Это расизм и ксенофобия, - осуждающе сказал церемонимейстер. – К тому же, телохранитель нанят господином бароном и, в каком-то смысле является его имуществом. А вы только что вступили во владение этим самым имуществом.

Я заскрипел зубами. Я смерил офийца злобным взглядом. Я смирился с телохранителем, как смирился до этого с ношеной и не слишком чистой одеждой. Ладно, мрачно подумал я, это всего лишь на три дня. Потерплю… за такие-то деньги!

- Подарки детям, - напомнил церемонимейстер, и бывший барон с тревогой посмотрел на меня.

Подарки? Отлично! Будут подарочки детишкам, самые лучшие! Уж я-то не поскуплюсь! И плевать на долги и кредиты, с этим пусть барон разбирается… когда снова станет бароном!

Простенький шутер дополненной реальности с пометкой «12+» со всей экипировкой, что к нему прилагалась, стоил маленькое состояние. Это была моя сладкая месть барону за сволочного офийца. А кислая баронская физиономия была мне наградой. Я был доволен.

- Не хотите ли подняться к себе в спальню, сударь барон? – нервно спросил Биримбуш, незаметно оттирая меня от поликома. – Принять ванну, выпить чашечку кофе, отдохнуть с дороги?

- Ванну? – недоверчиво переспросил я. – У вас есть ванна? Да, хочу! Немедленно!

Баром шумно перевёл дух и с облечением улыбнулся.

Биримбуш провёл меня в спальню. Проклятый офиец тащился за мной по пятам, как привязанный. Он даже в спальню за мной вошёл и остановился возле двери, скрестив шипастые руки на бронированной груди. На ругань он не реагировал, и я попытался вытолкать взашей, но это было всё равно, как если бы я взялся выталкивать планету с орбиты. И я отступился. Пусть стоит, чёрт с ним! Буду думать, что это оригинальная местная инсталляция. Или вешалка.

… Я думал, что меня ничем уже нельзя удивить, но ванная комната, примыкающая роскошной спальне, привела меня в восторг. Она была обставлена пусть не самым новейшим, но вполне себе современным оборудованием. Я содрал с себя воняющую потом и вином баронскую одежду и запихнул её в стиралку. А потом погрузился в ванну, в которой мог свободно разлечься средних размеров бегемот. Я блаженствовал и наслаждался жизнью до тех пор, пока стиралка писком не оповестила, что одежда выстирана, высушена и выглажена.

Вытираясь и насвистывая, я вышел из ванной. И испытал небольшой шок – на широченной кровати барона поверх атласного покрывала в соблазнительной позе возлежала жена барона… моя, между прочим, жена! Пусть временно, всего на три дня, но жена. Со всеми, судя по всему, вытекающими последствиями.

- А-а-а, - промямлил я, судорожно прикрывая чресла полотенцем. – Э-э-э… Здравствуйте. Не ожидал вас увидеть.

Чёрт возьми! Я знаю, что законы гостеприимства святы на Зугде, но всему же есть предел! Я, конечно, не чокнутый моралист и уж тем более не ксенофоб, но эта дамочка просто не в моём вкусе! А главное, я женат и очень люблю свою жену! Так я и сказал баронессе.

- Я тоже замужем, - сказала баронесса, оценивающе разглядывая меня. – И тоже очень люблю своего мужа.

Прозвучало это несколько двусмысленно, и я поспешил скрыться в ванной, чтобы одеться. Да и в себя мне надо было прийти, чего уж там греха скрывать. Морально я готовился к тому, чтобы противостоять любовному натиску баронессы, и прикидывал, как бы сделать это поделикатнее, чтобы не обидеть женщину и не сподвигнуть офийца на необдуманные действия по отношению ко мне.

Но всё обошлось – баронесса и не думала ко мне приставать. В спальне мы провели час, и весь этот час разговаривали. Баронесса расспрашивала меня о жизни на других планетах, интересовалась модой, кулинарией и методами воспитания детей. Она была очень мила, деликатна, и я успокоился. Спустя несколько минут мы уже болтали как старые добрые приятели. И даже перешли на «ты». Я стал для неё «пупсиком», а она для меня «Дилиночкой». А потом баронесса встала.

- Пойдём, пупсик, - сказала она. – Стол уже накрыт. Подкрепимся немного, чтобы не умереть с голоду, дожидаясь ужина.

- Как я понимаю, к ужину будет барон… э-э-э… барон…

- Лалук, - подсказала Дилиночка. – Ну, да, а как же без него? Ведь он должен будет тебя убить.

И безмятежно улыбнулась.

-6-

Ужин превзошёл все мои самые смелые ожидания! Горы, буквально горы снеди! И море вина! И толпа зугдийцев, усердно работающих челюстями. Хруст костей, чавканье и жирные вздохи удовлетворения заглушали все другие звуки. Вино лилось рекой, в том числе на скатерть и на одежды. Барон Павак напоминал землепроходческий комбайн, с механической целеустремлённостью пожирая все подряд.

- Присоединяйтесь, - прорычал потный раскрасневшийся Павак. – Не тушуйтесь. Иначе вам ничего не достанется!

Я занял единственный свободный стул – во главе стола. И в замешательстве огляделся – еда исчезала с ужасающей скоростью. Я едва успел ухватить кусок мяса и бокал вина, то благодаря ловкости Биримбуша, сидевшему слева от меня. Справа находилась Дилиночка; она осуждающе косилась на барона и деликатно кушала паровую котлетку.

Когда же все утолили первый голод, когда откинулись на стульях и принялись рыгать и отдуваться, когда слуги унесли опустевшие блюда и начали таскать новые, барон Павак взмахнул рукой, привлекая моё внимание.

- Знакомьтесь, - объявил он слегка заплетающимся языком. – Барон Лалук. Прошу любить и жаловать.

Лалук оказался чуть постарше меня, круглолицый и с заметным пузиком. Общее впечатление добродушного толстяка портил взгляд – пристальный, оценивающий.

- Вы в хорошей форме, - заявил он. – Я рад. Люблю достойных противников.

- А я говорил, - хвастливо заявил Павак. – Я обещал. И сдержал своё обещание!

Барон Лалук кивнул и вернулся к трапезе. А я наклонился к Биримбушу.

- В каком смысле – достойный противник? – спросил я тревожно. – Он что, собирается вызвать меня на дуэль? Драться со мной будет?

- Ну что вы, - успокаивающе сказал церемонимейстер. – Дуэль давно состоялась, итог известен. Так что ешьте-пейте спокойно, вам ничего не угрожает. Ну, потеряете капельку крови… так вам за это заплатили!

- А если я напьюсь допьяна? – продолжал допытываться я. – И не смогу держать в руках шпагу… ну или что там у вас держат в руках на дуэли?

- Да на здоровье! Главное, чтобы вы могли держаться на ногах, этого достаточно. От вас всё равно никаких действий не потребуется.

Я немного успокоился, и остаток ужина прошёл весьма приятно, если не считать дурных манер зугдийцев. Даже баронесса Дилина рыгала без стеснения, хоть и прикрывала рот ладошкой. Что ж, такова, видимо, местная традиция. И я перестал обращать на это внимание.

Когда всё было съедено и выпито, наступил черёд пищи духовной, так сказать. Барон Лалук встал, вытащил шпагу из ножен и подошёл ко мне. Наступила тишина, горящие взоры присутствующих были устремлены на нас. Мне стало неуютно. Я бы с удовольствием дал дёру, но понимал, что так просто сбежать мне не дадут. Да и чёртов офиец торчит за спиной…

- Встаньте, - прошептал Биримбуш, и я повиновался после некоторого колебания.

- Расстегните камзол и рубашку, - прошептал Биримбуш.

Я расстегнул неудобные пуговицы и напрягся, настороженно следя за бароном. Если что – с ноги в челюсть и на прорыв! Барон плотоядно улыбнулся, медленно поднял шпагу; её холодный конец упёрся мне в грудь, и я немного расслабился – из такого положения, без дистанции для выпада, без замаха, просто невозможно нанести серьёзный удар.

- Туше, - сказал Лалук и сделал движение кистью.

Укол вышел неожиданно сильный, я чуть не вскрикнул от неожиданности, но сдержался. Выступила кровь, и присутствующие разразились радостными криками. Барон Павак сиял и раскланивался, прижав руку к сердцу, баронесса хлопала в ладоши, а церемонимейстер Биримбуш улыбался доброй отеческой улыбкой. Барон Лалук достал из кармана белоснежный платок, промокнул мою рану. Поднёс окровавленный платок к носу, прижмурил глаз. Вид у него стал как у конченого маньяка, наслаждающегося запахом жертвы.

- Ну вот и всё, - будничным тоном сказал Бмиримбуш. – Совсем не страшно, правда ведь?

- Правда, - буркнул я. – Я свободен?

- На сегодня – да, - сказал Биримбуш. – Делайте, что хотите, идите, куда хотите… в пределах поместья, разумеется. А лучше оставайтесь с нами – сейчас подадут карты, вино и сигары. Прекрасно проведём время.

Но я отказался и отправился в свою комнату. Компанию мне составил проклятый офиец. Мне было не по себе: то ли от поведения Лалука, то ли от слишком обильного ужина. Ныл желудок… или душа… На всякий случай я достал аптечку, прижал щуп диагностера к предплечью. Пожужжав недолго, аптечка поставила мне диагноз и сделала укол. Стало легче. Зевая, я забрался под одеяло и мгновенно уснул.

Последнее, что я увидел, это офиец, стоящий возле двери.

-7-

Спал я прекрасно и проснулся бодрым, голодным и в отличном настроении. Яркое солнце било в чисто вымытое окно, внизу разносились голоса слуг, накрывавших завтрак. Не обращая внимания на офийца, я вскочил, немного попрыгал, нанося удары ногами и руками, потом отправился в душ.

Внизу меня уже ждали – Павак, Дилина, их дети и Биримбуш. Ни вчерашней толпы, ни Лалука не было, и я испытал облегчение. Не хотелось портить чудесное утро мыслями о том, что мне предстоит вечером.

Завтрак был очень скромным – по меркам барона Павака. Барон страдал похмельем и был всем недоволен, ворчал на жену и придирался к слугам. Позавтракав, я безо всякого сожаления покинул его общество. Мне пришло в голову, что неплохо было бы осмотреть дом – когда я ещё попаду в настоящий замок! А так будет о чём рассказать Фирочке.

- Конечно, - сказал Биримбуш, когда я обратился к нему за разрешением. – Вы здесь хозяин, вы вольны делать всё, что заблагорассудится. Хотите, я буду вас сопровождать?

Я подумал, что экскурсовод мне не помешает и с энтузиазмом согласился.

Замок оказался огромным, и я порядком утомился, изучая его. Мы заглянули в каждый его уголок, в каждую комнату, даже в спальню баронессы – для меня и в самом деле не существовало никаких запретов. Биримбуш развлекал меня занимательными историями из жизни семейства Паваков, и очень скоро я потерял нить повествования, запутавшись в многочисленных баронах, виконтах и маркизах. Ну и бог с ними со всеми.

- А здесь что? – спросил я, толкнув дверь, которая единственная оказалась заперта. А на косяке белел овал идентификатора.

- Здесь? – замялся Биримбуш. – Это… так, вам будет неинтересно. И вообще, лучше туда не входить.

- Почему?

- Личная комната барона Павака, - неохотно сказал Биримбуш. – Никто не может туда войти, кроме него… Пойдёмте дальше, вы ещё не видели нашу сокровищницу! И винный погреб!

Чем больше Биримбуш старался увести меня от этой комнаты Синей Бороды, тем больше мне хотелось туда войти.

- Вы не забыли, сударь Биримбуш, что я и есть барон Павак? По крайней мере ещё два дня!

И я, не задумываясь, приложил ладонь к идентификатору. В недрах двери немедленно что-то щёлкнуло, и она приоткрылась.

- То-то же! – очень довольный, сказал я и вошёл в комнату. Хладнокровный, как все насекомые, офиец шагнул следом, а Биримбуш в нерешительности остановился на пороге.

Это оказалось чем-то вроде домашней церкви – все стены затянуты чёрным крепом, религиозные символы, высокие канделябры со свечами. Посередине мрачного помещения высился постамент из чёрного мрамора, а на нём – я не поверил своим глазам – гроб! Самый настоящий гроб из полированного красного дерева, накрытый тяжёлой крышкой.

- Ничего себе! – воскликнул я. – У вас что, кто-то умер?

- Нет.

- Тогда для чего эта штука здесь? Для кого приготовлена?

- Для барона Павака, - неохотно сказал Биримбуш. – Когда он умрёт, он будет положен в этот гроб, оплакан и кремирован.

Церемонимейстер страшно нервничал, он озирался, вздрагивал от малейшего шума и беспрестанно облизывал губы языком. Он был почти в панике, я сжалился над ним и вышел из гробовой комнаты. Дверь захлопнулась за мной с тихим щелчком. Биримбуш испытал такое облегчение, что даже прослезился.

- Умоляю, - плаксиво твердил он, - умоляю, не говорите ни о чём барону… то есть, я хотел сказать – сударю Джиму Смиту. Он страшен в гневе. Вам-то что, а мне крепко достанется.

- Ладно, - великодушно сказал я. – Это останется между нами.

И, чтобы окончательно успокоить несчастного слугу, предложил ему прогуляться по парку. Биримбуш с радостью ухватился за моё предложение.

Парк был маленьким, неухоженным и не производил никакого впечатления. А вот стены, окружавшие замок – да, производили, и ещё какое! Мощные, высокие, зубчатые, они были сложены из грубо отёсанных громадных камней.

- Национальное достояние Зугды, - похвастался Биримбуш. – Объект внесён в список культурного наследия, как наиболее сохранный и древний.

Ворота оказались под стать стенам. И стражники наотрез отказались их открывать.

- Приказ баронессы, - важно объявил усатый страж, от служебного рвения поставивший уши торчком. – Никто не должен покидать праздник до окончания праздника.

Если бы приказ отдал барон, я бы с лёгкостью отменил его. Но с баронессой не поспоришь. И я повернул назад. Мне было скучно, однообразное баронское гостеприимство начало приедаться, хотелось домой, к жене и детям. Но я терпел, деваться-то мне было некуда.

начало здесь: Дело обрученого оборотня

-6-

Неизвестно, то ли квизор внял совету батюшки Питирима, то ли просто решил сменить тактику, но с матушкой Вельмой разговаривал вежливо, без своего обычного дурного нахрапа. Та ничего скрывать не стала.

Да, задетая несправедливыми словами квизора о своей профессиональной несостоятельности, решила повторно провести обряд распознавания. Да, привлекла к этому посторонних людей, поскольку сама дом покинуть не могла. Да, один из них был несовершеннолетним.

- Но поскольку в прошлом году Квизорский Департамент уже привлекал Василия Лукина к своей операции, я сочла возможным последовать примеру ваших коллег. Тем более, что мальчику ничего, абсолютно ничего не грозило.

- Но любой колдовской обряд так или иначе отзывается…

- Он был моими глазами, - перебила квизора матушка Вельма. – Или, если угодно, моей подзорной трубой. Что испытывает подзорная труба, когда через неё смотрят на что-нибудь? Грозит ли ей опасность?

Квизор хмыкнул.

- И что же вы увидели через… гм… свою подзорную трубу? И каким образом, если использовать вашу аналогию, её настроили?

Матушка Вельма открыла ящик письменного стола, достала запечатанный конверт, протянула его квизору.

- Это мой отчёт. Самый полный, хочу вас заверить. Вкратце же могу сказать вот что. Я взяла за основу всем известный обряд распознавания и усилила его заговором глубокого проникновения. Кроме того, я поставила фильтр на эманации скорби – чувства людей, хоронящих своего дорогого человека, очень долго сохраняются на месте упокоения и искажают истинную картину. Ну и ещё кое-что по мелочи использовала. В общем, коктейль получился интересным. Я бы сказала, пикантным и в меру острым.

- Пикантным и в меру острым, - повторил квизор. – Интересное сравнение. Да вы поэт, как я посмотрю! И каков же результат?

Вместо ответа матушка Вельма вынула из волос заколку с крохотным красным камешком, протянула её квизору. Тот взял заколку, сжал в кулаке, взор его затуманился, а рот приоткрылся, как у деревенского дурачка. Смотреть на это было неприятно, но ведьма смотрела. Внезапно глаза квизора широко открылись, он с шумом втянул воздух.

- Ничего себе! – воскликнул он, вглядываясь во что-то, видимое лишь ему одному. – Обрученый оборотень? Не может быть! Первый раз вижу такое!

- Я тоже, - сказала матушка Вельма. – Героический поступок, не правда ли?

- А это не может быть ошибкой? – спросил квизор.

Голос его прозвучал как-то жалобно, и на секунду ведьме стало его жалко. Бедняга! Он так хорошо всё придумал, выстроил свою версию, подогнал под неё факты… а теперь всё рушилось из-за одной упрямой бабы. Которая наплевала на авторитет Департамента; которая не побоялась нарушить прямой приказ квизора; которая близко к сердцу приняла беду несчастной девочки и встала на её защиту.

- Не думаю, - сказала матушка Вельма. – Ну вы же сами всё видели. Как это ещё можно трактовать? А факты подделать я не могу, не в моих это силах. Вода мокрая, огонь горячий, камень твёрдый. Оборотень обрученый.

- Камень можно и расплавить, - буркнул квизор.

Он быстро приходил в себя.

- Конечно, я всё еще раз проверю, - заявил он. – В связи с вновь открывшимися обстоятельствами. Но, думаю, ваша версия подтвердится, госпожа Вельма.

- Матушка Вельма, - поправила его ведьма, и квизор нехорошо прищурился.

- Пока еще матушка, - многозначительно произнёс он. – Пока! Но всё может измениться после моего рапорта. Как? Скажите мне, как можно было проморгать обручение оборотня? Это ведь под самым вашим носом творилось! И вы этого не знали? Вы, ведьма, – и ничего не почувствовали?

Матушка Вельма улыбнулась, и таким холодом повеяло от этой её улыбки, что стекла в окнах мгновенно покрылись тонким слоем изморози.

- Вы правильно заметили, господин старший квизор, я – ведьма. И оборотнями не занимаюсь. Моё дело – люди. Их болезни: душевные и физические. Их судьбы, которые иногда можно править. Но вот как один старший квизор мог спутать след оборотня с остаточными поствитальными эманациями насильственной смерти, это для меня загадка. Насколько я знаю, именно квизоры занимаются оборотнями, останцами, упырями и прочими нечеловеческими сущностями. Это ваше дело, ваш хлеб. Вас же этому учили, правда?.. Всё это я отразила в своём отчёте, - сказала матушка Вельма, указывая на конверт, который квизор нервно крутил в руках. – Вы приобщите его к делу, и пусть уже ваше начальство решает, как мне назваться – матушкой или госпожой. Одно могу сказать, Конвент в стороне не останется. Конвент очень не любит, когда его честных служителей огульно обвиняют всякие недоучки... Думаю, дело выйдет громким, - с усмешкой добавила она. – Полагаю… да что там – я уверена! – что им заинтересуются даже столичные репортёры. Ещё бы, такая сенсация! Так и вижу газетные заголовки «Ведьма против квизора», «Битва столетия», «Ошибка квизора Сильвестрова». Нас с вами наизнанку вывернут, господин старший квизор, всё наше грязное бельё перетрясут. Вы к этому готовы? Я – да.

Квизор Сильвестров смотрел на конверт с таким видом, будто безобидный ужик в его руках вдруг превратился в гремучую змею.

- Э-э-э, - промямлил он, вытирая вспотевший лоб. – Н-н-ну… А если мы с вами договоримся?

- О чём? – удивилась матушка Вельма.

- Я, скажем так, закрываю глаза на мелкие недочёты в вашей работе, а вы… а вы отвечаете любезностью на любезность и переписываете свой отчёт.

- Вы предлагаете мне соврать? – ещё больше удивилась ведьма. – Вот уж не ожидала.

Квизор всплеснул руками и так замотал головой, что хрустнули шейные позвонки.

- Да ни Боже мой! – горячо заговорил он. – Как вы могли такое подумать! Врать… фу, вот ещё! Мне нужна правда, одна только правда и ничего, кроме правды. Но ведь и правду можно подать по-разному. Вы со мной согласны, матушка Вельма? Правильно составленный отчёт это, знаете ли… - он пошевелил пальцами, подыскивая слово. – Оружие! Да, именно так – оружие! Но им надо уметь пользоваться. Я – умею. Я сделаю из этого дела конфетку. И что-то подсказывает мне, что одна очень уважаемая, очень достойная ведьма скоро получит очередную благодарность от Конвента… и, очень может быть, даже повышение! Субъектного волка не обещаю, не ваш пока уровень, но кот… чёрный кот, пушистый, с жёлтыми глазами… почему бы и нет? Соглашайтесь, матушка Вельма! Это будет хорошая, честная сделка.

- Лесть, - задумчиво проговорила матушка Вельма. – Подкуп. А перед этим шантаж и запугивание… Вы не очень умны, уж простите меня за откровенность, и плохо разбираетесь в людях.

- Я спешил, - пробормотал квизор, отводя глаза. – В этом всё дело. Мне показалось, что здесь всё очевидно. И потом, кто бы мог подумать, что в вашей ды… э-э-э… в вашем маленьком уютном городке может произойти что-то интересное?

- Ну да, - насмешливо улыбнулась ведьма. – Всё самое интересное происходит в столицах. А у нас так, копошение червей во прахе… А знаете что, господин Сильвестров? Я согласна. Я перепишу отчёт, но при одном условии.

- Да! – с восторгом вскричал старший квизор, который только что получил столь нелестную характеристику от обычной деревенской ведьмы. – Всё, что угодно! Всё, что в моих силах!

- Вы закончите это дело и навсегда оставите службу в Квизорском Департаменте. Ну зачем она вам? Вы же её не любите, она вам в тягость. А ведь вы ещё не старый человек. Вы вполне можете жениться на богатой вдове и жить припеваючи. Подумайте, как это будет славно – проводить зиму в своём поместье, а в сезон выезжать за границу, на курорты.

- Соблазнительно, - проворчал квизор. – Чертовски соблазнительно, признаюсь откровенно. Только вот беда – нет у меня на примете богатой вдовы.

- Есть, - сказала ведьма, пристально глядя на квизора. – Я же вижу, что есть.

- Но она же старая! – страдальчески воскликнул квизор. – И страшная, как смертный грех. Вы знаете, какой у неё нос? Орлиный клюв, а не нос!

- Она из древнего княжеского рода Джандиери. Какой у неё ещё может быть нос? А насчёт «старая»… Она на три года моложе вас! Вам ли привередничать, господин Сильвестров? С вашими-то долгами и съемной квартиркой? Соглашайтесь, господин квизор! Это будет хорошая, честная сделка.

Квизор вдруг улыбнулся. Просто улыбнулся, без всяких скрытых смыслов. И сразу стал проще и человечнее.

- Ведьма, - с удовольствием объявил он. – Настоящая! Далеко пойдёте, матушка Вельма – я хоть и плохо разбираюсь в людях, но это даже мне понятно. А знаете что? Я согласен! Вот где она у меня, эта служба, - он чиркнул ребром ладони по горлу. – Надоело лямку тянуть, свободы хочется. Только вот насчёт вдовы… Вы гарантируете? То есть, я хотел сказать…

- Она терпеть не может, когда её называют «Томочка», - утомлённо сказала матушка Вельма. - И не любит срезанные цветы. Остальное ваше дело.

- Я буду обращаться к ней «Тамара Автандиловна», - торжественно сказал квизор. – И подарю ей тую. Или розовый куст.

Он разрумянился, глаза его блестели, мысленно он был уже там, в своём блистающем будущем – с поместьем, конными выездами и всем прочими, что прилагается к богатой жизни.

- Я сейчас быстренько сгоняю на кладбище, - объявил он. – Взгляну ещё разок, что там да как, подправлю свой отчёт. Уверен, что версия с оборотнем устроит всех. Но каков наглец, а? Нашёл, понимаешь, место, где обручаться! Ничего святого у них нет, ничего! Да, матушка Вельма, и вы тоже не тяните со своим отчётом. Хочется поскорее со всем покончить, ко всеобщему удовлетворению.

Матушка Вельма еле держалась на ногах. То, что она сейчас сделала, можно было без преувеличения назвать подвигом. Обычно процедура «узнай то, не знаю что» требует тщательной подготовки и времени. Матушка Вельма провела её сходу, буквально на коленке – через квизора Сильвестрова дотянулась до Тамары Джандиери, получила личную информацию и озвучила её. Это отняло у неё почти все силы, но дело того стоило – квизору стало не до нас, ему загорелось жениться на богатой вдове, причём как можно скорей.

Молча матушка Вельма достала из стола второй запечатанный конверт, протянула его квизору. Выпятив губу, господин Сильвестров некоторое время сравнивал конверты. Первый был заметно толще, и квизор кивнул. С довольным видом он сунул второй конверт в карман мундира, а первый кинул в печку и поджёг. Он смотрел, как горит бумага и помешивал огонь кочергой. Когда от отчёта осталась лишь зола, квизор тщательно перемешал её, прошептал какое-то заклинание, зола вспыхнула зелёным и спеклась в небольшой камешек. Он выгреб горячий камешек и принялся дуть и перекидывать его с ладони на ладонь, чтобы быстрее остудить. Когда же тот остыл, сунул его за пазуху.

- Ну, вот и всё, - весело сказал господин Сильвестров. – Теперь ваши записи нипочём не восстановить. А в вас я уверен, матушка Вельма, вы очень разумная женщина. Ну, пожелайте мне удачи, и я пойду!

- Пошёл к чёрту, - устало откликнулась ведьма, и почти уже бывший квизор просиял.

На кладбище квизор пробыл совсем недолго – так, во всяком случае, утверждал урядник Подкопаев. Осмотрел и обнюхал могилу Григория Чубарова, побегал вокруг, нашёл какой-то драный лоскут на ограде и уничтожил его. А потом во всеуслышанье объявил, что никакой порчи на смерть не было, что Григорий помер своей смертью, от пьянства. А что он сперва ошибся, так с кем не бывает.

- Всему виной оборотни, - важно сказал он. – Которые совершали свои богопротивные противоестественные обряды на могиле. Эти эманации смазали всю картину, но я её восстановил, за что честь мне и хвала. Я снимаю все обвинения с Русланы Алексеевны Евсеевой, освобождаю её из-под стражи и желаю ей счастья в личной жизни. С чем вас всех и поздравляю.

После чего вскочил в казённую карету и, улыбаясь от уха до уха, укатил в Святогорск. Даже на обед не остался.

-7-

Всё это случилось, пока я отсыпался после кладбища. И очень мне было досадно, что я проспал такие события. Да, наши кумушки обо всём мне доложили, когда я снова явился в лавку, но это же всё не то! Да и много ли они могли знать? Там слухи, здесь сплетни. Что-то приврали, что-то напридумывали, навели тень на плетень. А мне хотелось знать всё в точности, в деталях. И очень я обижался на батюшку Питирима, который ни словечком мне не обмолвился.

И матушка Вельма тоже хороша! Я, понимаешь, жизнью рисковал, в могиле тонул, и как бы так и надо. Даже спасибо не сказала, приснилась один разочек и всё!

Ну и ладно, не очень-то и хотелось. Сам своим умом до всего дойду, все ваши загадки разгадаю! Но вы уж после этого ко мне не обращайтесь! Хоть в ножки кланяйтесь – помоги, мол, Василёк. Нет, скажу я, сами управляйтесь, а мне некогда.

Через два дня я получил от священника приглашение на чай. И, разумеется, пошёл. Точнее, побежал Выпросив у матушки бутылочку его любимой вишнёвой наливки. Матушка сперва не хотела давать, она всё ещё не простила батюшку Питирима за то, что он втянул меня в свои «тёмные делишки». Но я её уговорил. Ведь всё же кончилось хорошо, правда? И Русланка с Павлом теперь смогут обвенчаться.

Упоминание о Русланке смягчило сердце моей матушки. Она даже заставила меня надеть новую рубаху и смазала мои сапоги салом, так что к священнику я припёрся жених женихом. Только картуза с цветком не хватало, да модных полосатых штанов.

Батюшка Питирим встретил меня с радостью и тут же извинился, что так долго держал меня в неведении.

- Надо было убедиться, что квизор Сильвестров не оставил после себя прослушки. Матушка Вельма очень старалась, но раньше чем за два дня управиться не смогла. Зато теперь, Василий, мы можем говорить свободно и ничего не опасаясь.

Он провёл меня в крошечную кухоньку, где у плиты хлопотала матушка Вельма, заваривая чай. Выглядела она такой измученной, что мне немедленно стало стыдно за все свои недостойные мысли. Это я в лавке отсиживался, мамины пироги трескал да сплетни кумушек слушал. А ведьма в это время подчищала «хвосты». Нудное это было занятие, всё равно, как крупу перебирать – скучно, в глазах рябит, пальцы болят, а надо. Никуда не денешься.

Меня усадили во главе стола. Налили мне самую большую чашку чая. Отрезали самый большой кусок праздничной многослойной кулебяки. И всё-всё рассказали, без утайки. Я слушал, отвесив челюсть, и наворачивал кулебяку. Не знаю, как я совместил эти два взаимоисключающих процесса. Наверное, время от времени я всё-таки челюсть подбирал.

Особенно меня впечатлило объяснение того, что именно я увидел внутри могилы Григория Чубарова.

- Ну надо же! – с восторгом сказал я. – Обручённый оборотень!

Судя по словам матушки Вельмы, явление это было настолько редкое, что в исторических летописях упоминалось раз десять, не больше. И я сподобился увидеть это воочию? Что ж, мне есть, чем гордиться!

- Не обручённый, - поправила меня матушка Вельма. – Обрученый. – И выделила голосом ударение на букву «У».

- Какая разница, - буркнул я.

Ну, да, мы университетов не кончали. С нас и школы хватит. И не надо вам, образованным, тыкать меня носом в мою малограмотность! Говорю так, как все у нас в городе говорят.

- Большая, - сказала матушка Вельма, подкладывая мне ещё кулебяки. – Обручённый, так говорят о человеке, готовящегося вступить в брак. Ну чтобы идти рука об руку со своей избранницей… со своим избранником. А обрученый – это оборотень, который решил усмирить свою звериную сущность. По каким-то причинам он больше не хочет перекидываться, вот и надевает на себя семь обручей, один за одним.

- Тоже, как мне кажется, однокоренное слово, - вставил батюшка Питирим, но матушка Вельма отмахнулась.

- Не знаю, я не филолог. Так вот, Василёк, у нас в округе завёлся такой оборотень. Почему для своего обряда он выбрал могилу Григория, я не знаю. Но факт остаётся фактом – ты своими глазами увидел обручение оборотня. Понял?

- Шесть, - сказал я.

- Что? – удивилась матушка Вельма.

- Шесть обручей, - сказал я. – Не семь, а шесть. Этот ваш оборотень седьмой обруч порвал, я сам видел. И закричал – прочь, дрянь такая… ну или что-то в этом роде. А вы что же, матушка Вельма, не видели? Не слышали?

Ведьма покачала головой.

- Как-то внимания не обратила. Да и не до того мне было, чтобы обручи считать.

Батюшка Питирим вдруг захихикал.

- Ах, негодяй, - с восхищением сказал он. – Ах, хитроумная бестия. Это же он себе лазейку оставил! Надень он все семь обручей, обратного пути уже не будет. А так, с шестью, ещё есть шанс вернуть всё назад. Да - долго, да - трудно, но в принципе возможно. Но всё равно – герой. И достоин уважения. Ради того, чтобы стать человеком, на такие муки себя обрек.

- Почему – на муки? – спросил я.

- Для оборотней их звериная сущность так же естественна, как и человеческая, - объяснил батюшка Питирим. – Больше того, перекидываться для них жизненно необходимо, без этого они болеют и хиреют. Какое-то время они могут сдерживать свои инстинкты, но напряжение растёт с каждым днём и причиняет им физические страдания. Не знаю, на каком примере это тебе объяснить…

- Это вроде как когда живот крутит, а нужника поблизости нет? – вставил я.

- Ну… в принципе, да. Похоже. Очень похоже. – И батюшка Питирим фыркнул. – Прекрасный образ, очень выпуклый… не к столу будет сказано… В общем, рано или поздно наступает катарсис, и оборотень уже не может сдерживать свою природу. А теперь представь обрученого оборотня. На все семь обручей запертого. Он, даже если очень захочет, перекинуться не сможет. Лишён он такой возможности. Вот тебе и муки, Василий. Адские муки, не побоюсь этого сравнения. И во имя какой идеи оборотень может пойти на них, я даже представить себе не могу.

- Бедняга, - с сочувствием проговорила матушка Вельма, качая головой. – И откуда вы только всё знаете, батюшка?

- Опыт, - коротко сказал старый священник. – Богатый жизненный опыт, только и всего.

- А вы что же, матушка Вельма, этого не знали? – удивился я. – Я думал… вы говорили, что специально в наш Красногорск приехали, чтобы оборотней изучать.

- Не оборотней, - поправила меня ведьма. – А их знания о свойствах трав и минералов. Они ведь непревзойдённые травники. Ну я и пыталась с ними сблизиться, подружиться. Знаниями предлагала делиться. Только что им наши человеческие знания? К чему? В общем, не приняли они меня. Не гнали, но и дружбы между нами не возникло. Но курс по внечеловеческим сущностям я в Университете прослушала, он был у нас обязательным.

- А вы можете сказать, кто был этот обрученый оборотень? – не унимался я. Уж больно любопытство меня разбирало. Хотелось своими глазами, вживую, взглянуть на этакое диво дивное.

- Не знаю, Василёк, - покачала головой матушка Вельма. – И даже предположить не могу.

- А я, кажется, могу, - задумчиво проговорил батюшка Питирим. – С большой степенью вероятности.

- Ух ты! – воскликнул я. – И кто же это?

- Пётр Чубаров, - чуть поколебавшись, произнёс священник.

Мы с матушкой Вельмой переглянулись. Мы были одинаково удивлены. Но если она промолчала, то у меня-то язык без костей вырос.

- Да ладно! – недоверчиво воскликнул я. – Он же наполовину человек!

- Да, но на другую-то половину оборотень, - возразил батюшка Питирим. – Давайте рассуждать логически, дети мои. Нашим… м-м-м… скажем так, диким оборотням сковывать себя обручами ни к чему. Они живут своей общиной, своим устоем, сложившимся за века, и привыкли перекидываться тогда, когда их душенька захочет. Они не видят смысла отказываться от своей природы, у них даже мысли такой не возникает. Другое дело Пётр. Оборотень только по отцу, он вырос среди людей. И принял… точнее, ему навязали человеческую мораль. Он даже инициацию не прошёл, как это происходит у оборотней-подростков. Но природу-то не обманешь! Природа требует своё, и плевать ей на все морали вместе взятые. Полагаю, если бы у Петра не мать, а отец был бы человеком, ему было бы легче справиться со своей натурой. Но сложилось так, как сложилось. Кровь отца-оборотня взяла верх, и случилась спонтанная инициация. Позже, чем у его ровесников, намного позже… может быть, даже недавно… И это напугало Петра, потрясло до глубины души.

- Петра? – спросила матушка Вельма, которая внимательно слушала священника. – Или ещё кого-то?

- Я тоже так мыслю, - согласился батюшка Питирим. – Был свидетель, уверен – был. А любовь, это могучая сила. Она толкает на подвиги… и на подлости…

- Только не на подлости, - возразила матушка Вельма. – Я бы почувствовала.

- Значит, Пётр совершил подвиг. Обрек себя на муки и пошёл на это добровольно.

- Бедный парень, - вздохнула матушка Вельма. – Такие жертвы, и всё напрасно.

- Караул, - сказал я. – Помогите! Я ничего не понимаю! Кто-нибудь может мне объяснить, о чём речь идёт?

Священник и ведьма взглянули на меня. Как мне показалось, с неудовольствием. Уж эти-то двое точно понимали друг друга – с полуслова, с полувзгляда. И не очень-то им хотелось прерывать такой увлекательный разговор, чтобы разжёвывать очевидное мне, скудоумному. И всё-таки матушка Вельма сжалилась надо мной.

- Всё очень просто, Василёк. Ни для кого не секрет, что Пётр любил Русланку и даже просил её руки. Он так сильно её любил, что это спровоцировало его инициацию. И, очень может быть, это произошло на глазах девушки. Конечно, та перепугалась насмерть.

- Да и сам он был потрясён не меньше, - вставил батюшка Питирим. – Шутка ли, предстать перед любимой в зверином облике. И тогда он дал себе слово, что такого больше не повторится. А как в народе говорят? Не давши слова – крепись, а давши – держись.

- Думаю, он крепился, пока был жив Григорий, - кивнула ведьма. – Понимал, что шансов у него нет. А когда беспутный Григорий преставился, пошёл на его могилу и совершил обряд обручения. Чтобы навсегда избавиться от своего внутреннего зверя.

- Сам совершил? – удивился я. – А откуда он узнал про обряд? Он же среди людей жил!

- Ну, оборотни-то всегда были рядышком, - возразил священник. – И Пётр тайком бегал к ним, это я точно знаю, мать его жаловалась мне, просила повлиять. Его поэтому и на цепь сажали, беднягу, только помогало плохо. Совсем не помогало. Кровь звала, наверное.

- Во время обряда он был один, - твёрдо сказала матушка Вельма. – Тут у меня никаких сомнений нет. Понятия не имею, как он справился, но результат мы с тобой, Василёк, видели своими глазами. Да, обряд он провёл не до конца, но шесть из семи обручей это тоже неплохо. Поди вырвись из них.

- Такие жертвы и всё напрасно, - печально проговорил священник. – Неудивительно, что Пётр озлобился. И оговорил Русланку, обвинив бедняжку в страшном преступлении.

- Ага, - сказал я, начиная потихонечку прозревать.

Ну, да, я бы, наверное, тоже разозлился на его месте. Ты тут из кожи вон лезешь, чтобы понравиться девчонке, себя об колено ломаешь, а она раз, и за другого замуж выходит, неблагодарная! Обидно? Ещё как!

Вот ведь какая картина складывается интересная! Пока был жив беспутный Гришка, Пётр на Русланку не заглядывался. Ну, то есть, может и заглядывался, но втайне. Знал, что девушка давно была предназначена в жёны его двоюродному брату. А когда Гришка помер, тут вроде как и у Петра шанс появился. Но Русланка предпочла Павла.

Некстати вспомнилось, что месяца полтора назад Павел свалился с крыши. Слава Богу, синяками и ушибами отделался, а мог ведь запросто и шею свернуть. Он рассказывал, что его словно чёрт за ноги дёрнул. А что, если… Да нет, это невозможно! Пётр не такой! Он хоть и полуоборотень, но человек добрый, незлобивый. Да и как он мог это сделать, если в это самое время на глазах у всех был, телегу чинил?

А вот так, шепнул внутри меня противный голосочек. Как-нибудь издалека, по-своему, как только оборотни могут. Посмотрел недобрым глазом, и всё! Всем известно, что с оборотнями ссориться – беду на себя навлечь.

Я этот голос беспощадно задавливал, но он не унимался.

А Григорий, первый жених Русланки? – бормотал он. Тоже, между прочим, подозрительно. Сидел себе человек, сидел, кулеш наворачивал. А потом брык – и с копыт. Помер! На глазах всей родни, включая Петра-оборотня.

- Да нет, - громко сказал я. – Ерунда! Не мог Пётр Гришку убить! Как бы он это сделал?

Батюшка Питирим с любопытством посмотрел на меня.

- Так вот какие у тебя мысли, отрок? А между тем, у оборотней своя сила есть и свои тайные умения. Не такие, как у наших ведунов, но по-своему ничуть не хуже. Только редко они их применяют против нас, людей. Неинтересны мы им. И если с оборотнями не враждовать, то никакой беды от них ждать не приходится. Правильно я говорю, матушка Вельма?

- Не знаю, - с усилием проговорила та. – Может быть. Я не знаю. Ничего не знаю!

Батюшка Питирим с ласковой отеческой улыбкой смотрел на неё.

- Ну я же вижу, вас что-то мучает. Вы прям сама не своя последние дни. Поделитесь своей ношей. Вам сразу станет легче.

Я посмотрел на матушку Вельму и ничего такого не увидел. Ну, бледная, ну, уставшая, синяки под глазами набухли. Сидит, опустив голову, крошит пальцами корку от кулебяки. Ей бы отдохнуть, выспаться хорошенько, и совсем другим человеком станет!

- Представьте, что вы на исповеди. Я даже попрошу этого достойного юношу покинуть нас на некоторое время.

Я уже готов был обидеться, и даже встал с гордым и независимым видом, но матушка Вельма удержала меня.

- Сядь, Василёк. Мы с тобой одной верёвочкой повязаны. И если я решусь, то ты тоже должен об этом знать… Ах, как бы я хотела исповедоваться! – вдруг воскликнула она. – Но это невозможно, вы, батюшка, не хуже меня это знаете. И, значит, никакой тайны исповеди быть не может. Просто беседа двух друзей. И если вас о ней спросят… судья Птицин, например, или другие представители власти…

- Многие почему-то считают, что духовное лицо не может быть верным другом, - сухо сказал батюшка Питирим. – И не умеет хранить чужие тайны. А между тем это ошибочное мнение. Но если вы мне не доверяете, не смею настаивать на откровенности.

- Я не вам не доверяю, - глухо проговорила матушка Вельма. – Я себе не доверяю. Один раз я уже ошиблась. Боюсь ошибиться снова. А мне нельзя. Я ведь не какая-то там кумушка-сплетница. Я – мать ведающая! И спрос с меня другой.

Батюшка Питирим встал и поставил на плиту чайник – подогреть. Он молчал, и я молчал тоже. Я старался не смотреть на матушку Вельму, я даже дышать перестал, чтобы ненароком не выдать своего жгучего любопытства. А внутри твердил – расскажи! Ну, пожалуйста, матушка, расскажи нам всё! Ты ведь что-то узнала, увидела, да? Так поделись! Не знаю, станет ли тебе от этого легче, но мне точно полегчает. Иначе меня разорвёт изнутри!

Тихонько засипел чайник, зашумел погромче, а потом, разошедшись, засвистел, как мальчишка-озорник, гоняющий голубей. Батюшка Питирим наполнил наши чашки, сел и стал прихлебывать пустой чай. Я тоже отхлебнул, обжёг язык и зашипел. Матушка Вельма рассеянно потрогала горячую чашку, отодвинула её.

- Я не могу объяснить, как это вышло, - с усилием, словно признаваясь в стыдном, заговорила она. - Наверное, всему виной коктейль из заклинаний – я впервые в жизни приготовила такой. И у меня не было возможности проверить его свойства. Глубокое проникновение… оно оказалось слишком глубоким, как оказалось. За обрядом обручения оборотня я увидела смерть Григория Чубарова. И не просто увидела, а… проникла в неё, что ли… - Матушка Вельма помолчала, собираясь с духом. – Это была насильственная смерть, - закончила она.

Опаньки! Значит, беспутного Гришку убили? Честно признаюсь, я не был удивлён. Скорее стоило удивляться, что он вообще прожил так долго, при его-то скверном характере. Но одно дело предполагать, догадываться даже. И совсем другое – знать. Быть уверенным. Потому что матушка Вельма врать не станет. И необоснованными подозрениями делиться тоже не будет. Если она сказала, что Гришку прикончили, значит, так оно и есть!

Батюшка Питирим слегка сдвинул брови.

- Но позвольте. Вы же сами утверждали, что это была естественная смерть!

Матушка Вельма досадливо рассмеялась.

- Вы прям как квизор Сильвестров… Нет-нет, не обижайтесь, прошу вас! Вы вправе задавать вопросы. Так вот, когда я получила вашу телеграмму о внезапной кончине Григория Чубарова и вернулась, я искала следы магического воздействия. Вы ведь именно для этого меня вызвали, правда? Я искала магические эманации и не нашла. И тогда, и сейчас я утверждаю, что никто никакую порчу на Григория не наводил.

- Но насильственная смерть…

- Тоже может быть естественной, - перебила матушка Вельма. – Смерть может быть внезапной, скоропостижной, неожиданной, но естественной в моём понимании. То есть без применения колдлвства. Подрались двое пьянчуг, один пырнул другого ножом. Молодая жена, устав от старого скупого мужа, подсыпает ему яд в еду. Понимаете, о чём я?

- Понимаю, - хором сказали мы с батюшкой Питиримом.

- Григория убили – для меня это настолько очевидно, словно я сама была этому свидетелем. Самым обыкновенным человеческим способом. Скорее всего, это был яд.

- Кто? – глухо спросил батюшка Питирим, но его вопрос повис в воздухе.

Да кто угодно! – хотелось крикнуть мне. Если без магии, так это же плёвое дело! Мало ли кому Григорий уже поперёк глотки стоял? Той же Русланке, например… Хотя нет, её же квизор оправдал… точнее, оправдал по поводу порчи… а насчёт обычного убийства и речи тогда не было!

Мысль про бедную Русланку мне не понравилась, и я её отбросил. Кто ещё мог желать смерти Григорию? Ну, Павел, например – был влюблён в девушку, не желал, чтобы она вышла замуж за такого самодура, хотел сам жениться на ней. Тот же Пётр – по тем же причинам.

Лично я ставлю на Петра. Ну, просто потому, что его не так жалко.

А ещё это может быть кто-то посторонний. Правы мои кумушки, Гришка много врагов нажил, из обиженных мужей. Только – какой в этом смысл? Теперь, когда Гришка обезножил и стал безопасным? Месть? Душа горела так, что и на калеку рука поднялась? Может быть. Только скажите, как этот мститель проник в дом и подсыпал Гришке яд? Если все утверждают, что на том злосчастном ужине были только свои?

- Это могла быть и мать Григория, Марфа Ильинична, - задумчиво проговорил батюшка Питирим; очевидно наши с ним мысли текли в схожем направлении. – Она слёзно жаловалась мне на мужа, просила, чтобы я поговорил с Акимом Трифоновичем, убедил его не отдавать девушку за Григория. Она считала… впрочем, как и мы все… что ничего путного из этого брака не выйдет. Русланку жалела – ведь она ей стала, как дочь… Скажите, матушка Вельма, - священник повернулся к ведьме. – Вы можете узнать, кто убийца? Своими методами, я имею в виду.

Матушка Вельма молчала так долго, что я убедился – да, может. Но очень не хочет этого делать! И я её понимал.

- А стоит ли? – наконец сказала она. – Григорий получил по заслугам. Давайте считать это промыслом Божьим.

- А убийцу – орудием в Его руках? – невесело улыбнулся священник. – Соблазнительная мысль. И очень опасная. Следуя этой дорогой, можно очень далеко зайти. Ведь это так просто – убить. И решить этим все свои проблемы.

Матушка Вельма упрямо наклонила голову:

- Я уверена, что новых убийств не будет! Наш убийца – не кровавый маньяк, он не получает удовольствие, убивая всех налево и направо. Он обычный человек – слабый, отчаявшийся. Да, он не видел иного выхода, поэтому и убил! И мне его жалко!

- Мне тоже, - печально проговорил батюшка Питирим. – Погубить душу – это не просто расхожая фраза. За ней стоит страшная правда, и вы не хуже меня это знаете, матушка Вельма. Признаться, раскаяться и очиститься через раскаяние – вот единственный выход. Да, будет суд, приговор… но ведь есть и смягчающие обстоятельства!

Матушка Вельма молчала.

- Поговорите я этим человеком. Я не прошу вас назвать его имя – Бог с вами, храните это в тайне. Но я прошу – поговорите. Вы правы – этот человек не маньяк. И сейчас он страдает, по-настоящему страдает и мучается. Убеждён, что он сам хочет признаться, но боится… может быть, не столько наказания, сколько позора. Ему нужна помощь.

Матушка Вельма молчала. Старый священник рассмеялся резким неприятным смехом.

- Ну, что ж, ваш выбор, матушка Вельма. Одно скажу – я и сам всё узнаю! Только… как бы не было поздно.

- Как вы узнаете? – спросил я.

Меня не интересовала вся эта философия, я в ней не разбираюсь, мне это неинтересно. А вот каким образом батюшка Питирима намеревался вычислить убийцу – о, это меня интересовало, и ещё как!

- Методом исключения, отрок, - сказал священник, глядя не на меня, а на ведьму. – Убийца перестанет ходить ко мне на исповедь. Да, мои прихожане не так воцерковлены, как бы мне этого хотелось, но исповедуются регулярно. Круг подозреваемых совсем небольшой, правда же? Не составит никакого труда вычислить убийцу. Правда, я не смогу ничего доказать… но я буду знать!

Матушка Вельма наконец разлепила сухие губы.

- Хорошо, - сказала она. – Я попробую.

А я засобирался домой. У меня появилась одна мыслишка, и мне хотелось её обдумать. В одиночестве.

-8-

Когда в прошлом году меня обвинили в одержимости, батюшка Питирим сделал всё, чтобы спасти меня. Мы подружились, он стал приглашать меня в гости, и мы разговаривали часами. О всяком разном: о религии, о науке, о книгах.

Старый священник оказался страстным поклонником детективов. Но не тех, с пальбой, погонями и головокружительными приключениями. А других, где на первый план выходила работа мысли, наблюдательность и умение делать выводы из самых разных фактов. Давнишний приятель батюшки Питирима всю жизнь проработал в полиции, поднялся с самых низов, а выйдя на пенсию, занялся писательством. Вот его-то книжечки-карманки – тоненькие, в дешёвых синих обложках, напечатанные на дешёвой шершавой бумаге – собирал батюшка Питирим. Сам читал и мне давал. И рекомендовал не просто читать, а размышлять, думать, вычислять преступника, как будто я сам следователь.

Таких книжечек, которые я брал у священника и забывал отдавать, у меня скопилось уже штук десять. И я был уверен, что в одной из них я вычитал что-то важное, имеющее прямое касательство к нашему нынешнему делу.

Я не ошибся – в повести под названием «Оборотень под сглазом» я нашёл, что искал. Не прямое указание на то, кто же убийца, но указатель, в каком направлении мне следует двигаться.

Утром я открыл лавку, поставил сестрёнку Стешу управлять всем, а сам помчался в школу. Я закончил учёбу ещё в прошлом году, и не география с математикой меня интересовали сейчас, а школьная библиотека, которую с любовью и великим тщанием собирал наш учитель Белкин.

Был конец лета, школяры догуливали каникулы, и школа стояла пустая. Учителя Белкина я нашёл в его маленьком домике, пристроенном к школе.

Услышав, что мне нужна библиотека, Алексей Петрович обрадовался – он не оставлял своих мечтаний, что я поступлю в Университет. Узнав же, какие именно книги мне нужны, поскучнел.

- Этот батюшка Питирим, - с лёгким раздражением заявил он. – Нет, я, конечно, очень его уважаю. Но лучше бы он занимался своими пастырскими делами, а не лез в полицейское расследование. Не годится священнику смущать неокрепшие души.

Но библиотеку, тем не менее, открыл и даже лично подобрал мне книги. Очень много книг!

- Вот, - сказал он, возводя на столе настоящие зубчатые башни из толстых томов. – Для начала хватит. Мой тебе совет, Василий – делай закладки с краткими описаниями. Увидел что-то интересное, тут же напиши закладку и положи его на нужную страницу. Это очень тебе поможет. Ближе к вечеру зайду, узнаю, как у тебя дела.

- Да я за пару часов управлюсь, - самоуверенно заявил я, но учитель Белкин только скептически хмыкнул.

… Помню, раньше я всё удивлялся, когда читал про тяжёлый труд каких-нибудь учёных, и как они устают, бедные. Что там может быть тяжёлого? Думать, это же не мешки ворочать. Сиди себе, шевели мозгой, и всех делов. Откуда взяться усталости?

Что ж, теперь я это знаю, хоть и не учёный ни разу. Я выписывал на бумажки разные факты, огромную массу самых разных фактов, я сопоставлял, сравнивал, делал выводы. Я вычёркивал, подчёркивал, выбрасывал ненужное в корзину, а потом рылся в ней, потому что ненужное вдруг становилось нужным и даже необходимым. Я тонул в океане информации, как тонет неопытный пловец в бурном потоке, и не было никого, кто пришёл бы мне на помощь и бросил мне спасательный круг.

К вечеру у меня слезились глаза и гудела бедная моя голова. Я так устал, будто в одиночку разгрузил целый вагон с углём, и у меня заплетался язык, когда я прощался с учителем Белкиным до завтрашнего утра. А он ехидно улыбался, жестокий нехороший человек.

- Возьми ключ, - сказал он, заперев за мной дверь. – Вернёшь, когда всё закончишь.

Ночь не принесла мне облегчения – во сне за мной гонялся покойный Гришка Чубаров и грозился оторвать мне голову, если я женюсь на Русланке. Жениться на Русланке я не хотел категорически, но Гришка не верил. Мама несколько раз приходила меня будить, говорила, я кричу во сне.

Утром я встал совершенно разбитый и не выспавшийся. Идти мне никуда не хотелось, я со страхом думал о книжных Эверестах, ждущих меня. Но я себя пересилил. Уж очень мне хотелось обставить батюшку Питирима и матушку Вельму и первым узнать имя убийцы!

Насчёт батюшки Питирима я был спокоен – исповедь дело добровольное и не частое. Пока он ещё вычислит того, кто уклоняется от христианского долга! Несколько месяцев может пройти, а то и год! Другое дело матушка Вельма. Проведёт она свой обряд и – опа! Всё узнает! Вопрос в том, скажет она нам имя убийцы или нет? Я этого не знал. Если честно, я не знал даже, что лично я буду делать, если мои подозрения подтвердятся.

Ладно, вот вычислю убийцу, тогда и буду думать.

… К вечеру второго дня, проведённого в библиотеке, я точно знал, кто убийца. Больше того, я понял, как он убил Гришку Чубарова и почему. Вот только доказательств у меня никаких не было, если не считать моих умозаключений. Только умозаключения к делу не подошьёшь, как говаривал урядник Подкопаев. И был совершенно прав.

Нога за ногу я плёлся по улице куда глаза глядят. Конец августа, темнеет рано, и горбушка солнца быстро таяла, валясь за горизонт. А вместе с ней таяла и моя решимость. План, который я придумал, сидя в библиотеке, теперь казался абсолютно дурацким и невыполнимым. Но беда в том, что другого-то у меня и не было!

С батюшкой Питиримом посоветоваться? С матушкой Вельмой?

Мимо пронеслась стайка оборотней-подростков. Дурачась от избытка молодой нерастраченной энергии, они рычали и перекидывались на бегу. Это знак, внезапно понял я. То, чего мне как раз не хватало – знак, посланный свыше! О том, что такие знаки любой житель Красногорска встречает по нескольку раз на дню, я старался не думать.

Собрав в кулак всю свою волю и смелость, я повернул назад и зашагал вниз по улице, которая обрывалась у кромки леса.

-9-

А утром Красногорск взорвала ужасная новость. Ну, не весь Красногорск, но наш околоток точно – Пётр Чубаров, полуоборотень-получеловек, взял в заложники стариков Чубаровых и требует, чтобы Русланка немедленно с ним обвенчалась. Иначе он убьёт сперва стариков, а потом и себя.

Не позавтракав, не умывшись, я пулей помчался к дому Чубаровых.

Там уже было полно народу. Соседи. Урядник Подкопаев с десятком своих молодцов – они рассыпались цепью вдоль забора и держали на мушке окна. Плачущая Русланка, бледная и дрожащая, рвалась в дом, чтобы спасти стариков, а Павел её не пускал. Матушки Вельмы не было, зато был батюшка Питирим – он стоял возле урядника и что-то ему втолковывал, а урядник скалился и мотал головой. Мужчины ругались, женщины плакали, и шум стоял такой, что заглушал дикий рёв, доносящийся из дома, в котором не осталось уже практически ничего человеческого. Только одно слово выделяло ухо.

- Руслана! – ревел оборотень. – Руслана!

Я был в отчаянии. Я единственный, кто понимал, что произошло с Петром. Не надев седьмой обруч, оставив для себя лазейку, он угодил в ловушку куда худшую, чем та, которой он старался избегнуть. Сейчас Пётр сходил с ума. В прямом смысле этого слова! Человеческий разум покидал его, уступая место звериной сущности, и не было никого, кто мог бы укротить этого бешеного зверя!

Скоро лопнут все шесть обручей, и зверь прыгнет.

Сколько Пётр ещё продержится? Час? Два? Меньше, больше? Коня мне, коня! Самого быстрого! Тогда я, может быть, успею!

Я не увидел, как они пришли. Они просто появились из ниоткуда, сгустились из воздуха и встали рядом с урядником Подкопаевым – три оборотня. Один пожилой, почти старик, лохматый, страшный, с жёлтыми стёртыми клыками, в какой-то хламиде. И двое молодых. Их обнажённые тела бугрились мышцами, а сами парни были как натянутые струны. Они напряжённо смотрели на дом, в котором бесновался их несчастный собрат по крови.

Урядник Подкопаев сильно вздрогнул и схватился за расстёгнутую кобуру. Многоголосый стон-вздох пронёсся над толпой и всё стихло. Даже Пётр замолчал – то ли почуяв оборотней, то ли сорвав, наконец-то, голос.

- Ты! – прохрипел Подкопаев, вытаращившись на старого оборотня. – Кто таков? Зачем?

- Мне звать Боско, - басом сказал старик и для убедительности ткнул себя пальцем в грудь. – Я вождь мой народ. Мы пришлить за наш брат. Он кого убить уже?

- Нет, - сказал батюшка Питирим и перекрестился. – Бог миловал.

Боско посмотрел на Русланку, в глазах его читался откровенный интерес.

- Девка, - с удовлетворением сказал он. – Весь бед от красивых девка. Я так знать.

- Вы можете ему помочь? – спросил священник.

Боско не ответил. Он даже не пошевелился, но молодые оборотни, словно подчиняясь неслышной команде, прыгнули вперёд. Они прыгнули так стремительно, что глаз не смог уловить этих движений – только мелькнули в воздухе размытые вытянутые силуэты. С пушечным грохотом упала выбитая дверь, ей вторило окно, со звоном раскидывая осколки, и торжествующий вой огласил округу, поднимаясь к небесам.

Я не могу передать словами, какой шум поднялся в доме. Больше всего это было похоже на то, как если бы стая бешеных псов насмерть сцепилась со стаей бешеных котов, и схватка эта происходила в посудной лавке. Вой, визг, рычание и вопли перемежались со звоном бьющейся кухонной утвари; в окнах мелькали тела, то свивающиеся в клубок, то распадающиеся на отдельные фигуры. Один раз я отчётливо увидел лицо Петра, страшно оскаленное, с безумными глазами, залитое кровью.

Мы ничем не могли помочь оборотням, если только урядник Подкопаев не даст команду стрелять. Мы просто ждали, чем дело кончится, и молились, чтобы бедные старики уцелели в этой битве гигантов.

А потом всё стихло. Резко, внезапно, как будто сняли иглу с патефонной пластинки, прекратив эту безумную арию. И долго-долго ничего не происходило. А потом показались старики Чубаровы – целые и невредимые, насколько я мог видеть. Стоя на крыльце, старики шатались и держались друг за друга.

- Матушка! Батюшка!

Пронзительный вопль Русланки расколол тишину, и все задвигались, загомонили. Кто-то бросился на помощи старикам – их подхватили на руки, стащили с крыльца и вынесли со двора. К ним бросилась рыдающая Русланка и Павел, кто-то громко требовал воды, кто-то побежал за этой водой. А урядник Подкопаев всё смотрел на дом Чубаровых, держа дверной проём под прицелом. Он ждал. И дождался.

Оборотни вышли из дома – двое молодых, а между ними – Пётр Чубаров. Он шёл покорный, как телок, опустив глаза и свесив руки вдоль тела, из пореза на лбу сочилась кровь. И не сразу я разглядел верёвку, охватывающую его шею.

Я сказал – верёвку? Какое там! Верёвочка в лучшем случае, шнурок, бечёвка, которую даже я смог бы порвать! Но что-то было, видать, в этой бечёвке, какая-то власть, которой был вынужден подчиняться обезумевший оборотень.

Второй конец бечёвки держал в руках молодой оборотень. Подойдя к своему вожаку, парень передал ему бечёвку, отошёл и стал, никого не стесняясь, зализывать длинную царапину на боку. Смотреть на это было неприятно, но я смотрел. И поэтому увидел, как парень подмигнул мне. Именно мне, никаких сомнений!

- Хорошо, - с глубоким удовлетворением сказал старый оборотень. – Вовремя успеть. Ты молодец, - сказал он, тыча в меня пальцем. – Храбро сделать. Спасть наш брат.

И все посмотрели на меня. Мне очень хотелось провалиться сквозь землю, но я не обладал такими талантами.

Старый оборотень двинулся прочь от дома, ведя за собой покорного Петра. Двое молодых следовали за ним. Они бы так и ушли, но тут дорогу им заступил урядник Подкопаев.

Смелый человек! Отчаянно смелый, я бы сказал! Он только что был свидетелем тому, как эти двое укротили яростного безумца. Он видел их силу, их ловкость, и знал – не мог не знать! – что никакая пули не сможет остановить их, помешать им разорвать любого на куски. И все-таки он стоял перед ними – бледный, вспотевший, сжимающий револьвер в дрожащей руке.

- Куда вы его ведёте? – хрипло спросил урядник.

- Дом, - сказал старый оборотень. – Тудой, - и он махнул рукой в сторону посёлка оборотней. – Помощь для наш брат. Снять обруч.

Старик пошевелил губами, принялся загибать пальцы. Загнул шесть и довольно улыбнулся.

- Снять, - повторил он. – Быть здоров тогда.

- Нет, - сказал урядник. – Он пойдёт со мной. Он преступник. Его будут судить, назначат наказание. Отсидит своё, а потом делайте с ним, что хотите.

Я представил себе Петра Чубарова в тюрьме и содрогнулся. Верёвочка – вещь, безусловно, хорошая. Только вдруг она порвётся? Или того хуже, перестанет действовать? Судя по всему, урядник тоже об этом подумал. Старый оборотень оскалился, из его горла вырвался клокочущий звук. Урядник невольно попятился. И я его не осуждал! Потому что все остальные с криками бросились врассыпную. Остались только полицейские, батюшка Питирим, ну и я, конечно.

- Нет, - очень неприятным голосом сказал оборотень. – Снять. Сейчас.

Двое молодых встали перед стариком, сгорбились – кажется, они готовились перекинуться. Кажется, намечалась драка. У меня пересохло во рту и задрожали ноги.

- А в чём вы, господин урядник, обвиняете Петра? – вдруг спросил батюшка Питирим. – Что он натворил?

Урядник нахмурился.

- Что значит «что он натворил»? А то вы не знаете!

- Не знаю, - кротко сказал священник. – Может, просветите меня, скудоумного?

Урядник набрал в грудь воздуха, чтобы дать достойный ответ, и вдруг сдулся, растерянно глядя на старого священника.

- Ну, он удерживал заложников, - не слишком уверенно проговорил урядник. – Вам этого мало?

- Не думаю, что этот случай можно именно так квалифицировать, - возразил батюшка Питирим. – Обыкновенная семейная ссора. Да, немного шумная и не слишком красивая… но ведь никто же не пострадал! – и он указал на стариков Чубаровых, которые стояли в сторонке, с тревогой глядя на нас. К ним жалась Русланка, а Павел держал её за руку.

- Но могли пострадать! - упрямо возразил Подкопаев. – И если бы оборотни не поспели так вовремя…

Тут он задумался и посмотрел на меня. А я ушёл. Ну не хотелось мне отвечать на его вопросы! Потом, как-нибудь… может быть…

… В общем, батюшка Питирим оказался на высоте. Он сумел убедить урядника Подкопаева освободить Петра. К тому же, старики Чубаровы наотрез отказались выдвигать обвинения против своего племянника. К тому же, оборотни объяснили, что через день-другой никакая верёвочка не сможет удержать Петра, он окончательно лишится рассудка, и справиться с ним будет очень непросто. Если вообще возможно.

- Он будет смерть, - сказал старый оборотень. – Страх и ужас. Мы помочь. Будет совсем наш брат. Хороший.

Подкопаев махнул рукой, отвернулся, и Петра увели. Ночью, сидя у раскрытого окошка, я слышал далёкий вой – это оборотни снимали обручи со своего нового брата.

-10-

Я вовсе не считаю себя героем. Это был не героизм, а цепь случайностей, которая подсказала мне верное решение. Да, немало мужества мне понадобилось, пока я пробирался через ночной лес к посёлку оборотней. Ещё больше – чтобы поговорить с ними, объяснить им всё, попросить помощи. Но всё-таки это не героизм. Вот урядник Подкопаев – тот герой! Потому что не побоялся встать на пути оборотней.

- Хорошо, хорошо, ты не герой, - ворчливо согласился батюшка Питирим, подливая мне чай и пододвигая вазочку с шоколадными конфетами. – Я даже с этим чуточку согласен. Но, может, ты нам всё же расскажешь, как ты додумался обратиться к оборотням? Мне это, знаешь ли, очень интересно!

- Нам интересно. Нам всем, - поправил священника урядник Подкопаев, и матушка Вельма согласно кивнула.

Они сидели за столом, уставленным разными яствами, но не обращали на них внимания. Все трое смотрели на меня, и у всех троих глаза горели от любопытства и нетерпения. Как у детей, ждущих продолжения захватывающей сказки!

- Даже не знаю, с чего начать, - сказал я. – Наверное, с вас, отче.

- Гм, - сказал батюшка Питирим. – Лестно. Что уж там греха скрывать – лестно.

- С ваших книг. Ну, помните, эти детективы, что вы давали мне читать?

Урядник Подкопаев и матушка Вельма с удивлением уставились на священника, а тот закашлялся, безуспешно пытался скрыть смущение.

- «Оборотень под сглазом». Помните? Ну, там, где прошляпили инициацию девочки-оборотня и пострадал человек.

- Да-да, - сказал батюшка Питирим. Он был красен и старательно рассматривал узор на скатерти. – Ты ближе к делу, отрок.

- Да я и так… В общем, при инициации оборотень выделяет эманации. Довольно зловредные для человека и вообще для всех живых существ. Когда проходит обряд, опытные оборотни направляют эти эманации в ножи – энергия стекает по клинку в землю и никому не приносит вреда. Если же происходит спонтанная инициация… ну, тут может произойти всё, что угодно! Даже смерть. Так случилось и с Петром Чубаровым. Ну, да, он наполовину человек… но на вторую-то половину оборотень! Инициация у него случилась поздно, гораздо позднее, чем у его соплеменников. Он не мог ей сопротивляться, он не мог ею управлять. И выделившиеся эманации ударили по Григорию, его двоюродному брату. Почему именно по нему, я не знаю. Может, Пётр ревновал Григория к Русланке, может, в душе желал его смерти. А, может, это была случайность, и под раздачу мог попасть любой. Не знаю. Но Пётр понял, что произошло. И ужаснулся. Ему же некому было объяснить, что никаких смертей больше не будет, что это было в первый и в последний раз, что он может свободно, ничего не боясь, перекидываться где угодно и когда угодно. Эти эманации… для оборотней они естественные! Магические и в то же время естественные! Не знаю, как это объяснить…

- Да, - сказала матушка Вельма, кивая. – Да, именно так – естественная магия. Потому что идёт от самой сути оборотней, от их физиологии. А не вызывается заклинаниями, осознанными мысленными усилиями, как это происходит у нас, людей. Теперь я понимаю, что я увидела. Насильственная, и в то же время естественная смерть Григория. Распознать такое может только специально обученный квизор.

- Да? – удивился урядник. – Но Сильвестров…

- Сильвестров – неуч, - отрезала матушка Вельма. – К тому же, я надеюсь, в самом скором времени – бывший квизор. Не будем сейчас о нём, хорошо? Продолжай, Василёк.

- Ну вот, - сказал я. – Пётр испугался. И стал набивать на себя обручи, один за другим. Он делал это на могиле Григория, потому что винил себя в его смерти. Я видел это, матушка Вельма, помните?

- Как? – спросил священник. – Как он додумался до этого? Как узнал?

- Ему рассказали другие оборотни, - объяснил я. – Он забегал к ним иногда, задавал вопросы, они отвечали. Беда в том, что они именно отвечали на вопросы, а не учили, как учат своих детей. Им, наверное, и в голову не приходило, что взрослый полуоборотень может не знать элементарных вещей. А Пётр действительно многого не знал. Например, что любой оборотень может надеть на себя обручи, когда это необходимо. И легко снять их, когда надобность в сдерживающем факторе отпадает. Два, три… даже пять обручей! Но не шесть – на это может решиться только опытнейший патриарх. Потому что такое количество обручей грозит безумием. Если бы Пётр надел седьмой обруч, он бы не сошел с ума. Он бы страдал, чисто физически, от того, что не сможет больше перекидываться, но сохранил бы разум. А с шестью обручами он попросту спятил и сам этого не понял.

- И всё это ты прочитал в моей книжке? – недоверчиво воскликнул священник.

- Нет, - чуточку виновато сказал я и достал из кармана сложенный тетрадный листок. Я взял его с собой, как знал, что он мне понадобится!

Батюшка Питирим взял листок, развернул и, щурясь, зачитал вслух:

- «Классификация оборотней» сэра Роджера Бэкона. «Исторические хроники» Хавьера Милея. «Занимательная физиология оборотней» Семёна Бехтерева. Да тут целый список, отрок! Ты проделал грандиозную работу!

Я не стал отрицать очевидного и только скромно потупился.

- В общем, я понял, что Пётр скоро сорвётся. И натворит таких дел, что мама не горюй! С него надо было снять все обручи или срочно надевать седьмой! Ну, я и пошёл к оборотням.

- И ты не побоялся! – в голосе матушки Вельмы звучало уважение – как равного к равному. Не скрою, мне было очень приятно. – Один, ночью, к оборотням… Ужас!

- Я прочитал «Сивильского оборотня», - сказал я. – Вот где настоящий ужас! Столько крови, столько жертв. Мне очень не хотелось, чтобы кто-то написал «Красногорского оборотня».

Урядник Подкопаев молча пожал мне руку. Крепко, от души, так, что захрустели мои бедные косточки.

- Петька, конечно, прикончил Гришку, это ясно как божий день, - сказал он. – Но я бы назвал это несчастным случаем. К тому же, что взять с сумасшедшего? Сумасшедших у нас в тюрьму пока ещё не сажают, их лечат… только не всегда успешно… Ладно, это уже моё дело – приглядывать за Петром.

- Он останется с оборотнями, - сказал я. – Это было их условие. Им нужны такие, как Пётр.

- Зачем это? – с подозрением спросил урядник. – На кой чёрт… ох, простите, батюшка… Зачем им нужен полуоборотень? Какую каверзу они замышляют?

- Они сказали, что время вражды прошло, - объяснил я. – Что надо учиться жить в мире, разговаривать на одном языке… ну и всё такое прочее… Оборотни не врут, - добавил я, заметив скептическую ухмылку урядника. – Не умеют.

- Научатся, - сказал урядник с глубоким убеждением. – Если начнут общаться с людьми, обязательно научатся!

- Бедная Русланка, - вздохнула матушка Вельма. – Столько страху натерпелась.

- Ну, теперь-то всё у неё будет хорошо, - заявил батюшка Питирим. – Все ужасы кончились.

Я не разделял его оптимизма. И вот почему.

Из умных учёных книг, от которых у меня до сих пор болела голова, я узнал, что оборотни – однолюбы. Они создают пары на всю жизнь, и расхожая фраза «только смерть разлучит их» для них не просто слова, а реальность. Если кто-то из супругов-оборотней умирал, второй оставался вдоветь до конца жизни. Если же оборотни прожили достаточно долго, справили серебряную или даже золотую свадьбу, то оставшийся в живых очень скоро умирал от тоски. В буквальном смысле от тоски!

Пётр очень любил Русланку… любит до сих пор… Сумеет ли какая-нибудь мохнатая красотка излечить разбитое сердце Петра, я не знал. Но надеялся на это. А что ещё мне оставалось делать?

-1-

Когда помер Гришка Чубаров, первый жених Русланы, никто особо не горевал: ни жители нашего Красногорска, ни, сдается мне, его родные. Уж больно нрав у Гришки был буен да строптив, особенно в последний год, как он обезножил. Может, только кто из молодых бабенок втайне пустил слезу – красив был Гришка, да и ходок известный, так что многие мужья на Гришку злобствовали.

Без слухов, понятно, дело не обошлось. Говорили, что отравили его, что порчу навели. Только пустое все это – наши кумушки сплетницы известные, их хлебом не корми, дай только косточки кому-нибудь перемыть. Сам помер Гришка, от пьянства. Так доктор наш и сказал. Да и матушка Вельма, ведьма наша местная, порчу, небось, заметила бы.

Второй жених для Русланки сыскался быстро – Павел Чубаров, младший брат беспутного Гришки. Был он не так красив и статью пожиже, зато характером был спокойный и рассудительный. И, главное, Русланку любил, прямо души в ней не чаял. Да и она к нему всегда с симпатией относилась. У нас говорили, что, по уму-то и по совести, надо бы Акиму Трифоновичу не за старшего сына Русланку отдавать, а за младшего, но уж больно упертый был старик, такому от своего слова отступиться как нож острый. Вот и выходило Руське за нелюбимого идти.

У нас ее жалели. И смерть Гришки прямо так промыслом Божьим называли. Аким Трифонович хмурился, губы кусал, но возражать общественному мнению не смел. А, может, и не хотел – Гришкины выходки всю почтенную семью позором покрывали.

Год пролетел быстро. Сняла Русланка черный платок, что в знак траура по покойному жениху носила, и Аким Трифонович, наконец, объявил о свадьбе.

Сам я на венчании не был, а вот матушка была и своими глазами все видела, своими ушами все слышала. И все мне рассказала без утайки. Да и чего там было таить, если об этом происшествии весь город гудел. Еще бы, такой скандал! Скандалище даже!

А дело было так. Батюшка Питирим вёл обряд - всё чин по чину. А перед тем, как молодые обменялись венчальными кольцами, вперед выступил наш мэр Иван Иванович и говорит так торжественно:

- Кто знает, почему эти мужчина и женщина не могут вступить в брак, пусть говорит сейчас или умолкнет навеки!

Пустая формальность, конечно, городишко наш маленький, большая деревня, а не город, все друг друга как облупленных знают. Так что если было бы чего компрометирующее, на жениха или на невесту, их родные нипочем бы свадьбу не допустили. Но закон есть закон, положено так спрашивать. Все замолчали, тишина наступила, и вдруг в этой тишине:

- Я знаю! Я скажу!

Все прям так и ахнули, ничего подобного прежде не бывало! Смотрят, а в дверях стоит племяш Акима Трифоновича, Петр Чубаров, здоровенный такой парень, косая сажень в плечах, и весь черным курчавым волосом заросший. Он, говорят, тоже к Русланке клинья подбивал, только ничего у него не вышло.

Мэр наш рот разинул, глазами хлопает, а батюшка Питирим нахмурился.

- Коли знаешь что, говори. Да прежде подумай хорошенько, стоит ли языку волю давать? Сам знаешь, народец наш горазд на сплетни. Так надо ли честные имена молодых грязью марать?

Петр ощерился:

- Стоит, батюшка, еще как стоит! Потому что слова мои не сплетня, не слухи, а самая настоящая правда. И я тут, пред ликом Господа нашего, открыто и честно заявляю: мой двоюродный брат, Григорий Акимович Чубаров, не сам по себе Богу душу отдал, а был уморен колдовским способом.

Тут уж не только мэр, все рты разинули. И тишина в церкви такая установилась, что упади иголка – слышно будет.

- Что ты несешь, сын мой? – говорит батюшка Питирим сердито. – В своем ли ты уме? Кто ж такими обвинениями разбрасывается, да еще без всяких доказательств?

А Петр усмехнулся.

- Есть, - говорит, - у меня доказательства. Прошу!

И в сторонку отступил. А за ним в церковь вошел квизор! В мундире, фуражке и при трости, все, как полагается. На обомлевший народец даже не взглянул, прямиком к мэру с батюшкой направился. Шел, как по струночке, и трость его квизорская: тук-тук, тук-тук… Зловеще так. Следом урядник Подкопаев – морда красная, глаза ошалевшие.

- Я – дознаватель Квизорского Департамента Сильвестров, - говорит квизор скучным голосом. - По письменному заявлению честного гражданина Петра Чубарова мною была обследована могила на Введенском кладбище, в которой, согласно регистру, захоронен Григорий Акимович Чубаров, православного вероисповедания, двадцати трех лет от роду. Имею заявить следующее – над означенной могилой мною зафиксированы остаточные следы эманации, соответствующие наведенной прижизненной порче. – Оглядел всех прозрачными рыбьими глазами и закончил буднично: - Порче на смерть.

Что тут началось! Шум, крики, все руками машут, аж свечи на пол посбивали, чуть пожар не занялся. Русланка, бедная, дрожит вся, руки к груди прижала; Павел ощерился, на Петра волком смотрит.

- Точно ли? – спрашивает мэр.

- Точнее не бывает, - отвечает квизор. – Все оформлено по закону, в присутствии урядника. Так что свадьбу, как вы понимаете, придется отложить. До выяснения всех обстоятельств.

Батюшка Питирим только вздохнул, жалобно так.

- С разверстыванием могилы? – спрашивает.

- Обошлось, слава Богу, - говорит инквизитор. – След хоть и давний, но довольно четкий.

Аким Трифонович до этого все молчал в ошеломлении, только головой крутил, а тут вдруг за сердце схватился, да как закричит:

- Да кто же его так? Какая сволочь?

- Этого я сказать не могу, - отвечает инквизитор. – Много времени прошло. Если б сразу, по горячим следам, тут бы вопросов не было, назвал бы я душегубца. А так… - развел руками, словно извиняясь. –  Это уже не по моему, это по полицейскому ведомству.

Тут урядник Подкопаев встрял.

- Сыщем, - говорит, - убийцу, обязательно сыщем, в самом скором времени.

А Петр Чубаров опять ухмыляется.

- А чего, - говорит, - его искать? Вот она, полюбуйтесь! – И пальцем в Русланку тычет. – Что, пригрели змею на груди?

Русланка, бедная, при этих словах без чувств свалилась, а Павел побелел весь, затрясся и как прыгнет на Петра!

- Убью, - кричит, - Иуду! Задушу!

И правда, руками в горло Петра вцепился. Да толку-то? Петр по отцу оборотень, у него и рост, и сила, и годами он старше. Мотнул своей шеей бычьей, так Павел и отлетел, словно мышь, с которой кошка играет. Отец Питирим Павла подхватил, обнял и шепчет что-то, вроде как успокаивает. А сам держит, крепко. Павел вырывается, а он держит. А урядник на Петра прищурился.

- Так вы что же, Руслану Алексеевну Евсееву обвиняете?

- Обвиняю.

- И доказательства имеются?

- Найдутся и доказательства.

И так уверенно он это сказал, так серьезно, с печалью даже, что все ему как-то сразу поверили. Марфа Ильинична, будущая свекровь, которая сама в дом Русланку привела, не выдержала, кулем осела. А урядник подтянулся, руку на кобуру поясную положил. И говорит официальным тоном:

- Обряд венчания откладывается. До прояснения всех обстоятельств.

-2-

Тут надо немного о самих Чубаровых рассказать, а то дальше непонятно будет.

Чубаровы – семейство старинное, уважаемое, хоть и придерживаются устаревших домостроевских взглядов. Себя блюли, детей воспитывали в строгости, в почтении к старшим. Но, как говорится, и на старуху бывает проруха. Была у Акима Трифоновича сестра, не помню ее имени, да это и неважно. Красивая была, говорят, и своевольная. С детства она была просватана за сына одного очень уважаемого человека, уже и свадьбу назначили, а невеста возьми, да и сбеги. Да не просто так, а с оборотнем, причем из сиванских. Сиванские, они самые дерзкие, никакой власти не признают над собой, кроме власти Господа нашего да своих старейшин. Видел я их однажды, когда с папашей по торговой надобности в Загоречье ездил. Их там целая стая была, и очень уж они ото всех остальных оборотней отличались. Да и от людей, пожалуй. Свобода в них какая-то ощущалась, свобода и сила. А еще – веселые они были и гордые. И красивые – что парни, что девки. Хоть и волосатые все, как на подбор.

Поэтому, наверное, и влюбилась сестра Акима Трифоновича в одного молодого сиванца, когда они к нашим оборотням в гости пожаловали. Дело молодое, горячее, сладилось быстро, вот и сбежала Наташа (о, вот и имя вспомнилось!) со своим соблазнителем. Шестнадцать лет ей тогда было.

Позже узнали – поженились они. Честь по чести в церкви обвенчались. Да только Трифона Чубарова, батюшку ее, это нисколько не смягчило, отрекся он от дочери и всем остальным приказал – забыть! Вырвать из сердца с корнем.

Аким, тем временем, тоже женился. В положенный срок жена его, Марфа Ильинична, принесла первенца, Григория, через три года осчастливила мужа вторым сыном, Павлом, а потом уже одних девок рожала. Но к нашей истории они не имеют никакого отношения, так что про них я и писать не буду.

Когда Григорию исполнилось лет десять, случилась одна история.

Об этом все газеты писали, как сиванские оборотни сошлись не на жизнь, а на смерть с квизорами. В чем там было дело, неясно, болтали-то многое, но правды так никто и не узнал. Известно было только, что многих побили – и оборотней, и квизоров. А потом Трифона Чубарова в срочном порядке вызвали в Гужиринск, столицу Загоречья.

Вернулся Трифон через неделю чернее тучи. И не один – мальчика с собой привез, лет восьми. Дикий был мальчонка, нелюдимый, все зыркал из-под густых спутанных волос тяжелым взглядом и молчал. Трифон тоже молчал, но у нас новости разносятся быстро, и очень скоро все узнали, что мальчик этот – внук Трифона. А дочь Наташа и ее муж-оборотень, видно, погибли в той битве.

Удивлялись, конечно, зачем Трифон оборотыша взял, почему не оставил его в стае. Да еще внуком признал, Петром окрестил, свою фамилию дал. Но, видно, была причина такой позор на свою старую голову принимать. А вот жена Трифона, Аксинья, позора не выдержала, сгорела за один год. А перед смертью якобы сказала, что через внука этого всему роду Чубаровых конец наступит.

Гришка двоюродного братца невзлюбил сразу, каверзы ему разные подстраивал, и не всегда безобидные. Однажды даже толченого стекла ему в кашу подсыпал, отчего оборотыш чуть Богу душу не отдал, но обошлось – оборотни, они живучие. Наши кумушки все гадали, когда же у Петьки лопнет терпение, и он отметелит Гришку. Тем более что Гришка, хоть и старше, был пожиже своего двоюродного брата. А тот еще и рос, как на дрожжах, и уже в двенадцать лет ворочал не хуже любого мужика.

К счастью, оборотыш оказался нрава незлобливого, первенство Петра признал безоговорочно и слушался его во всем. Да еще вставал на его сторону в мальчишеских драках, не разбираясь, кто прав, кто виноват. Так что очень скоро все мальчишки, а за ними и парни постарше, усвоили, что с Гришкой Чубаровым связываться себе дороже. Потому что за ним тенью маячил Петька-оборотень.

Как я уже говорил, Чубаровы были из домостроевцев. Было у них в обычае жен для своих сыновей чуть ли не с младенчества сватать. Присмотрят какую-нибудь послушную девчоночку из хорошей семьи, сговорятся с ее родителями, и лет в пять, а то и раньше, забирают. Чтобы, значит, с малолетства в доме свекра и свекрови воспитывалась, к новому семейному укладу и к будущему мужу привыкала. Тут сразу надо сказать – блюли девчоночку строго, строже, чем в каком-нибудь монастыре, и замуж она честь по чести выходила, девицей.

Конечно, что от родной мамки ее отрывали, это вроде как нехорошо, жестоко даже. Но зато и жили потом свекровь с невесткой душа в душу. А этим, как вы знаете, немногие семьи похвастаться могут.

Когда Гришке Чубарову тринадцать исполнилось, пришло время и ему жену подыскивать. У Марфы Ильиничны была на примете одна почтенная, но бедная семья с тремя дочками. Старшей уже двенадцать исполнилось, она не годилась; младшей едва годик минул. А вот средней, Русланке, как раз пять годиков сровнялось. Девочкой она была тихой, ласковой, трудолюбивой, на внешность ничем не примечательной, и сразу пришлась по сердцу Марфе Ильиничне. Ну а Гришку никто и не спросил, понятно. Стерпится, мол, слюбится.

В новой семье Русланка прижилась быстро, что неудивительно при ее золотом характере. Все ее любили, кроме Гришки, будущего супруга. Очень тот недоволен своей невестой был – некрасива, мол, белобрыса и тихоня. Сам-то он на высоких девок заглядывался, черноволосых и грудастых. И чтобы нравом побойчей. Таких в нашем городишке немало нашлось, так что женской лаской Гришка обделен не был, тем более что к шестнадцати годам вырос писаным красавцем.

Девок он, правда, не портил, все больше к веселым вдовушкам и разбитным молодухам под бочок подкатывался, но и этого было довольно, чтобы все мужское население Григория Чубарова возненавидело. А ему все как с гуся вода! Отец, Аким Трифонович, пытался старшего сына образумить, усовестить, но не на того напал – строптив был Гришка до невозможности.

- Вы, - говорит, - папаня, жену мне подобрали, ну и хватит с вас. Жениться-то я женюсь, никуда не денусь, и внука вам рожу, но жить буду привольно, по своему разумению. Я, - говорит, - не тот человек, чтобы нелюбимой жене верность хранить, ласковых баб на мой век хватит.

Во как! А Русланке каково было такое услышать? Она хоть еще годами не вышла, но дурочкой отродясь не была и все-все понимала.

Марфа Ильинична, свекровь будущая, к ведьме нашей, матушке Вельме ходила, насчет любовного приворота. Но та наотрез отказалась: при его характере, говорит, только хуже будет. Тут надо всю душу переделывать, да только поздно спохватились.

У нас Русланку жалели, на Акима Трифоновича «самодуром» ругались. Ведь слепому видно, что ничего хорошего из этой свадьбы не выйдет. Лучше бы отдал Русланку за племяша Петра или за младшего сына, Павла, - он нравом очень Русланке подходил. Да и любил девчонку, это всякому было видно. Даже батюшка Питирим за Русланку вступался: негоже, мол, чистую невинную душу на циничное поругание отдавать, зачахнет ведь девчонка от жизни такой, а грех на нем, на Акиме, будет. Но старик заупрямился не хуже осла: я, говорит, слово свое сказал, а мое слово крепче железа. Быть Русланке замужем за Григорием Акимовичем, и точка! Ну, самодур, одно слово – самодур!

Когда Русланке пятнадцать исполнилось (а беспутному Гришке двадцать три), назначили день свадьбы. Тут-то все и случилось.

Гришке на свадьбу плевать было с высокой колокольни. Он не то что в церковь на исповедь, даже в баню не пошел, хоть и полагается так, а прямо накануне венчания отправился в трактир, где и напился до беспамятства. После многие свидетели подтвердили: буянил, ругался по-черному, лез в драку, вот трактирщик и выгнал его взашей. Где Гришка бродил в пьяном угаре, никто точно не знает, а сам он не помнил. Только нашли его в Ломовой слободе - без памяти и с переломанными ногами. Петька-оборотень и нашел, и на себе домой приволок.

То ли озлобившиеся мужички Гришку проучили, то ли ломовик его переехал, не заметив ночью лежащего человека, выяснить так и не удалось. Но остался Гришка калекой: дома-то еще кое-как ковылять мог, за стеночки держась, а чтобы в поле выйти или там по бабам, это уж все, кончился Гришка-ходок.

Вот, казалось бы, промысел Божий и прямое указание – покайся, грешник! Смирись! Да только не таков Гришка был, смирение и раскаяние в его душе и не ночевали. Наоборот, озлобился он страшно, Русланку пуще прежнего возненавидел, даже поколачивать стал. Бывало, подзовет ее к себе по какой-то надобности (трубку подать или еще что), за косы схватит и давай туда-сюда возить, приговаривая:

- Из-за тебя всё, ведьма. Сглазила, проклятая.

И кулаком – по спине, по голове! Но так, чтобы синяков не осталось. И без свидетелей, так что о его бесчинствах долгое время никто не знал – Русланка жаловаться боялась. Потом уже рассказала, когда Гришка помер.

А помер он так: сидел за столом, кулеш наворачивал (семья как раз ужинала) и вдруг как захрипит! Руками в грудь вцепился, рожа багровая, глаза выпученные. Потом брык со стула на пол, побился немного в конвульсиях и затих. Думали, подавился, стали откачивать, только бесполезно. Доктор Кузовицын только взглянул на покойника, сразу сказал – сердце. Не выдержало пьянства. А пил покойник в последнее время ужас как много, и никто ему был не указ, даже отец с матерью.

Короче, освободил Гришка от себя Русланку и белый свет заодно, тут все и вздохнули с облегчением. А больше всех Павел – многие замечали, как он на Русланку поглядывает. Тут, казалось бы, все яснее ясного, - недолго вдовой невесте нового жениха искать. Да только Пётр вмешался.

О Петре тут особо надо сказать. Бедного парня в семье не то, что не любили, но вполне своим не считали. Голодом не морили, в обноски не рядили, но и только. А чтобы доброе слово сказать или приласкать, этого не было. Не мог простить Аким Трофинович племяннику тот позор, который семья через бедовую Наташу перенесла. А больше всего, думается, опасался, что в Петре кровь отца, оборотня сиванского, взыграет. Вдруг перекидываться начнет? Ну и что, что наполовину человек? На другую-то половину оборотень! И несколько лет сажали бедного парня каждое полнолуние на цепь, от греха подальше. Потом, правда, перестали, но все равно, Петр так наособицу и остался, ни свой, ни чужой. И поэтому, когда Петр попросил Русланку себе в жены, Аким Трифонович отказал наотрез.

Правда, Пётр нисколько не обиделся. К Русланке относился хорошо, к Павлу тоже. Нашел себе хорошую женщину, вдову с мальчиком, стал к ней похаживать. А за три дня до свадьбы Русланки и Павла вдруг исчез.

Кумушки решили, что переживает сильно. Отступиться-то он отступился, но любовь никуда не делась. И смотреть на счастье молодых оказалось выше его сил. Или, может, боялся, что не выдержит, сорвется, пакость какую-нибудь учинит. Вот и убрался от греха подальше. Ничего, так даже и лучше – перебесится в удалении и вернется, когда все будет кончено.

Но никому и в страшном сне не могло привидеться, каким образом он вернется!

-3-

Думаю, и уряднику, и мэру, да и всем прочим официальным лицам нашего славного города очень не хотелось широкой огласки. Они бы предпочли разобраться тихо, келейно, выяснить, как там и что, а потом уже выносить это невероятное дело на суд. Но закон есть закон – все дела о порче и прочих несанкционированных магических воздействиях с самого начала должны вестись открыто и публично. В назидание, так сказать. Чтобы юношество, магическими талантами обладающее, а разумностью – нет, десять раз подумало, прежде чем втихомолку пакости всякие учинять.

Если бы не присутствие квизора, батюшка Питирим, как лицо духовное и обладающее широкими полномочиями, мог бы санкционировать закрытое разбирательство, даже несмотря на неудовольствие горожан. Но квизор присутствовал, причем совершенно официально, а при нём подобное нарушение было просто немыслимо.

Бедную Русланку взяли под стражу. Но не в тюрьму посадили, слава Богу, а поместили в больницу – на этом настоял наш доктор Кузовицын.

- Не позволю, - говорит, - такого издевательства над девушкой, да ещё без всяких доказательств её вины. Мало ли что там Пётр говорит! Он и соврёт – недорого возьмёт. Все знают, что он к Руслане сватался, да получил от ворот поворот. И вполне мог оговорить бедняжку, чтобы отомстить. А девушка сейчас нуждается в медицинской помощи. Мне, - говорит, - как врачу, это очевидно.

Урядник Подкопаев охотно согласился с его доводами, квизор Сильвестров тоже не возражал, так что Русланку положили в отдельную палату и приставили к ней охрану. Не из опасений, что Русланка сбежит от суда праведного, а просто положено так было. А урядник Подкопаев, судья Птицын и квизор Сильвестров отправились в полицейский участок, чтобы там, подальше от любопытных глаз и ушей, вести расследование.

Наивные люди! Ну ладно квизор, он у нас человек новый, но урядник-то и судья местные! И должны знать, с какой скоростью в нашем Красногорске распространяются все новости. А всё почему? А всё потому, что у наших кумушек, охочих до сплетен, везде и всюду свои люди. Младшая дочь тётки Нюры, например, служит в доме судьи Птицина. А у тётки Дуси внучка в прислугах у урядника Подкопаева. И всё, что происходит в домах этих почтенных горожан, сразу становится известно нашим любопытным кумушкам.

Наша лавка по праву может называться центром общественной жизни. В прошлом году, ещё до того, как разбирали дело о моей ложной одержимости (Дело о ложной одержимости), мы с мамой и сестрёнкой Стешей открыли в лавке маленькую чайную. С тех пор все наши кумушки собираются там, чтобы обсудить животрепещущие новости, так что я, не прикладывая никаких усилий, всегда оказываюсь в курсе всех интересных дел.

А в том, что дело Русланки окажется интересным, можно было не сомневаться. Особенно если учесть, что никто не верил в её виновность.

Конечно, никакой, даже самый искусный шпион, не мог проникнуть в полицейское отделение: от любопытных людей его защищали бравые полицейские, а от всяких там подслушивающих и подглядывающих эманаций – квизорские заклинания. Но ведь судья и урядник не будут круглые сутки сидеть в отделении! Рано или поздно они вернутся домой, к семье, и там, за вечерней рюмочкой, могут и проболтаться о чём-нибудь тайном. Особенно перспективным в этом смысле выглядел урядник Подкопаев, чья жена отличалась неумеренным любопытством и имела большое влияние на Павла Григорьевича. Никто, конечно же, не рассчитывал, что она поделится с нами секретными сведениями, но хочу напомнить, что в доме Подкопаевых служила внучка тётки Дуси – девушка смелая и очень сообразительная. Тётка Дуся уверяла, что Луша всё разузнает в лучшем виде – так и случилось. Уже вечером мы знали всё, что происходило в полицейском участке.

-4-

- Я хочу поговорить с вашей ведьмой, - сказал квизор. – Как её там?

- Матушка Вельма, - с готовностью подсказал урядник. – Очень, очень достойная женщина, мы ею весьма довольны. Я немедленно пошлю за ней.

И приказал заложить собственные дрожки. Уже через полчаса матушка Вельма предстала пред начальственные очи квизора. Тот не стал ходить вокруг да около.

- Говорят, вы здесь на хорошем счету, - пристально глядя на ведьму, сказал он.

- Говорят, - сдержанно подтвердила матушка Вельма.

- Тогда как так получилось, что вы прошляпили порчу на смерть? Как по мне, это вопиющее проявление непрофессионализма. Вас гнать надо с занимаемой должности!

- Я бы попросил, - недовольно сказал судья Птицин. – Да, я бы попросил воздержаться от голословных обвинений. Матушка Вельма весьма компетентный специалист, имеет благодарности от Конвента.

Матушка Вельма поблагодарила своего заступника лёгкой улыбкой. Потом смело взглянула в лицо квизора.

- Вы спрашиваете, почему я не увидела порчу? Может быть потому, что никакой порчи не было?

Квизор холодно улыбнулся.

- Очень мило, - сказал он. – Я впервые сталкиваюсь с такой беспрецедентной наглостью, когда деревенская ведьма обвиняет старшего следователи Квизорского Департамента во лжи! Потому что я утверждаю – порча была! Наши методы не дают сбоев и не допускают ошибок. Я знаю, что вы с отличием закончили Университет. Что ж, это повод проверить учебное заведение, которое выпускает подобных специалистов.

Глаза матушки Вельмы гневно сверкнули, но она сдержалась.

- Позвольте я кое-что объясню.

- Попробуйте. Хотя я лично сомневаюсь, что в этом есть хоть какой-то смысл. Знаете, сколько жалких оправданий я слышал за свою жизнь? Что ж, выслушаю ещё одно.

Квизор Сильвестров откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди и насмешливо посмотрел на ведьму. Та стояла перед ним, прямая и строгая, и только бледность выдавала её волнение.

- Когда умер Григорий Чубаров, меня не было в городе, - сказала матушка Вельма. – Получив телеграмму от батюшки Питирима, я тут же вернулась в Красногорск и отправилась на кладбище – вы не хуже меня знаете, что ведьмы обязаны проверять все случаи скоропостижных смертей. Процедуру распознавания я провела очень тщательно, но результат был отрицательным. Да, поствитальные эманации ясно указывали на то, что покойного не любили, но ни о какой порче на смерть и речи не шло! За это я готова отвечать не только своим дипломом с отличием, но и добрым именем в придачу!

- Ну-ну, - проговорил квизор Сильвестров, с иронией вздёрнув бровь. – Выходит, это не вы ошиблись, а я? Так получается?

- Я не знаю, что происходило на могиле Григория Чубарова потом, - продолжала матушка Вельма. – Могу только предполагать. Существует несколько обрядов, способных оставлять подобные следы. По неопытности многие путают их с остаточными эманациями порчи, которая случилась очень давно. И я бы хотела проверить…

- Нет уж! – отрезал очень недовольный квизор. – Я запрещаю вам! Это дело веду я, и не потерплю! Заключать вас под стражу я, так уж и быть, не стану, но под домашний арест посажу. – Квизор повернулся к уряднику Подкопаеву. – Обеспечьте!

- Так точно, - кисло ответил урядник.

Когда полицейские увели матушку Вельму, квизор довольно улыбнулся и потёр руки.

- Конечно, эта деревенская дура тут ни при чём, - сообщил он. – Но она кого-то покрывает, это ясно, как божий день. Остаётся выяснить – кого? Думаю, несостоявшуюся новобрачную. Или её жениха. Или обоих вместе. Судя по тому, что мне рассказал Пётр Чубаров и что так любезно подтвердила ваша ведьма, покойного не любили. И могли избавиться от него, да ещё с превеликой радостью.

- Руслана не могла этого сделать! – воскликнул судья Птицин. – Ну вы же видели этого ребёнка! Эта малышка и мухи не обидит!

- Знаю я таких, - сказал квизор, многозначительно качая головой. – Видел, и не раз. Внешность ангела, а душа чернее ада. Эти дамочки вовсю пользуются своим природным оружием… и старые дураки прямиком попадают в расставленную ловушку.

Судья Птицин гневно выпрямился, а урядник Подкопаев раздул свои пышные усы.

- Вы кого это имеете в виду, милостивый государь? – звенящим голосом спросил судья.

- Не надо обострять, - посоветовал квизор. – Нам с вами ещё работать и работать. А ваше участие я обязательно отражу в своём отчёте. – Он посмотрел на часы. – Ба! Время-то как летит! Однако, пора уже ужинать. Предлагаю на сегодня закончить, а завтра, прямо с утра навестим подозреваемую. Я собираюсь нажать на неё хорошенько.

- Без меня, - коротко сказал судья. – У меня завтра масса дел.

- Вижу, вы ко мне относитесь предвзято, - с упрёком сказал квизор. – Не доверяете моему профессионализму. А между тем, поверьте моему опыту, без вашей разлюбезной Русланы дело не обошлось.

- Гришка был оторвой! – воскликнул урядник. – Бабник, каких поискать! Пил, дебоширил, пока не обезножил. И Русланку бил. А её собирались выдать за это чудовище!

- Вы покрываете преступницу? – удивился квизор. – Оправдываете её?

- Мы просто хотим объяснить вам, каким человеком был Григорий Чубаров, - сказал судья, незаметно пихая урядника в бок. – Это был очень, очень плохой человек.

- Пусть так, - пожал плечами квизор. – Только что это меняет? Девушка могла не выходить за него замуж, вот и всё. Убивать-то зачем?

- Вы сперва докажите, что это она убила, - вспылил судья.

- Докажу, - сказал квизор.

И столько спокойной уверенности прозвучало в его голосе, что судье и уряднику стало не по себе.

… К чести наших кумушек, надо сказать, что ни одна из них не поверила в виновность Русланки. Она – убийца? Чушь! Бред! Павел – ещё туда-сюда, но не Русланка. Кроме того, у них на примете оказались и другие подозреваемые.

- Сколько баб у Гришки было, - твердила тётка Мила. – И все замужние, и все красавицы. В жизни не поверю, что их мужья-рогоносцы вот так просто спустили Гришке это с рук.

- Руки-то у многих чесались, - поддерживала её тётка Дуся. – Да только все Петра боялись – тот всегда за Гришку горой стоял. Если бы не оборотень, ему бы уж давно рёбра посчитали-то!

Принялись обсуждать кандидатуры обманутых мужей – кто на что способен и кто больше похож на убийцу. Как водится, переругались, не обошлось без сорванных платков. Дядька Хорп, отставной сержант, напрасно драл свою лужёную глотку, призывая разбушевавшихся кумушек к порядку. И только тётка Агата помалкивала, и это было так непохоже на неё, что вызывало подозрения.

Надо бы выяснить, что ей известно, подумал я. Как-нибудь деликатно, наедине.

Разошлись затемно. Я навёл порядок, налил до краёв трёхведёрный самовар, чтобы маме с утра не пришлось спину ломать, нащепал лучины на растопку и собрался уже было уходить, как дверь со скрипом приоткрылась.

- Батюшка Питирим! – удивился я. – Что это вы так поздно?

- Погаси огонь, отрок, - распорядился тот.

Я без возражений выполнил его странную просьбу, и когда лавка погрузилась во тьму, батюшка Питирим перешагнул через порог. Плотно закрыл за собой дверь, подскочил к окошку и, чуть отодвинув занавеску, выглянул на улицу.

- Чего это вы? – озадачился я, но батюшка Питирим только шикнул и продолжал смотреть в окно. Минуты через три он с облегчением выдохнул и повернулся ко мне.

- Слава Богу, никого, - сказал он. – Я, Василёк, уже не молод, мог и проглядеть слежку-то.

- Слежку? – поразился я. – За вами следят? Но кто? И зачем?

Вместо ответа священник отошёл от окна, спрятался за прилавок и откуда поманил меня рукой:

- Здесь нас никто не увидит!

Надо знать нашего старого священника так, как знаю его я, чтобы понять – батюшка Питирим не спятил. Просто дело, ради которого он пришёл ко мне в такую позднюю пору, весьма серьёзное.

- Я сейчас от матушки Вельмы, - сказал он. – Ты знаешь, наверное, она под домашним арестом.

- Знаю, - сказал я. – Этот квизор, он просто дурак.

- Может, и дурак, но умный, - возразил батюшка Питирим. – Точнее, хитрый. Охрану выставил, прости Господи, матушке не выйти никак. А она очень хочет с тобой поговорить.

- О чём? - спросил я. Батюшка Питирим помялся.

- Она хочет кое-что выяснить. Ну, по поводу смерти Григория. Сама она этого сделать не может, вот и хочет попросить тебя о помощи. Если ты, конечно, не забоишься. Дело может оказаться непростым… и даже опасным…

- Я готов! – сказал я. – Сейчас же пойду к ней.

- Тебя не пустят, - сказал батюшка. – К ней вообще никого не пускают. Для меня, как для духовника, сделали исключения. И вот как мы с тобой поступим. Я сейчас уйду через заднюю дверь, а ты тут всё закроешь и пойдёшь домой. Скажешь, что ложишься спать, а сам незаметно выберешься из дома. Встретимся в лесу, возле того дуба, в который молния попала. Я буду тебя ждать. Потом мы пойдём к матушке, я отвлеку охрану, а ты тихонько влезешь по лестнице на второй этаж. Лестницу я уже поставил, найдёшь. Всё понял, Василий?

- Не дурак, - сказал я.

Я сделал всё, как он сказал, и уже минут через сорок мы пробирались через лес к дому ведьмы. Дом был тих и тёмен, только сбоку, на уровне второго этажа, еле заметно теплилось желтым.

- Тебе туда, - шепнул батюшка Питирим.

Я кивнул и скользнул за дом, а священник, не скрываясь, неспешно побрёл к входной двери. Я услышал стук, неразборчивые голоса и принялся быстро подниматься по деревянной приставной лестнице к приоткрытому окошку. Едва мои глаза оказались на уровне подоконника, я увидел матушку Вельму – она смотрела на меня и прижимала палец к губам. Едва я хотел перелезть через подоконник, она яростно замотала головой и показала: стой там! Я кивнул и остался снаружи. Через несколько минут в комнату вошёл батюшка Питирим. Он достал из кармана рясы молитвослов, обратился лицом к иконе с горящей лампадкой и принялся нараспев читать молитвы. Матушка Вельма тихонько вторила ему, приближаясь ко мне. Когда она подошла вплотную к подоконнику, батюшка Питирим возвысил голос.

- Здесь всюду квизорские заклинания, - прошептала матушка Вельма. – Я не могу выйти… а выйти надо. Я должна увидеть могилу Григория Чубарова. Чтобы понять, что там произошло.

Она шептала отрывисто, короткими фразами, подстраиваясь под ритм распева священника.

- Ты можешь мне помочь. Ты пойдёшь на кладбище. Прямо сейчас. Найдёшь могилу и встанешь над ней. Я войду в тебя. Моё сознание войдёт. Я увижу всё твоими глазами и услышу твоими ушами. Это может быть страшно. Тебе понадобится мужество. Но это безопасно. Тебе ничего не угрожает. Призраки не могут причинить вред. Они могут только напугать. Но ты смелый мальчик. Мужчина. Ты справишься. И если ты согласен…

- Я согласен, - сквозь зубы сказал я.

Мне уже было страшно! И зубы я стискивал не от великой мужественности, а чтобы они не стучали предательски. Это днём хорошо посмеяться над ожившими мертвецами, неупокоенными призраками и прочими суевериями. Можно даже небрежно объявить, что тебе ничего не стоит прогуляться ночью по кладбищу. Но когда тебе и в самом деле надо туда идти… глухой ночью… в одиночестве… и стоять там, пока ведьма будет творить с тобой чёрт знает что…

- С тобой пойдёт батюшка Питирим. Нам нужен свидетель.

Ну так это же совсем другое дело! Я испытал неимоверное облегчение, и поход на кладбище представлялся мне теперь чуть ли не увеселительной прогулкой. Даже интересно стало, что же там будет.

- Я согласен, - куда бодрее повторил я. – Но при одном условии.

Матушка Вельма нахмурилась. Может, она ждала, что я испугаюсь и откажусь, и была к этому готова. Но то, что я буду ставить какие-то условия, этого она точно не ожидала.

- Вы мне всё расскажете, - твёрдо сказал я. – Всё, что там увидите. По-моему, это будет справедливо.

- Ты и сам всё увидишь, Василёк, - сказала ведьма. – Ты будешь в сознании, ты сохранишь память… и, может быть, потом пожалеешь об этом. А теперь иди. И жди батюшку у дуба. Он скоро придёт.

Я тихонько соскользнул с лестницы и, никем не замеченный, углубился в лес. Мне казалось, что я хорошо помню дорогу к дубу, но я ошибся. Ночной лес оказался куда коварнее, чем я думал. Издевательски шелестя листвой, он подло, как какой-нибудь гопник, подставлял мне корни и кочки. Он предательски заманивал меня открытым пространством и тут же напрыгивал не меня могучими шершавыми стволами. Он кидал мне под ноги тропинки, которые исчезали через несколько метров. Я слышал осторожные шаги у себя за спиной и чьё-то тяжёлое дыхание; один раз сильно и резко запахло зверем. Я весь вспотел от ужаса, от страха, что заблужусь, что не выполню поручения матушки Вельмы. И лишь каким-то чудом я всё-таки вышел к дубу с расщеплённой молнией верхушкой – просто вывалился из густых зарослей трын-травы и вдруг оказался на месте. А батюшка Питирим уже был там.

- Пойдём, - сказал он. – Надо торопиться – скоро начнёт светать. Тогда придётся всё отложить, а мне бы этого не хотелось.

- Угу, - сказал я, изо всех сил стараясь не показать, как же я рад его видеть.

Старенький, подслеповатый, он двигался бесшумно и с удивительной ловкостью. Рядом с ним я чувствовал себя слоном, ломящимся напрямик через джунгли. В ночном лесу священник ориентировался куда лучше меня, и я даже не понял, как мы оказались у кладбищенской ограды.

- В ворота не пойдём, - сказал батюшка Питирим. – Не надо, чтобы сторож нас видел. Помоги мне, отрок.

Я подсадил священника, перемахнул через ограду и принял его с той стороны. Пола рясы зацепилась за что-то, батюшка Питирим, шёпотом поминая Господа всуе, безуспешно дёргал прочную ткань. Я поспешил на помощь. Покрепче ухватившись, я поднапрягся и с силой дёрнул. Раздался треск, и мы чуть не свалились наземь.

- Спасибо, Василёк, - грустно сказал священник, разглядывая болтающийся треугольный лоскут. – Это была моя новая ряса.

- Извините, - пробормотал я. – Мама зашьёт. Она у меня знаете, какая мастерица! И следа не останется.

Священник махнул рукой:

- Пустое! Однако, надо торопиться, - добавил он, с тревогой глядя на восток, где небо уже начало сереть. – Скоро рассвет, нас могут увидеть.

Через несколько минут мы уже стояли возле могилы Григория Чубарова. Не поскупился Аким Трифонович, хороший крест сыну поставил, из чёрного полированного мрамора. Говорят, за границей он этот камень заказывал. Говорят, пять тысяч рублей за него отвалил. Врут, наверное. Хотя, если из-за границы…

Батюшка Питирим вынул из кармана пузырек, вроде аптечного, с усилием вынул пробку и скривился – таким густым аммиачным духом оттуда шибануло, как из давно не чищенного нужника. У меня засвербело в носу и заслезились глаза.

- Выпей, отрок, - сдавленным голосом сказал батюшка Питирим. – Матушка Вельма велела.

Ну, раз матушка Вельма! Быстро, чтобы не передумать, я схватил пузырёк и единым духом опрокинул его в рот. Я ждал, что желудок у меня взбунтуется, но всё обошлось – жидкость оказалась почти безвкусной, с лёгкой мятной горчинкой. Да и тошнотворный запах куда-то подевался.

- Стой и жди, - сказал батюшка Питирим. – Скоро должно подействовать.

Ну, я и стал ждать. От ведьминого зелья у меня под кожей забегали тысячи огненных мурашей, я стал горячий, как печка, а больше ничего не происходило. Батюшка Питирим отошёл в сторонку и присел на скамеечку, поглядывая то на меня, то на восток.

Долго ещё ждать-то? – хотел спросить я и не смог. Язык больше не слушался меня, и я обрадовался – действует зелье-то! А потом я заметил, что батюшка Питирим как-то подрос. Да и крест стал выше, и ограда, и рябинка, по обычаю высаженная в изголовье могилы. Или это я сам уменьшился? Я хотел наклонить голову, чтобы оглядеть себя, но сумел только скосить глаза вниз. И ахнул. Не уменьшался я, а медленно погружался в утоптанную землю, как в топкую болотную зыбь. Я стоял по колено в земле и ничего при этом не чувствовал! Того и гляди, меня целиком засосёт под землю!

Первым моим порывом было выскочить из ямы – естественное желание человека избегнуть опасности. Но у меня ничего не получилось, тело меня не слушалось. Чужое оно стало, моё любимое тело, подчинилось чужой воле, и я смирился. Видать, так и было задумано, чтобы Василий Лукин провалился под землю! Мысленно читая молитву Богородице-заступнице, я медленно погружался.

Когда земля подступила ко рту, я набрал воздуха в грудь. Когда земля стала вровень с глазами, зажмурился. Ни то, ни другое действие, впрочем, не принесло никакого результата: глаза у меня так и остались открытыми, а дышать я, кажется, давно уже не дышал.

Странно, но паники не было. Даже страха я не испытывал, один только интерес – что же я там увижу, под землёй? Ну, всякие там корешки, червяков каких-нибудь и прочих насекомых. Что ещё? Домовину увижу, понятное дело… а Гришка возьмёт и постучит в дощатую стенку! Здравствуй, Василёк, скажет. Заходи в гости, я тебе сказку какую-нибудь расскажу, страшную…

Ничего я не видел! Я словно оказался в пустоте, наполненной серым туманом – мы с ребятами такие надували из выделанных бычьих пузырей и пускали их по реке. Туман ворочался, тёк пластами, скручивался в спирали, иногда прореживаясь, иногда становясь гуще – совсем как табачный дым в солнечном луче. Папаня с мужиками, иной раз, когда лишку выпьют, так надымят в горнице, хоть топор вешай! Вот и здесь, под землёй, было так же. А больше ничего интересного не происходило, и я даже заскучал.

А потом ударила молния. Странная такая молния, багрово-красная, и била она не сверху вниз, как положено всем приличным молниям, а горизонтально. Она била и била, мощно, равномерно, проникая всё глубже в мой пузырь, пронизая туман слой за слоем, заставляя его сжиматься и уплотняться. Потом появилась вторая молния, третья, четвёртая… Всего я насчитал семь молний, и все они с каждым ударом словно бы немного изгибались, заворачиваясь вовнутрь, словно бы стараясь очертить огненную окружность.

Когда первая молния замкнула круг, раздался крик – словно вскрикнул смертельно раненый зверь. А сама молния превратилась в плоский железный обруч, который медленно остывал, играя всеми цветами побежалости.

Шесть молний. Шесть раз вскрикнул зверь. Шесть обручей расположились один над другим, словно на бочке, и внутри этой бочки ворочалось большое мохнатое тело, силясь разорвать оковы. Но когда седьмая молния готова была замкнуться в круг, откуда-то появилась когтистая лапа и ударила так, что молния искрами брызнула во все стороны. А тишину разорвал гром.

«Дрррянь! – рычал гром. – Прррочь!»

А я выскочил из-под земли, как пробка из бутылки с шампанским. И даже с таким же хлопком, по- моему.

Я сидел на заднице и ошалело мотал головой, приходя в себя. Перед глазами у меня плыло, и мне стоило большого труда проморгаться и сфокусировать взгляд. И первое, что я увидел, это встревоженное лицо батюшки Питирима, склонившееся надо мной.

- Ты как, Василий? – спросил он. – Как себя чувствуешь?

- Нормально, - с удивлением сказал я.

Я и правда чувствовал себя отлично, словно не на кладбище ночь провёл, участвуя в колдовских обрядах, а на мягкой перине выспался. Бодр я был и весел, хоть сейчас какой-нибудь подвиг совершай!

А подать сюда сотню врагов, я их всех одой левой! Как там в сказках про былинных богатырей? Махнёт мечом – улица, махнёт рукавицей – переулочек. Вот-вот, это прям про меня.

- Это временно, - объяснил батюшка Питирим. – Реакция на стресс. Адреналин в тебе бушует, отрок. А пойдём-ка домой, да поскорее. Свалишься по дороге, как я тебя, здоровенного такого, дотащу? Старенький я уже, Василий, силы мои уже не те.

Я рассмеялся и упруго вскочил на ноги. Это кто кого ещё тащить будет! Вот как схвачу я сейчас старичка в охапку, да как побегу в город! Быстрее урядниковского Грома доскачу, который самый быстрый конь в округе!

Но старый священник, как всегда, оказался прав. Я стал спотыкаться, едва мы дошли околицы, по нашей улице уже еле тащился, а едва дойдя до дома, свалился кулём под забором, задыхающийся и мокрый от пота. Батюшка Питирим, который всю дорогу подставлял мне своё хилое плечо, еле удержался на ногах. У него хватило сил стукнуть кулаком в калитку и позвать на помощь.

А небо на востоке наливалось нежным розоватым перламутром. Скоро сонные бабы выйдут на утреннюю дойку, а по улице пойдёт пастух, собирая стадо. Вовремя мы, однако!

Из калитки выглянула Стеша, моя младшая сестрёнка, взвизгнула и бросилась обратно в дом, за помощью. Выскочила растрёпанная мать, следом за ней не спеша вышел хмурый отец. Оглядел нас, сплюнул, покачал головой.

- Ну ладно мой охламон, - сказал он. – Но от вас, батюшка, никак не ожидал, ей-Богу. Что это вам вздумалось по ночам шляться, бесов тешить? Слышали, как собаки нынче выли? Словно в каждом доме по покойнику образовалось.

- Ничего, - слабым голосом откликнулся батюшка Питирим. – Это всё пустое. Ты, Лука, сына в дом забери, пусть отдохнёт сегодня. Большое дело он сделал, благое. И ему за это воздастся.

- А то как же, - хмуро сказал отец. – Воздастся, аж по самое не балуйся. Ох, только бы урядник не пронюхал. Вас хоть никто не видел?

- Не должны, - не слишком уверенно сказал батюшка Питирим. – А сына ты не ругай, это я его попросил. С меня и спрос, если что.

Отец только тяжело вздохнул, вскинул меня на плечо, как мешок с картошкой, и понёс в дом. На крыльце обернулся.

- Сами-то дойдёте, батюшка? Или мне телегу запрячь? Я мигом. А то вы на ногах еле стоите.

Что ответил батюшка Питирим я не услышал – уснул. И снилась мне всякая дрянь – рожи разные отвратные, какие-то мохнатые не то лапы, не то руки. А хуже всего была матушка Вельма. Явилась ко мне во сне, благодарит и кланяется в пояс. Я её спрашиваю – мол, что это было, матушка? А она говорит – ну ты же всё сам видел, Василёк. Я говорю – видел, мол, да только не понял ничего. Объясни, что это было? А матушка Вельма улыбается так ехидно и отвечает – я, говорит, обещала, что ты всё увидишь, ты и увидел. А насчёт объяснений речи не было.

Вот хитрая, а?

Проснулся я только вечером, злой до невозможности и голодный, аж брюхо к спине прилипло. На все расспросы отмахивался, навернул горячего борща со сметаной, и опять спать завалился. Теперь уже до утра.

Ну и проспал все новости на свете.

-5-

Тётка Агата, та самая, с которой я хотел поговорить, да не успел, кое-что видела, оказывается. Не вчера и не позавчера, а давно, когда еще Гришка Чубаров преставился. А видела она вот что: как Русланка прошла мимо её дома, держа какой-то свёрток в руках. Казалось бы, что тут такого? Ан нет!

Во-первых, дом тётки Агаты стоит на самом краю Красногорска, дальше только кладбище и поля. Так куда шла девушка? Не в поле же – чубаровский надел совсем в другой стороне. Да и полевых работ в ту пору никаких не было: посевная давно закончилась, а уборочная ещё не началась.

Во-вторых, Русланка шла, низко опустив голову, до глаз замотанная платком, и по сторонам не глядела – словно бы не хотела, чтобы её узнали и окликнули. И шла быстро – когда тётка Агата выскочила из дома и подбежала к калитке, девушка уже далеко была.

В-третьих, когда Русланка возвращалась, никакого свёртка при ней не было. Это тётка Агата точно знала, потому что специально стояла, караулила девушку. Русланка тогда сильно испугалась, лепетала что-то насчёт того, что ходила на кладбище Гришеньку помянуть, цветочки на могилу отнести. Да только тётка Агата руку на отсечение дать готова, что никаких цветочков она не носила. Другое что-то было в свёртке, а вот что – загадка.

Тётка Агата не поленилась, сбегала на кладбище, Гришкину могилу внимательно осмотрела, но никаких цветов не обнаружила. Ни цветов, ни куска хлеба, ни рюмки водки. Ничего. Только деревянный временный крест. Ах, да, ещё трава была примята, словно кто-то прошёлся вокруг могилы.

Надо знать тётку Агату – всё, что ей удавалось выведать, тут же становилось достоянием общественности. Не такой она была человек, чтобы хранить чужие секреты. Все должны знать про всех всё, так считала тётка Агата, тогда и порядка больше будет. Так что рассказать про Русланку ей могла помешать только смерть. Ну или какое-нибудь другое, равное по значимости событие.

Например, возвращение горячо любимого внука Мишеньки.

Бравый солдат, дослужившийся до капрала, писаный красавец, косая сажень в плечах, он внезапно нагрянул в отпуск с кучей подарков. Ну какая Русланка выдержит конкуренцию с этим событием? Тут бы успеть налюбоваться внуком, накормить его от пуза, подаркам порадоваться. К тому же выяснилось, что Михаил приехал не просто в отпуск, а свататься. Вот приспичило ему жениться, причём немедленно, чтобы в часть вернуться уже женатым человеком. А с девушкой у них, оказывается, было всё давно сговорено, она даже сундук с приданым уже успела собрать. Ну и закрутилось.

Так что Русланка с её свёртками-цветочками напрочь вылетела из головы тётки Агаты. До поры до времени.

Долго колебаться и раздумывать было не в характере этой решительной женщины. Едва припомнив до мелочей события того далёкого дня, она тут же помчалась в нашу чайную и с горящими глазами выложила всё до донышка. Кумушки ахали, охали и всплёскивали руками.

- Надо досконально выяснить, для чего Русланка ходила на кладбище, что с собой принесла и что там делала, - сурово припечатала тётка Грофа.

- Неужто она и в самом деле убила Гришеньку? – пригорюнилась тётка Мила. – Ох, беда какая! Что ж теперь будет?

- Дура, - решительно оборвала её тётка Грофа. – Гришка к тому времени уже мёртв был. На чью могилу она, по-твоему, ходила?

- А вдруг он не умер? – предположила тётка Софа. – Ну, не до конца умер. Вдруг Русланка опоила его, а после, когда его, сонного, похоронили, пришла к могиле, чтобы добить? Ну, чтобы уж наверняка. А в свёртке ножик принесла, например.

Тётка Софа всегда отличалась живым воображением, и поэтому слыла женщиной легкомысленной, увлекающейся. Веры её словам особой никогда не было, но сейчас в них было определённое рациональное зерно.

- Бывали такие случаи, - авторитетно заявил дядька Хорп – отставной сержант и вообще человек бывалый. – Помню, у нас в части полковник помер. Ну, то есть все думали, что помер, а на самом деле заснул мертвецким сном. Положили его в гроб, оркестр там, ордена, вдовица плачет, любовница рыдает. А он возьми, да и восстань. Сел в гробу, глаза вытаращил, обложил всех по матушке, из гроба вылез, да как пошёл всех чихвостить. Всем досталось на орехи, никого не пропустил. А когда через год он во второй раз помер, его долго не хоронили. Опасались, сталбыть, по новой отхватить. Дней пять лежал в кровати, пока смердеть не начал. Ну а тогда уже захоронили с чистой совестью.

Историю эту кумушки выслушали с большим вниманием. И решили, что такие важные сведения от властей скрывать нельзя, и что тётка Агата просто обязана пойти и рассказать всё хоть уряднику, хоть судье. Тётка Агата была не против, только наотрез отказывалась идти в одиночку. Дядька Хорп вызвался её сопровождать. Надел чистую рубаху, нацепил единственную медаль, тяпнул для бодрости водочки и стал прям молодец молодцом, хоть сейчас обратно в армию. Поднесли рюмочку и взволнованной тётке Агате – для укрепления духа. Правда, не водочки, а вишнёвой наливки, которую делала моя мама. Непьющая тётка Агата, не разобравшись, осушила рюмочку, похвалила «компотик» и теперь буквально рвалась в бой.

В полицейском участке их выслушали невнимательно, посоветовали закусывать и отправили домой. Но тётка Агата наотрез отказалась уходить. Усевшись прямо на пол, она во всё горло требовала самого главного начальника, а дядька Хорп смущённо топтался рядом.

Самый главный начальник не замедлил явиться.

- Пойдёмте со мной, милочка, - сказал квизор, выслушав сбивчивую речь тётки Агаты. – И вы самым подробным образом всё изложите.

Он помог достойной женщине подняться и, деликатно придерживая её за талию, повёл в свой кабинет. Там он обо всём расспросил, всё записал, от души поблагодарил, даже к ручке приложился и отправил слегка ошалевшую тётку Агату домой. Но не просто так, а на полицейской пролётке, в сопровождении бравых молодцов с саблями наголо.

Все наши кумушки люто завидовали тётке Агате, а она с этого дня возгордилась чрезвычайно. Никакого сладу с ней не стало! Стоило кому-то что-то начать рассказывать, как тётка Агата небрежно бросала: «Помню, мы с полицией…», и все истории меркли перед этими словами.

А квизор Сильвестров, не теряя времени, отправился к Русланке в больницу. Он рассчитывал поговорить с девушкой наедине, но не тут-то было! Ибо в палате присутствовал батюшка Питирим собственной персоной. В категорической форме квизор потребовал от священника покинуть палату, но тот отказался наотрез.

- Руслана Алексеевна несовершеннолетняя, - заявил священник. – И я, как её духовник, обязан проследить, чтобы её интересы были соблюдены, а права не нарушены.

- Давно ли вы заделались стряпчим, батюшка? – язвительно спросил квизор. – И, кстати, хочу вам напомнить, что с момента бракосочетания подозреваемая становится совершеннолетним и дееспособным лицом.

- Вот только бракосочетания никакого не было, - парировал батюшка Питирим. – Не успели, как вы знаете. Поэтому моя духовная дочь по-прежнему остаётся под моей опекой и защитой.

На это квизору возразить было нечего, и он, страшно недовольный, приступил к допросу. Русланка ничего не стала скрывать и честно обо всём рассказала.

Оказывается, после своей скоропостижной кончины Гришка явился ей во сне. И пригрозил, что встанет из могилы и спросит со своей несостоявшейся невесты, если та выйдет замуж за Павла. Какое-то время девушка молчала, полагая это просто дурным сном, ночным кошмаром, но сны повторялись, и тогда Русланка не выдержала. И рассказала всё Марфе Ильиничне, своей несостоявшейся свекрови, женщине, заменившей ей мать.

- Может, мне травки какие попить? – жалобно спросила она. – Чтобы спать крепче? Что скажете, матушка?

Марфа Ильинична задумалась. Она хорошо знала бешеный нрав своего старшего сына. И опасалась, что его грешная душа и после смерти не нашла покоя. Бывали же такие случаи, когда покойники с того света… ну, или точнее, из преисподней… до смерти замучивали своих обидчиков. Что, если Гришка как раз из таких? Что, если он сведёт в могилу тихую беззащитную Русланку, которую Марфа любила, как родную дочь? Да и Павел – потеряв любимую девушку, считай, невесту, он может не пережить такого удара. Надо было что-то делать, и Марфа решилась.

- Есть средство, - прошептала она, оставшись с Русланкой наедине. – Надо взять заговорённые осиновые колья и вбить в Гришкину могилу. Крестом. Тогда он точно не встанет.

- Да где ж их взять, эти колья? – пригорюнилась Русланка.

- Найду, - пообещала Марфа Ильинична. – Но вбить их в могилу ты должна сама. Потому что именно к тебе Гришка приходит. Стало быть, тебе его и отваживать.

- Я? – перепугалась Русланка. – Но я не смогу… я боюсь. Я никогда не была на кладбище ночью.

- Можно и днём, - успокоила её свекровь. – Никакой разницы нет. Днём даже лучше, крест ровнее получится.

Это решило дело. Через несколько дней Марфа Ильинична отлучилась куда-то на полдня, а когда вернулась, тайно отдала Русланке остро заточенные осиновые колья длиной с локоть.

- Помоги тебе Господь, - благословила она девушку, отправляя её на кладбище.

Всё получилось просто отлично, хотя Русланка отчаянно трусила. Ей казалось, что кто-то наблюдает за ней, пока она вонзала колья в мягкую ещё податливую землю.

- Прям так и шарит глазами, так и шарит, - дрожащим голоском рассказывала она. – Я чуть не сомлела там. Не помню, как и домой дошла. Помню только, как тётушку Агату встретила, и всё.

Квизор, выслушав этот бесхитростный рассказ, недовольно скривился.

- Глупости, - проворчал он. – Деревенские суеверия. Покойники ни с того ни с сего просто так не встают. Чтобы поднять свежего покойничка, нужен сложный энергозатратный обряд. И тогда осиновыми деревяшками его не остановишь.

- Но ведь Григорий перестал приходить ко мне во сне, - возразила Русланка. – Значит, помогли колья-то!

- Глупости, - повторил квизор, пристально глядя на девушку. – Кого вы пытаетесь обмануть, моя милая? В острог захотелось? Пожалуйста, я могу это устроить. Хватит врать! – вдруг рявкнул он, и Русланка тоненько вскрикнула. – От тебя, негодная девчонка, просто разит магией! Причём свежайшей! А ведь ты в Конвенте не зарегистрирована, это я знаю точно. Ты ведьма-самоучка? Без лицензии? Мажишь, не соблюдая ограничений и законов? А это, моя милая, преступление! Я тебя арестовываю. И мы немедленно отправимся в Квизорский Департамент, пусть там с тобой разбираются. Думаю, ты во всём признаешься, и даже в том, что сжила со свету своего жениха Григория Чубарова!

Этого батюшка Питирим стерпеть уже не мог. И не стерпел.

- Как не стыдно? – с презрением сказал он. – Запугивать бедную, ни в чём не повинную девушку. Магией ему разит, понимаешь. Так ты бы, мил человек, сперва разобрался, от кого разит. Совсем нюх потерял? Или не было его у тебя никогда? Ну, чего молчишь?

А квизор и в самом деле молчал, переводя взгляд с девушки на священника и обратно. Ноздри его еле заметно трепетали, как будто он и в самом деле принюхивался.

- Пожалуйста, встаньте и отойдите от девушки, - ровным тоном произнёс он. – Подальше. Ещё дальше. К окну отойдите… Я удивлён, - наконец сообщил он. – Вы, батюшка, в ведьмаки подались? Так вам вроде по сану не положено. Тут ведь или сан, или магия, третьего не дано.

- Не маг я, - сказал батюшка Питирим. – Честный православный служитель Господа нашего. Но в магическом обряде участвовал, признаю. Нынче ночью.

- Ого! – с иронией произнёс квизор. – И что же это был за обряд? Кто ещё в нём участвовал? Кто инициатор? Впрочем, я снимаю последний вопрос. Полагаю, инициатором была ваша местная ведьма-недоучка? Шустрая особа.

Батюшка Питирим не стал отрицать очевидного.

- По просьбе матушки Вельмы был свидетелем во время обряда.

Квизор издал резкий смешок, возбуждённо прошёлся по больничной палате.

- Это ей с рук не сойдёт! – зловеще пообещал он. – Сбежать из-под домашнего ареста! Да я её упеку! Она у меня по этапу пойдёт! И ещё надо разобраться, каких дел она тут натворила. Может, она и умертвила Григория Чубарова. За деньги. А что? С такой особы станется!

- У вас, господин хороший, подозреваемые множатся, как кролики весной. Вы бы определились, что ли. А матушка Вельма не покидала своего дома нынче ночью. Своим представителем она выбрала одного отрока, и тот добровольно и с радостью согласился сотрудничать. Он был её глазами, а я сие засвидетельствовал.

- Разберёмся, - оскалился квизор. – Со всей вашей шайкой разберёмся, дай только срок. А ты, старик, сейчас пойдёшь со мной в полицейский участок. Думаю, там для тебя найдётся камера. Посидишь, подумаешь. И под ногами путаться не будешь.

- Как лицо духовное, имею право и даже обязан не подчиняться квизорской службе, - кротко сказал отец Питирим, но глаза его опасно блеснули. – А если иной квизор будет настаивать на своём, дозволено нам оказывать ему сопротивление.

С этими словами батюшка Питирим вынул из-за пазухи нательный крестик. Маленький такой, не чета наперсному, но квизор побледнел и попятился.

- Ну что вы так сразу-то, - пробормотал он, отводя глаза. – Ну, ляпнул я что-то не то. Так не со зла же, а от служебного рвения. Вы в моё положение войдите. Порча на смерть есть? Есть. Должен я разобраться и найти виновного? Должен. А вы мне, извиняюсь, палки в колёса суёте.

- Не палки сую, а невиновных защищаю, - возразил батюшка Питирим. – А насчёт разобраться… Очень вам советую поговорить с матушкой Вельмой. По-хорошему, по-доброму. Как коллега с коллегой.

На том и расстались. Отец Питирим остался утешать плачущую Русланку, а квизор направился к матушке Вельме.

-1-

В известном курортном городке Искаррура разного рода скандальчики не были чем-то из ряда вон выходящим – общая расслабленная атмосфера, чудесные пейзажи, дешёвое вкусное вино, смуглые красавцы и красавицы делали своё дело, исподволь подтачивая волю даже самых стойких апологетов супружеской верности. То и дело вспыхивали яркие и короткие, как праздничные фейерверки, романы, то и дело обманутые супруги грозили своим неверным половинкам разводом, а вся Искаррура с наслаждением принималась обсуждать пикантные подробности очередного адюльтера. Подобные ситуации возникали настолько часто, что стали своего рода визитной карточкой курорта, и рекламный слоган «Хочешь проверить свой брак на прочность? Приезжай в Искарруру!» красовался на въезде в город. Но то, что произошло в апреле, в самый разгар сезона, отодвинула на задний план даже развод королевской четы с какой-то отсталой феодальной планетки.

Потому что это была уже трагедия.

Сирилл Стэнли был, вероятно, неплохим мореходом. Или, во всяком случае, считал себя таковым. Иначе почему он, погрузив на лёгкую яхту жену и пятилетнего сына, не взял с собой местного гида? Который знает акваторию бухты Лазурная не хуже своего дома? Который научился управляться с парусом раньше, чем читать? Для которого карта местных течений была открытой книгой?

Власти Искарруры, воспользовавшись этой очевидной ошибкой Сирилла Стэнли, сразу же сделали официальное заявление, в котором снимали с себя всю ответственность. И, если честно, ни у кого язык не повернулся осудить их за это.

Сирилл Стэнли рассчитывал, выйдя в море поутру, обогнуть скалу под названием Плавник, высадиться на дальнем берегу бухты, позавтракать и поплавать там, а потом тем же путём вернуться к обеду в отель. Он не рассчитал одного – что в это время суток отлив усиливает течение, несущее воды из бухты в открытый океан.

Растерялся ли он? Не справился с управлением? Теперь это уже не важно. Важно то, что течение подхватило маленькую яхточку и швырнуло на Плавник. Яхта разбилась и затонула, а трое людей оказались в воде: сам Сирилл, его жена Анита и их пятилетний сынишка Майкл.

- Дурак, - сказал Мигель Орейро, поглаживая свои седые пышные усы. – Этот Сирилл, он хороший парень, но дурак, да. Как можно было не подумать о спасжилетах?

- Но у них были спасжилеты, - возразила Клеменс Гетте. – Просто они не успели их надеть.

- А это всё равно, как если бы их совсем не было, - отрезал Орейро.

Он был прав. Если бы Сирилл Стэнли заранее надел жилеты на себя и свою семью, ничего бы не случилось. Да, потерпевшую кораблекрушение семью вынесло бы в открытое море, может быть, даже разбросало бы по большой площади. Но они бы остались на плаву и смогли спокойно дождаться спасателей.

- Жалко мальчика, - вздохнула Виктория Тейлор, качая головой. – Такой удар для бедной матери.

Да, пятилетний Майкл Стэнли погиб – его тело нашли спустя несколько часов возле рифов, и над ним уже успели поработать меченосные крабы. А его отец выжил. И мать тоже. Их крепко потрепало – у Аниты была разбита голова, у Сирилла сломана левая рука, но они были живы и цеплялись за Плавник. Очевидно, каким-то чудом Сирилл успел подхватить тонущую жену, которая в тот момент была без сознания, и сумел удержаться на плаву.

И в этом-то как раз и заключалась главная трагедия!

Всё население Искарруры немедленно раскололось на два почти равных непримиримых лагеря. Одни считали, что отец обязан был спасать прежде всего ребёнка, другие – что жену. Но оба лагеря дружно осуждали отца семейства, справедливо считая его виновником несчастья.

Обитатели пансионата «Золотые клёны» тоже не остались в стороне от развернувшейся дискуссии. Самому молодому из них было под семьдесят, все они считали себя мудрыми, знающими жизнь людьми и поэтому полагали себя вправе судить и осуждать.

- Мальчишку просто предали, - заявил Мигель Орейро, грозно топорща усы. – Его же фактически силком посадили в эту чёртову лодку и отправили на верную гибель! Что он мог возразить своему тупоголовому отцу? Как мог самостоятельно спастись? Бедный парень! Он ведь тонул, захлёбывался… и так надеялся на отца в свои последние минуты!

- Но Анита тоже тонула, - возразила Кора Сенкевич. – К тому же, вы знаете, что она беременна. Получается, Сирилл спас целых две жизни.

- Чушь, - отрезал Мигель Орейро. – Бабский сиропчик. Что, она не знала, за какого дурака выходит замуж? Или не по своей волей села в лодку? Да ещё вместе с сыном! Если хотите знать моё мнение, в смерти парня она виновата ничуть не меньше, чем её малахольный муженёк!

- Ну-ну, - сказал Андрюс Кубилюс, укоризненно качая лысой головой, покрытой редким старческим пушком. – Это вы уже махнули, голубчик. Это уже, знаете ли, чересчур.

- Ничего не чересчур! – воинственно вскинул голову Орейро. – Их обоих надо судить! И лишить их родительских прав, когда родится второй ребёнок. Потому что – какие они родители, а? Ещё и второго угробят. А что? С них станется!

Как всегда, слова Орейро, резкие и не во всём справедливые, вызвали бурю возмущений. Собравшиеся на открытой веранде старики загомонили, надсаживая хилые голосовые связки. Кто-то стучал тростью по каменным плитам веранды, кто-то грозил кулаками; сбившиеся в кучку женщины охали, ахали и призывали к миру. На шум прибежал управляющий пансионатом, окинул разбушевавшихся постояльцев взглядом, ухмыльнулся. Он привык к подобным сценам и знал, как разговаривать с этими престарелыми детьми.

- Выпивка за мой счёт всем, кто сейчас успокоится! – крикнул он. – Остальным откажу от места! Ну? Считаю до трёх! Раз!

Разумное спокойное слово, подкреплённое веским аргументом в виде фирменной вишнёвой наливки, оказало волшебное действие – старики угомонились. Они ещё ворчали и бубнили что-то себе под нос, обменивались грозными взглядами из-под седых бровей, но в целом мир был восстановлен, а между столиками веранды засновал ловкий кибер-официант, раздавая постояльцам прозрачные бокалы с рубиновым напитком.

Виктория Тейлор не отрывала глаз от Генерала.

Вообще-то, никто точно не знал, был ли он на самом деле военным. Но у него была особая выправка и твёрдый взгляд, а его властная манера общения с обслуживающим персоналом «Клёнов» выдавала многолетнюю привычку командовать. Поэтому настоящее имя этого человека быстро стёрлось из памяти постояльцев пансионата, и для всех он стал Генералом.

Пригубив наливку, Генерал отставил бокал и покинул общество. Никто не обратил внимания на его уход – когда Генерал того хотел, он мог исчезать и появляться совершенно незаметно. Никто, кроме Виктории Тейлор.

Психолог в прошлом, она и в старости не утратила интереса к окружающим её людям. Профессиональная чуткость, выработанная годами практики, позволяла ей читать людей как открытую книгу. И она ясно видела – этот разговор очень неприятен Генералу. Более того, сама ситуация с утонувшим мальчиком вызвала у него душевную боль, которую Виктория не могла для себя объяснить.

Конечно, безвременная гибель человека, тем более ребёнка, никого не может оставить равнодушным. Но реакция Генерала была несколько необычной. И без того очень сдержанный в проявлениях чувств, сейчас Генерал совершенно замкнулся и словно бы заледенел изнутри.

Это личное, решила Виктория Тейлор. Это что-то очень-очень личное. Какая-то трагедия, случившаяся давно, но до сих пор вызывающая почти физическую боль.

Допив вино, Виктория Тейлор покинула общество. Ей захотелось прогуляться, и она направилась в сторону широкой пологой лестницы, спускающейся к морю, но на полпути свернула на неприметную тропинку. Эта тропинка, петляющая в зарослях рододендронов, вела на Карниз.

Виктория Тейлор очень любила это уединённое местечко. С широкой каменной площадки открывался потрясающий вид на бухту Лазурная и дальше, на океан. Под зелёном пологом густых лиан пряталась удобная лавочка; сидя на ней, так славно было любоваться видом и вспоминать прошлое.

Виктория не собиралась искать Генерала, но ничуть не удивилась, увидев его на Карнизе. Глубоко задумавшись о чём-то, он курил ароматизированную безникотиновую сигарету, взгляд его был устремлён вдаль. Не желая показаться навязчивой, Виктория хотела развернуться и уйти, но оступилась, и камень, вывернувшийся из-под её ноги, с весёлым стуком заскакал вниз по склону. Генерал вздрогнул, вскинул голову и встретился глазами с женщиной. Тень неудовольствия пробежала по его лицу. Или это была тень от лиан?

- Простите, - смиренно извинилась Виктория. – Я не хотела вам мешать.

Генерал встал, отбросил недокуренную сигарету.

- Вы мне ничуть не мешаете. Наоборот, вы – единственная в этом паноптикуме, кого я всегда рад видеть. Прошу вас, присаживайтесь.

Виктория Тейлор почувствовала себя польщённой и без колебаний приняла приглашение Генерала. Какое-то время они сидели молча, а потом Генерал заговорил.

- Наверное, - со странной усмешкой сказал он, - вам тоже любопытно, как я отношусь к этой трагедии?

- Нет, - подумав, сказала Виктория. – Вы – нормальный вменяемый человек. И, разумеется, вас огорчает гибель ребёнка. Другое меня интересует.

Генерал казался озадаченным.

- Вот как? Неожиданно. И что же именно вас интересует, если не секрет?

- Ваша реакция на событие, - объяснила Виктория. – Она несколько необычна, я бы так сказала. Неэмоциональна, понимаете? Другие горюют, злятся, сочувствуют или осуждают. Вы же замкнулись в себе. Закрылись наглухо, загнали эмоции вглубь. Крепость в осаде, вот что вы сейчас из себя представляете.

- И что же? Я просто не люблю выставлять чувства напоказ. Это недостойно мужчины, я так считаю.

Виктория Тейлор, дипломированный психолог с огромным опытом, мягко улыбнулась.

- Да, конечно, вы так считаете. Но дело ведь не только в этом, правда?

- И в чём же, по-вашему, дело? – сухо спросил Генерал.

- В вашей сопричастности к трагедии, - объяснила Виктория. – Вы восприняли её как-что-то личное, очень близкое вам. Гибель маленького Майкла напомнила вам о чём-то, что случилось с вами в далёком прошлом. И это что-то до сих пор не оставляет вас, мучает и заставляет чувствовать себя виноватым… Извините, если я сделала вам больно. Но вы сами завели этот разговор.

Генерал ничего не ответил. Он достал сигарету и закурил, позабыв спросить разрешения у женщины. Его пальцы, узловатые, покрытые старческими веснушками, еле заметно дрожали. Он смотрел на океан, на разноцветные треугольнички парусов, усеявших сверкающую водную гладь, но Виктория готова была поклясться, что ничего этого он не видит. А видит он сейчас что-то тёмное, страшное, случившееся давным-давно. То, о чём он никогда и никому не рассказывал.

Буду ли я первой, кому он откроет душу? – думала Виктория, искоса разглядывая профиль Генерала. Мне бы этого хотелось. По многим причинам. Но шансов на это не так уж и много – бедняга привык жить в своей броне, она вросла в него, стала второй кожей… а легко ли сдирать с себя кожу? Если только с кровью.

Генерал в две сильные затяжки докурил сигарету, каблуком раздавил окурок. Губы его искривились.

- Этот парень, Сириллл, - со странным смешком проговорил он. – Бедняга! Что бы он тогда ни выбрал, всегда найдутся те, кто осудит его за этот выбор. Ведь это так легко – осуждать, даже сочувствуя. Его не простят, но это ерунда, он это переживёт. Главное – он сам себя простить не сможет. Сколько бы лет ни прошло – не сможет, никогда. Кого спасать – беременную жену или маленького сына? Страшный выбор, тяжелейшая ответственность. Он его сделал… и с этим ему придётся жить… - Генерал повернулся к Виктории. – А хотите, я расскажу вам одну занимательную историю? Она произошла давным-давно с одним бравым лейтенантом, выпускником Академии ВКС. Лейтенанту тогда исполнилось двадцать три года, он был прекрасным парнем – прямым, честным и добрым. Очень добрым. А ещё он не боялся принимать решения.

Я знаю, что эта история про вас, мой Генерал, подумала Виктория Тейлор. И вы знаете, что я это знаю. Но вам легче так, от третьего лица. А это значит, что старая рана не зарубцевалась до сих пор, она просто покрылась тоненькой корочкой струпа. Одно неловкое движение, и рана снова начинает сочиться тёмной сукровицей боли.

Виктория ничего не сказала. Ни взглядом, ни жестом она не выказала своего сочувствия. Она молчала, смотрела вдаль и терпеливо ждала – как священник ждёт исповеди грешника.

А в том, что это будет именно исповедь, она не сомневалась.

-2-

Артур Кирик был счастлив. Новенькие лейтенантские погоны на плечах, новенький, только что со стапелей корвет «Разящий» - что ещё нужно для первого шага в блистательное будущее? Добавьте сюда назначение на границу Восточного Сектора, где до сих пор пошаливали пираты и происходили стычки с упрямыми фидянами, и вы сможете представить себе зависть однокурсников Артура.

- Повезло, - желчно сказал Спиро. – Ты просто везунчик, Арчи, вот и всё. Любой мог оказаться на твоём месте.

Сам Спиро получил распределение на каботажник, поэтому имел полное право завидовать. Но Артур точно знал – везение тут совсем ни при чём. Работа, работа и ещё раз работа – вот залог успеха! Без сна и отдыха, до седьмого пота, до зелёных кругов перед глазами – все пять лет учёбы в Академии, не щадя себя. И тогда награда найдёт своего героя. А как же иначе?

Лейтенант Кирик мечтал о сражениях и подвигах, но блистательное будущее немного откладывалось. Потому что «Разящий» отправлялся не на границу, а к какой-то Богом забытой Пании, где жили никому, кроме этнографов, не интересные панийцы.

- Первый рейс, что ты хочешь, - утешил расстроенного Артура боцман Фурман. – Надо же обкатать нашего соколика, прежде чем вставать на боевое дежурство. С новыми кораблями всегда так. Пойдём на максимуме, так что готовься, легко не будет.

В трюм «Разящего» загрузили кучу всякого оборудования для научной экспедиции на Пании. Кроме оборудования, на борт приняли жизнерадостного толстяка, профессора Голобородого. Словно стараясь как можно меньше соответствовать своей фамилии, профессор отрастил роскошную бороду, спускающуюся до самой груди. Бородой профессор гордился, но ухаживать за ней забывал, поэтому профессорская краса и гордость напоминала растрёпанный веник.

До Пании добирались почти неделю, потому что «Разящий» двигался какими-то странными зигзагообразными скачками. Его маршрут напоминал панический бег вспугнутого таракана, когда внезапно включили свет. Бесконечные форсажи страшно выматывали, и Артур, хотя держался молодцом и даже заслужил скупую похвалу капитана Дорсета, был безумно рад, когда ходовые испытания закончились, и «Разящий» лёг на прямой курс. До Пании оставалось каких-то четыре дня пути.

Свободный от вахты экипаж собирался в кают-компании. Артур обычно скромно устраивался в уголке, больше помалкивал и слушал разговоры умудрённых опытом космических волков. Он ждал потрясающих историй о битвах и сражениях, но, к его огромному разочарованию, космические волки толковали о всякой ерунде. О жёнах и детях, об отпуске, кто какую машину купил и какой ремонт затеял дома – одним словом, скукотища невероятная!

Профессор Голобородов в этом смысле не был исключением. Развалившись в самом удобном кресле, растопырив бороду, он разливался соловьём, живописуя быт панийцев. Жизнь аборигенов мало интересовала Артура. Родоплеменной строй, только-только переползли из каменного века в бронзовый – таких цивилизаций десяток на дюжину по всей Галактике, говорить не о чем. Но космические волки слушали с неподдельным интересом, задавали дурацкие вопросы, и Артуру ничего не оставалось, как слушать тоже. Лучше бы о фидянах поговорили, с неудовольствием думал он. Как-никак противник, с которым нам не раз придётся столкнуться на Границе.

Когда до Пании оставались сутки пути, профессор, испросив разрешения капитана, включил видео. Вид при этом у него был самодовольный и загадочный.

- Представляю вашему вниманию эксклюзивные кадры! – провозгласил он, едва не лопаясь от гордости. – Снятые, между прочим, вашим покорным слугой!

Все с интересом уставились на экран. Артур, с неохотой оторвавшись от «Истории межрасовых конфликтов», уставился тоже. И немедленно испытал разочарование.

Сразу было ясно, что снимал любитель, причём на регистратор. Изображение дрожало, фокусировка плыла, о фильтрах и речи не было. Хорошо было видно только горящий костёр и каких-то древних стариков в накидках, всё остальное терялось в густых сумерках.

- Сейчас, сейчас, - бормотал профессор, нетерпеливо подпрыгивая. – Смотрите, сейчас будет самое интересное.

Но ничего интересного Артур не увидел. Просто к костру подошёл какой-то голый абориген и лёг спиной на землю, раскинув руки и ноги. Повинуясь жесту одного старца, из темноты вышли четверо крепких молодых людей, накинули на запястья и щиколотки лежащего ременные петли и крепко натянули. Лежащий абориген смотрел в ночное небо и счастливо улыбался. Появился пятый крепыш и накинул петлю на шею распятого.

- Это то, что я думаю? – с неудовольствием осведомился капитан Дорсет. – Нам обязательно на это смотреть?

- Я перемотаю, - с готовностью согласился профессор. – Агония и в самом деле не слишком приятное зрелище.

Фигурки на экране задёргались, на секунду взгляд Артура выхватил посиневшее лицо казнимого с вытаращенными глазами, а потом всё кончилось. Молодые люди освободили покойника от ремней и скромно отошли в сторону. А на авансцену вышел один из старцев, вооружённый здоровенным каменным ножом.

Дальше последовало то, что можно было бы назвать разделкой туши. Старец ловко вскрыл череп покойника, взломал и аккуратно развёл в разные стороны рёбра, взрезал живот, обнажая сизые парящие кишки. Артура затошнило, и он поспешно отвёл глаза. Да и не он один.

- Хватит, профессор, - приказал капитан и встал. – Мы достаточно насладились зрелищем.

- Да подождите, - вскричал профессор, размахивая руками. – Это и в самом деле важно! Вы же собираетесь высаживаться на планету? Вы должны знать, с чем вам придётся столкнуться! Чтобы не совершить фатальной ошибки.

Поколебавшись, капитан сел, неохотно кивнул: продолжайте, мол.

- Только поставьте фильтр какой-нибудь, что ли, - проворчал он. – Может, мы, по вашему мнению, кровожадные головорезы, но даже нас с души воротит от подробностей.

- Сейчас, сейчас, - засуетился профессор, нажимая сенсоры уникома. – Вы правы, капитан. И как я сразу-то не сообразил? Зрелище и в самом деле не из приятных.

Изображение подёрнулось туманной дымкой, и в этом тумане двигались фигуры аборигенов. Они подходили к старцу с ножом, что-то принимали из его рук, подносили это что-то к лицу и отходили.

- Едят! – толстокожий бегемот боцман Фурман был потрясён до глубины души. – Будь я проклят, они жрут своего покойника!

- Совершенно верно! – Профессор был очень доволен сообразительностью боцмана. - Мозг – вместилище разума. Сердце – вместилище души. Печень… не помню, что вмещает в себя печень, но тоже что-то важное. Эти, хм, деликатесы получают только старейшины. Остальным достаются кусочки тела. А видите вон там группу аборигенов? Это дети и подростки, они в обряде не участвуют.

- Но какого чёрта? Зачем они это делают?

- О, это очень интересно! – профессор сложил руки на выпуклом животике и задрал бороду к потолку. – Эти милые наивные дети природы верят, что таким образом можно получить знание, которым обладает другой человек. Возьмём, к примеру, нашего покойника. При жизни он был металлургом, и не из последних! Экспериментировал со сплавами, добился потрясающих результатов. И чтобы его опыт не пропал, он таким вот оригинальным способом передал его соплеменникам. Теперь каждый, кто съел кусочек его плоти, при желании и упорстве может повторить его достижения. Но больше всего знаний досталось, конечно, старейшинам. Помните? Мозг, сердце, печень… Эти старейшины, в понимании аборигенов, представляют собой ходячий кладезь уникальных знаний. Руководствуясь ими, они, если так можно выразиться, осуществляют общее руководство племенем, направляя его прогресс в ту или иную сторону. А после своей смерти тоже оказываются съеденными. Кстати, подобный исход среди аборигенов считается особенно почётным, ведь это означает, что ты чего-то в этой жизни достиг. И наоборот, если ты ленивый недалёкий человек и твой жизненный опыт не представляет никакой ценности, тебя и есть не будут. Сожгут и всё.

- Какая дикость! – с силой сказал капитан. – Вы сами-то в подобную чушь верите, профессор?

Голобородов пожал плечами:

- Достаточно того, что они сами в это верят. И не без оснований, между прочим! Вы знаете, что у панийцев нет письменности? Но информация, тем не менее, передаётся без потерь и без искажений. Это установленный факт, с которым не поспоришь.

- Ерунда! Если я съем кусок говядины, я не буду знать то, что знала бурёнка при жизни!

- Вы – нет. И я нет. И любой землянин. Но панийцы дело другое. При всём их внешнем сходстве с человеком, они очень сильно отличаются от нас на биохимическом и молекулярном уровне. У них есть генетическая память, это тоже доказанный факт. Только передаётся она не от отца к сыну, а от аборигена к аборигену. Тот покойник, которого вы видели на записи, он не умер. Точнее, умер, но не до конца. Часть его памяти будет обработана и встроена в память соплеменников… ну как кусок говядины, переварившись, становится частью нас, людей.

- При всём уважении к вам, профессор, но это невозможно, - вмешался бортинженер Крейг Саммерс. – У меня жена преподаёт биологию в школе. И я хочу сказать, что кусок мяса, переварившись, превращается в набор нуклеотидов. Это такие кирпичики, из которых строятся наши клетки. А из каких кирпичиков состоит память?

Профессор Голобородов добродушно улыбнулся.

- Не знаю. И никто не знает. Есть, конечно, предположения, но не более того. Вы что-нибудь знаете о горизонтальном переносе генов?

Саммерс озадаченно нахмурился.

- Ну, что-то такое слышал. Но это встречается только у одноклеточных организмов. У всяких там бактерий и прочих. Они вроде как обмениваются генами.

- Земные слизневики и губки тоже, но в целом вы правы. Примитивные организмы могут захватывать чужие гены и без изменений встраивать их в свою ДНК. Это способствует видовому многообразию. Так вот, есть мнение, что схожий механизм действует и у панийцев. Но это, конечно, ещё только предстоит доказать.

Капитан Дорсет взглянул на часы.

- Лекция была очень интересной, но на этом предлагаю закруглиться. Через восемнадцать часов мы выйдем на орбиту Пании и…

- Да подождите, капитан! – с досадой вскричал профессор. – Я же не сказал самое главное! Для чего, вы думаете, я демонстрировал эти малоприятные кадры? Только для того, чтобы вы поняли – главную ценность панийского общества составляют такие вот старики. Не дети! Не молодые здоровые мужчины и женщины, способные продолжить род! А старики и старухи, дышащие на ладан. И вы должны уяснить это, чтобы не влипнуть в неприятности, как влипла экспедиция Якобошвилли.

- И что же с нею случилось? – настороженно спросил капитан.

- Достоверно никто не знает, но предполагается, что имел место несчастный случай. Погиб старейшина племени. По какой-то причине аборигены возложили вину за это на землян… и атаковали немедленно! Бедняга Давид успел доложить об этом на базу. Но когда подоспела помощь, мы нашли только обугленные останки.

Капитан Дорсет нехорошо прищурился.

- И им это сошло с рук? Этим дикарям? – медленно, раздельно проговорил он. – Земля это проглотила?

- И проглотит снова, уверяю вас! Эти, как вы выразились, дикари открывают перед нами, землянами, такие перспективы, о которых вы даже помыслить не можете! Земля не будет ссориться с Панией из-за каких-то оболтусов.

Капитан встал. Одёрнул китель. Сверху вниз посмотрел на раскрасневшегося профессора.

- От лица всех оболтусов благодарю вас за ценную информацию, - сухо сказал он. – В целях обеспечения безопасности экипажа я отменяю высадку на целевую планету.

-3-

Но высадиться пришлось. Потому что на корвете не было предусмотрено грузовой спускаемой платформы. Потому что спаскапсулы, рассчитанные на двух человек каждая, не вмещали в себя громоздкое оборудование. И ещё потому, что десантный бот, который на Пании использовался в качестве грузовика, не мог подняться на орбиту - среди членов экспедиции не оказалось ни одного пилота-внепланетника. Скрипя зубами, капитан Дорсет вынужден был отдать приказ на посадку.

Местом посадки он выбрал скалу-останец с обширной и плоской, как стол, вершиной. Далековато от базового лагеря, но зато гарантированно свободно от аборигенов. Профессор Голобородов был очень недоволен, но капитан проявил твёрдость.

- Не хочу встречаться с вашими каннибалами, - объяснил он. – Боюсь, как бы не случился дипломатический конфуз. У меня прям руки чешутся.

Профессору пришлось подчиниться. Он связался с базовым лагерем, и там заверили, что транспорт немедленно вылетает. Корабельный масс-детектор показал, что живности крупнее орлов на плоскогорье нет, и капитан Дорсет выпустил команду поразмяться.

- Только не подходите близко к краю обрыва, - сказал он. – Сдует к чёртовой матери.

На плоскогорье и в самом деле дул сильный холодный ветер. С наслаждением вдыхая вкусный свежий воздух, Артур с интересом разглядывал горную страну, изрезанную глубокими тёмными ущельями и зелёными долинами. Ярко светило солнце, но на западе небо было сплошь затянуто чёрными грозовыми тучами, там сверкали молнии и висела плотная дождевая завеса. Запросив прогноз погоды, капитан объявил, что до «Разящего» ливень не дойдёт.

- Но мне бы хотелось убраться отсюда как можно быстрее, - сказал он. – Корвет не рассчитан на стихийные бедствия. И если ветер усилится, нам придётся взлетать и искать местечко поспокойнее.

- Они скоро будут, - сказал профессор. – С минуты на минуту.

Но минуты шли, а десантного бота всё не было. Хмурый капитан, заложив руки за спину, нетерпеливо мерил шагами пространство перед кораблём и шёпотом чертыхался. Экипаж, рассредоточившись вокруг корабля, вглядывался в небо – они поспорили, кто первый заметит бот.

- Ага, - сказал вдруг боцман Фурман. Он стоял, приложив ладонь козырьком ко лбу. – Летит, голубчик. И, как я посмотрю, не торопится.

Артур тоже увидел чёрную точку в воздухе. Она медленно росла в размерах, и уже через десять минут стало понятно, что никакой это не десантный бот, а лёгкая двухместная «Стрекоза». Порывами ветра «Стрекозу» мотало во все стороны, но она упорно пробивалась к «Разящему».

Капитан сжал кулаки.

- Они что, издеваются? – сдавленным от гнева голосом спросил он. – У меня тут оборудования тонн на пятьдесят минимум. Как они собираются вывезти его на этой фитюльке?

Профессор тоже выглядел озадаченным. Он связался с лагерем, но там комментировать происходящее отказались, добавив лишь, что пилот всё объяснит лично. «Стрекоза» тем временем достигла вершины останца, перевалила за край и пошла на посадку. Порыв ветра подбросил лёгкую конструкцию, почти положив на крыло, но пилот выровнял машину и благополучно приземлился. Из брюха «Стрекозы» отстрелились два якоря и прочно забурились в грунт.

- Ну-ну, - сказал капитан. – Ну-ну.

Зловеще улыбаясь, он двинулся к «Стрекозе», но в это самое время открылся прозрачный колпак, и из машины выпрыгнул пилот.

Пилот был невысок ростом и очень строен. Одет был пилот в шорты и футболку. А ещё у пилота была обаятельная улыбка, вздёрнутый носик, огромные синие глазищи и чёрные волосы до плеч. Озорник-ветер взлохматил волосы, сделав девушку похожей на медузу Горгону. На очень милую медузу Горгону.

- Ах ты ж, - с восхищением сказал боцман. – Вот же ж дипломаты! Хитрецы!

- А? – растерянно спросил Артур.

- Девчонку прислали, - объяснил боцман. – Знают, паразиты, что кэп не станет ругаться с женщиной.

- Ирина Ким, - представилась пилот, протягивая капитану ладошку. Тот смерил девушку ледяным взглядом.

- Где бот? – неприятным тоном осведомился он.

Честные синие глаза уставились на капитана.

- Он немножко сломался. И мы не можем его починить.

Капитан сдержался, но один Бог знает, чего ему это стоило. Развернувшись, он окинул взглядом команду, встретился глазами с Артуром.

- Лейтенант Кирик! Возьмите диагностер и отправляйтесь с госпожой Ким в лагерь. Посмотрите, что там можно сделать.

- Есть отправляться в лагерь! – бодро отрапортовал Артур и бегом бросился выполнять приказ.

Помимо диагностера Артур захватил инструментальный ящик. Кто знает, может поломка окажется не настолько серьёзной? Может её удастся устранить прямо на месте? Было бы славно.

- Может, вы сами хотите повести? – спросила Ирина. – С удовольствием уступлю вам место.

Негласная заповедь Академии гласила, что пилот обязан летать на всём, что может подняться в воздух. Но, глядя на хрупкую прозрачную «Стрекозу», больше похожую на сброшенную и высохшую оболочку какого-то гигантского насекомого, чем на летательный аппарат, Артур заколебался. Он привык к чему-то более основательному, серьёзному. К истребителю, например, или к тому же десантному боту. Тяжёлые, прочные, солидные машины, не чета этой фитюльке. Как она вообще летает, а не разваливается в воздухе?

- У меня – оборудование, - внушительно сказал он. – Я за него головой отвечаю.

Ирина не стала спорить, сложила водительское сиденье, и Артур полез в салон. Инструментальный ящик цеплялся за всё подряд, «Стрекоза» раскачивалась и звенела, и Артур старался двигаться осторожно, чтобы не повредить хрупкую конструкцию. Наконец он уселся на заднее сиденье, поставил ящик на колени и пристроил сверху шершавый блок диагностера.

- Готово! – сказал он.

Ирина легко впрыгнула в салон, захлопнула колпак и нежно улыбнулась Артуру.

- Поехали! – весело объявила она, и тут же порыв ветра скинул «Стрекозу» в пропасть.

Артур не заорал только из-за того, что у него от страха перехватило дыхание. Он мёртвой хваткой вцепился в ящик, словно это могло его спасти, и с ужасом таращился на иззубренные скалы, проносящиеся мимо. И не сразу сообразил, что «Стрекоза» не падает, а летит, и летит довольно шустро.

- А ты молодец, - одобрительно сказала Ирина. – Другие по первому разу так орут, что уши закладывает.

- Ха, - хрипло сказал Артур и криво улыбнулся, незаметно вытирая мокрые ладони.

Базовый лагерь экспедиции поразил Артура, привыкшего к армейской дисциплине и порядку. Разноразмерные шатры были расставлены кое-как, в живописном хаотичном беспорядке. Между ними были свалены какие-то тюки и ящики, там и сям торчали бытовые утилизаторы, на натянутых верёвках сушилось какое-то тряпьё, полоскаясь на ветру. Два вездехода на антигав-платформе были покрыты мощным слоем засохшей грязи; третий, почище, стоял с распахнутым капотом, откуда уныло свисали оборванные провода. Возле разорённого вездехода сидели трое мужчин с голыми лоснящимися торсами и перебирали какие-то детали, разложенные прямо на траве.

- Бардак, - в сердцах сказал Артур.

- Есть такое дело, - легко согласилась Ирина. – А вон и бот. Видишь?

«Немножко сломанный» десантный бот стоял в стороне от лагеря. Вокруг него были навалены какие-то инструменты, и Артур содрогнулся, представив, что там могли наворотить учёные в своих бестолковых попытках починить сложную машину.

Рядом с ботом расхаживал высокий загорелый старик в драных штанах и ослепительно белой куртке. У старика была седая острая борода, которую он безжалостно терзал.

- Профессор Орне, - сказала Ирина, и в её голосе прозвучало неподдельное уважение. – Мировая знаменитость, но очень прост в общении. Он тут у нас главный.

- Ну тогда всё понятно, - язвительно сказал Артур, имея в виду царящий везде хаос.

Ирина метнула на него сердитый взгляд, но ничего не сказала, потому что «Стрекоза» зашла на посадку. Едва машина заякорилась, к ней, бухая тяжёлыми ботинками, подбежал профессор Орне, заглянул в кабину.

- А где Голобородов? - спросил он. – Почему вы его не привезли?

- Вы это серьёзно? – удивился Артур. – Как вы себе это представляете?

Теснота кабины говорила сама за себя, но Орне всё равно выглядел страшно разочарованным.

- Ничего, профессор, не расстраивайтесь, - ободряюще сказала Ирина. – Перед вами самый крутой спец. Он быстренько починит нам бот и привезёт не только Голобородова, но и всё оборудование.

- Ну тогда приступайте, - распорядился Орне.

Артур ничего не ответил, просто сунул диагностер под мышку и направился к десантному боту. Правда, диагностер не понадобился – одного взгляда было достаточно, чтобы понять, что эти умники ухитрились каким-то образом отключить гироскоп. А без гироскопа ни один уважающий себя десантный бот даже элероном не пошевелит.

- Р-растяпы! – в сердцах сказал Артур. – Руки бы вам оторвать.

Устранив «неисправность», он быстренько прогнал диагностику и с удовольствием убедился, что самодеятельный ремонт не нанёс никакого ущерба живучей машине.

- Готово! – крикнул он, высовываясь в люк, и восхищённый взгляд Ирины был ему наградой.

- Ну тогда отправляйтесь, - скомандовал профессор Орне. – Не теряйте времени.

- Не так быстро, профессор, - возразил Артур. – Мне нужны двое-трое крепких ребят.

- Зачем? – удивился Орне.

- А кто будет ваше оборудование грузить? Мои парни, что ли?

- Наглец, - буркнул Орне, но грузчиков выделил.

-4-

Экипаж «Разящего», как оказалось, тоже зря времени не терял. Под руководством Голобородава они вытащили из трюма ящики с оборудованием и расставили их в порядке очерёдности. Профессор Голобородов суетился, командовал, умолял быть осторожнее и больше путался под ногами, чем помогал. Когда первая партия груза заняла свое место в боте, профессор полез в кабину. Он был очень доволен.

- Есть у меня один сюрпризец для старины Орне, - загадочно сообщил он. – Думаю, он будет в шоке.

- Угу, - без всякого интереса сказал Артур, занимая место пилота.

Встреча двух профессоров была бурной. Позабыв даже поздороваться, они принялись кричать и размахивать руками. Окружающий мир, включая драгоценное оборудование, перестал существовать для них, так что руководить разгрузкой пришлось Артуру.

Он сделал ещё три рейса, когда к нему подбежал ужасно взволнованный Голобородов.

- Беда! – крикнул он. – Там деревня тонет! Две с лишним сотни человек! Их надо спасать, срочно спасать! Бросайте всё!

У Артура мелькнула ужасная мысль, что речь идёт о землянах, но оказалось, что в беду попали туземцы. Тоже ничего хорошего, конечно, но у Артура стало легче на душе. Профессор схватил его за руку и потащил за собой. Они вбежали в какой-то шатёр. Шатёр был битком набит народом, люди стояли плечом к плечу в напряжённом молчании, и смотрели на монитор. А на мониторе творился ад.

Ливень стоял стеной, заливая узкую долину. С гор стремились бурные мутные потоки, таща с собой сломанные ветки деревьев, вырванный с корнем кустарник и туши мёртвых животных. По воде хлестали молнии, и в их ослепительных вспышках потрясённый Артур разглядел аборигенов. Они стояли по пояс, по грудь в воде, занимая возвышенности, и цеплялись за валуны и кренящиеся деревья. Взрослые держали детей на плечах. На глазах Артура вода сломала-таки дерево, оно рухнуло на головы людей, сбив их с ног, и жадные мутные воды мгновенно поглотили их.

Орне застонал. Кто-то выругался, заплакала женщина.

- Вы видите, видите? – закричал Голобородов, хватая Артура за грудки. – Ну что вы стоите как истукан? Вы что-нибудь собираетесь делать? Там люди гибнут! Вы понимаете – люди!

- Да, - хладнокровно сказал Артур, отдирая от себя руки профессора. – Для начала дайте мне координаты деревни. И пошлите кого-нибудь, чтобы разгрузили бот.

К счастью, деревня оказалась недалеко. Артур связался с капитаном Дорсетом, доложил обстановку и получил разрешение на спасательную операцию. Каннибалы или нет, но панийцы нуждались в помощи, и Земля не могла, не имела права её не оказать.

- Куда их эвакуировать? – спросил Артур.

- Сюда, - сказал очнувшийся Орне. – Мы приготовим шатры, одежду и горячую еду. И окажем помощь раненым.

- Сначала старейшин, - сказал Голобородов. – Их - в первую очередь! Вот, смотрите.

Он схватил пульт с джойстиками. Его толстые пальцы двигались с необыкновенной ловкостью, и, подчиняясь приказу профессора, маленький дрон-наблюдатель вильнул в сторону и завис над группой людей, собравшихся на самой высокой возвышенности долины.

Артур увидел, что это были молодые крепкие мужчины. Опираясь на копья, борясь с бурлящими потоками, они живой стеной окружили трёх старейшин – двух стариков и одну старуху.

- Их в первую очередь, - повторил Голобородов. – Вам понятно?

- Да, - сказал Артур. А сам подумал – посмотрим. Как дело пойдёт.

- Там на подходе второй грозовой фронт, - сказал кто-то. – И ураганный ветер. Бот справится?

Артур усмехнулся. Десантный бот был сконструирован так, чтобы выдержать бешеную атмосферу газового гиганта. Что ему какой-то там ураган землеподобной планеты?

В шатёр ворвался мокрый с головы до ног человек.

- Бот готов! Мы там ещё лебёдку поставили. На всякий случай.

- Отлично, - сказал Артур. – Мне нужна будет помощь, чтобы поднимать людей на борт. Добровольцы есть?

Добровольцами были все, включая обоих профессоров. Артур отобрал двух крепких широкоплечих ребят и вместе с ними отправился к боту. Непогода добралась уже и до лагеря: небо потемнело, лил холодный дождь и налетали порывы ветра. Оскальзываясь на мокрой траве, троица спасателей бегом припустила к боту. Дорога была каждая минута.

-5-

Только увидев долину своими глазами, Артур сумел в полной мере оценить масштабы трагедии и ужаснулся. По узкой долине мчался бурный грязный поток, сметая всё на своём пути. Те, кто ещё оставался жив, из последних сил цеплялись за каменные стены западни, подсаживали повыше детей, пытались поймать тех, кого уносила безжалостная вода. Аборигены, спасающие своих старейшин, находились в относительной безопасности – вода бурлила у них вокруг бёдер, но они держались.

Артур увидел, как вниз по течению промчался ствол дерева, за который цеплялись несколько аборигенов, и бросил бот в погоню. Но дерево наскочило на камень, вздыбилось, стряхнув с себя обессиленных людей, и рухнуло обратно в воду. Мелькнуло чьё-то искажённое ужасом лицо и пропало.

Артур осмотрелся и направил бот к каменному карнизу, на котором теснилось человек десять женщин и детей.

Обычно бот вмещает в себя восемь десантников в полной боевой выкладке. Без амуниции на борту могло поместиться человек шестнадцать крупных мужчин. Аборигены, по сравнению с землянами, были низкорослыми и тощенькими, и Артур надеялся, что сможет принять на борт не меньше тридцати. А грузоподъёмности хватит!

Он зависал над тонущими, борясь с ветром; стиснув зубы, ждал, пока его помощники выловят всех, до кого могли дотянуться, и летел дальше. Потом кто-то сказал: «Под завязку», и Артур повёл борт в лагерь.

Пока спасённым помогали спуститься на землю, он отдыхал, максимально расслабив мускулы и прикрыв глаза. В дверь кабины стукнули снаружи. Артур открыл глаза и увидел Голобородова – тот приплясывал под дождём, размахивал руками и что-то кричал, надсаживаясь. Артур включил внешний динамик, и тут же оглушительный шум ливня заполнил кабину.

- Старейшины! – услышал он сорванный голос профессора. – Спасайте старейшин!

- С ними всё в порядке, - соврал Артур. – Они в безопасности… почти…

Он видел, какими глазами провожали бот те, кто остался; он видел молодую мать – она стояла, держа в вытянутых руках младенца, а вода захлёстывала её запрокинутое лицо. Он видел много такого, что дало ему право решать и выбирать, и он готов был нести ответственность за свой выбор.

- Хрен тебе, - злобно сказал Артур, глядя на беснующегося снаружи профессора. – Сначала женщины и дети. Ясно тебе?

Внешний динамик был выключен, но Артур и в глаза Голобородову повторил бы то же самое.

Второй спасательный рейс был точным повторением предыдущего, только воды, как показалось Артуру, прибавилось. Во всяком случае мужчины со старейшинами стояли уже по пояс в воде. Когда они выгружали вторую партию спасённых, в кабину ворвался Голобородов. Он был страшен – заляпанный грязью, всклокоченный, с безумным взглядом. Ни слова не говоря, он вцепился в Артура и принялся, рыча, выдирать его из пилотского кресла.

- Эй! – ошеломлённо воскликнул Артур, стараясь отцепить от себя руки этого психа. – Вы чего? Спятили? Да пошёл ты к чёрту! – вдруг заорал он, согнул ноги в коленях, извернулся и ударил ботинками в грудь профессора.

С ужасным воплем Голобородов вылетел из кабины и плюхнулся в лужу. А Артур захлопнул дверь и заблокировал её. Взлетая, Артур видел, как профессор неподвижно сидит в луже, и белое его мокрое лицо с чёрными провалами рта и глазниц напоминало лицо мертвеца.

В третий раз Артур убедился – да, воды точно стало больше. Группа мужчин на возвышенности стояла уже по грудь в бурлящем потоке. Шестеро самых высоких из них положили копья себе на плечи, и на этих импровизированных носилках лежали старики. Остальные крепко упирались в носильщиков. Один мужчина не выдержал борьбы с течением; его проводили глазами, но никто даже не пошевелился. Только старуха, приподнявшись на локте, пристально следила за ботом. Артур заколебался было, но видоискатель регистратора выхватил из пелены ливня детские лица, и Артур бросил бот в их сторону.

- Ничего, - виновато бормотал он. – Вы там держитесь, ребята. Ещё немного, ладно? Я вас не брошу, обещаю. Только вот этих малышей спасём, и я сразу к вам.

-6-

- Я не знаю, сколько людей мы спасли, - проговорил Генерал. – Никто их тогда не считал. Я успел сделать четыре рейса, а на пятый спасать больше стало некого. Сошёл гигантский сель, и вся долина оказалась забита грязью, похожей на жидкий бетон. И она шевелилась, эта грязь, как будто кто-то пытался выбраться из неё. Я метался по всей долине, снижался так низко, как только мог и смотрел, смотрел, смотрел… Иногда мне казалось, что я вижу чью-то руку или голову, но это оказывалось камнем или веткой. Никого не осталось в живых, никого. Погибли все, включая трёх старейшин. Их я так и не спас… хотя мог бы…

Виктория Тейлор ласково прикоснулась к руке Генерала.

- Вы всё правильно сделали, Артур, - твёрдо сказала она. – Женщины и дети – это правильно и гуманно с точки зрения любой морали.

- Я и сам так думал тогда. И не только я. Меня наградили и даже повысили в звании. Родители страшно мною гордились. А потом я увидел одну передачу, где выступал профессор Голобородов. Лет десять уже прошло с той истории, но она не закончилась, оказывается. Спасённых нами мужчин, женщин и детей переместили в другую долину. Предполагалось, что наша группа ассимилируется с другими племенами, станет их полноценной частью, но этого не произошло. Другие племена их отвергли. Их прогоняли, как шелудивых собак. Им отказывали в крове, еде и дружбе. Они никому не были нужны, и все их презирали.

- Это из-за старейшин? – тихо спросила Виктория.

- Да, - кивнул Генерал. – Оставшись без старейшин, бедняги утратили статус полноценных членов общества. Они лишились чего-то очень важного, что могло представлять ценность для других племён. Полагаю, это были знания, которые накапливали старейшины. С их гибелью исчез опыт всего племени.

- Но это же бред! – воскликнула Виктория. – Суеверия! Тёмные дремучие суеверия!

- Нашу группу перевезли на Землю, - продолжал Генерал. – Поселили где-то в Андах. Ими занимались этнопсихологи, педагоги и социальные инженеры. Были построены школы и разработана специальная программа для постепенной ассимиляции детей в наше общество. Раз уж им всё равно нельзя было вернуться на Панию.

- Очень хорошо! – одобрительно кивнула Виктория.

Генерал покачал головой.

- Ничего хорошего. Эти люди… они словно бы потеряли интерес к жизни. Они отвечали на вопросы, делали всё, что им говорили, но никогда сами инициативы не проявляли. Если их не тормошить, они могли целыми днями сидеть неподвижно и даже есть забывали. Толпа аутистов, вот в кого они превратились.

- Цивилизационный шок, - понимающе кивнула Виктория. – Но поверьте, через пару поколений всё изменится! Главное, они живы.

- Да, они живы. И дети выросли в безопасности и комфорте. Вот только новых детей в этой группе больше не рождалось. Профессор Голобородов предположил, что это из-за того, что они не проводили свой каннибальский ритуал. Им просто запретили поедать своих соплеменников. Профессор предложил провести эксперимент, но его смешали с грязью. Проклятые разумные идиоты! Они считали, что всё дело в биохимии. Что если предложить земным панийцам полноценный рацион, у них всё наладится. Но ничего не наладилось. Сейчас в живых осталось чуть больше тридцати панийцев – из тех, кто были совсем маленькими, когда попали на Землю. Остальные умерли. Они просто ложились спать и больше не просыпались. Эти бывшие дети… они уже совсем взрослые, почти старики. И у них нет будущего. Совсем никакого, понимаете? Они тихо доживут отпущенный им срок и тихо умрут – не оставив потомства, не передав ему свой опыт… даже себя не осознав по-настоящему! Ну и стоило их спасать для такого страшного конца? Я сделал тогда свой выбор, я решил за них, и я никогда не прощу себя за это! Вы понимаете, Виктория, ведь если бы я тогда спас старейшин… Да, какие-то дети и женщины погибли бы из-за этого, но племя осталось бы жить! Полноценное племя, а не его жалкие деградировавшие остатки! Мea culpa! Mea maxima culpa!

Генерал замолчал. Молчала и Виктория Тейлор, она безгранично сочувствовала этому человеку, несущему тяжесть своей вины.

- Выбор, - с горечью проговорил Генерал. – Свобода выбора. Да будь она проклята! Будь проклята дважды, трижды! Если за неё приходится расплачиваться муками совести. Этот бедный парень, Сирилл… Не знаю, почему он спас жену, а не маленького сына. Может, она оказалась рядом, и он успел её подхватить. Может, ребёнка сразу унесло течением, и отец не смог его отыскать. Знаю одно – он сделал свой выбор и никогда не сможет простить себя за него. Как и я. И ничего не сможет исправить. Ничего и никогда!

Генерал встал. Поднялась и Виктория, чувствуя какое-то смутное беспокойство и неудовлетворённость от этого разговора. Чудилась ей какая-то недосказанность в словах Генерала, и она пыталась понять, что же её так встревожило. Генерал взял её руку, поднёс к губам и поцеловал, слегка уколов пробивающейся щетиной.

- Спасибо, что выслушали меня, - отрывисто сказал он. – Мне стало легче. И я понял… понял кое-что важное… Спасибо.

Он чуть улыбнулся, кивнул, резко развернулся и ушёл. А Виктория Тейлор осталась, прижав руки к сильно бьющемуся сердцу. Она очень хотела окликнуть Генерала, но промолчала. Ей хотелось бежать за ним, но она не двинулась с места. Она в растерянности опустилась на лавочку и долго сидела, невидящим взглядом уставившись вдаль. И только когда браслет мягкой вибрацией оповестил её, что ужин на столе, Виктория поднялась и медленно пошла к санаторию.

Генерал к ужину не вышел. Пропустил он и следующий завтрак, и следующий обед. Встревоженная Виктория обратилась к горничной.

- Артур Кирик? – переспросила та. – Так он съехал. Вчера вечером вернулся с прогулки, собрал вещи и съехал. Нам очень жаль, такой милый человек. Надеюсь, он ещё вернётся.

- Он ничего не просил передать… кому-нибудь? – замирая, спросила Виктория, но горничная лишь покачала головой.

-7-

Тяжело гружёный флаер опустился на берег реки. Из флаера выпрыгнул Николай Голобородов и принялся приседать и подпрыгивать, разминая затёкшие мышцы. У Николая уже серебрились виски, фигура начала слегка оплывать, но движения всё еще оставались по-юношески упругими и сильными.

- Мон женераль, - позвал он. – Приехали. Выходите.

Во флаере послышалась какая-то возня, что-то со звоном упало.

- Помоги мне, Коля!

Николай сунулся во флаер, сгрёб пассажира в охапку и бережно поставил его на землю. Если бы Виктория Тейлор увидела сейчас Генерала, она бы поразилась тому, как он изменился за неполный месяц, который прошёл после их последней встречи. Он постарел и одряхлел, некогда прямая сильная спина согнулась, и передвигался Генерал с помощью экзоскелета.

- Нам не помешают? – встревоженно спросил он. – Смотри, там камера.

Николай небрежно махнул рукой.

- Ерунда! Я здесь уже пятый год вахтую, всё тут изучил. Наблюдение давно снято. Да и за кем тут наблюдать? Для чего? Ничего же не меняется, каждый день одно и то же, из года в год.

- Да, - глухо сказал Генерал. – Наблюдать здесь не за кем.

Он смотрел на панийцев. Грузные, неопрятные, полуголые, они неподвижно сидели возле хижин, не обращая внимания на приезжих, и только несколько из них потеряно бродили туда-сюда, спотыкаясь в густой траве. Николай Голобородов ласково потрепал Генерала по плечу.

- Ничего, - ласково сказал он. – Бог даст, скоро всё изменится. Не грустите, мон женераль.

Он принялся вытаскивать из флаера какие-то тюки и переносить из в двухэтажное здание лаборатории. Двигался он легко, играючи поднимал немаленькие веса, и Генерал с удовольствием наблюдал за ним.

- Ты очень похож на своего деда, - сказал он. – Только моложе и без бороды.

- Знаю, - засмеялся Николай. – Мне все об этом говорят. Верите, я даже бороду пытался отращивать.

- И что? – с интересом спросил Генерал.

- Ужас! Жарко, чешется. И жена была очень недовольна. Пришлось сбрить.

- Я очень виноват перед ним, Коля. Если бы я тогда его послушался…

Николай пожал плечами.

- Я бы на вашем месте поступил точно так же. Зачем себя корить? Вы же ничего не знали… и верить сумасшедшему профессору были не обязаны.

- Я виноват, - упрямо повторил Генерал.

Николай отнёс оставшиеся тюки. Потом подвернул штанины, скинул рубашку, вошёл в реку и принялся умываться, с удовольствием фыркая и крякая.

- Хороша водичка, - приговаривал он. – Ох, хороша! Освежиться не желаете, Генерал? Нет? Ну и ладно. Тогда, может, в дом пойдём? Я обед состряпаю. У меня неплохо получается разогревать консервы.

- Я ещё немного посижу, - отказался Генерал. Он помолчал. – А скажи мне, Коля, твой дед точно был уверен, что удушение не играет никакой роли? Потому что я не боюсь. И готов. Тебе даже делать ничего не придётся, просто привяжи верёвку. А дальше я сам.

Николай вышел из воды, вытерся рубашкой, пятернёй зачесал волосы назад.

- Я тоже в этом уверен, - очень серьёзно сказал он. – Старейшины панийцев спокойно умирают естественной смертью. И не только они. Удушение применяется только к тем, кто молод… и торопится.

- Ну и хорошо, - с облегчением сказал Генерал. – Потому что я не тороплюсь. Мне и так недолго осталось.

- Это заметно, - мягко сказал Николай. – Перестали принимать лекарство, да?

- Да ну его к чёрту!

- Ваше право, - согласился Николай. Он рассеянно комкал рубашку в руках. – А знаете, - вдруг выпалил он, - мой дед поступил бы точно так же. Я в этом уверен на все сто! Просто ему не повезло. Он был слишком известен, чтобы… ну, чтобы вот так… как вы…

- Да, - с усмешкой сказал Генерал. – Профессор Голобородов был слишком известен, чтобы по своему усмотрению распоряжаться своей жизнью и смертью. А я маленький человечек. Никто не сможет запретить мне провести свои последние дни среди панийцев. И никто не может мне помешать завещать своё тело для научных экспериментов. А ведь это будет настоящий эксперимент. Да, Коля?

- Самый настоящий, - кивнул Николай. – Мозг, сердце, печень…. Можете быть уверены, я скормлю этим ребятам всё до последней молекулы. И очень надеюсь, что это поможет.

- Вот только как же ты, Коля? – озабоченно спросил Генерал. – Тебе же придётся объясняться. Тебя же обвинят чёрт знает в чём. И даже моё завещание не поможет.

Николай пожал плечами, обезоруживающе улыбнулся.

- Ну, вы же сами сказали – маленький человек. Кому в голову придёт интересоваться вами? Вы умрёте в глуши, я выпишу свидетельство о смерти, а тело кремирую, как вы и просили. Никто ничего не узнает.

- А эти? – Генерал кивнул на панийцев. – Если у нас всё получится, и они… м-м-м… изменятся? Как ты это объяснишь?

- Да никак! Чудо произошло, чудо чудное, и всех делов. Кто докажет обратное?

- Да, - с удовлетворением сказал Генерал. – Никто ничего не докажет.

Он повернулся и стал смотреть на реку. Будет очень забавно, если моя память оживёт в панийцах, думал он. Интересно, каково это, ощутить себя в другом теле? Скоро я это узнаю. Очень скоро, не пройдёт и пары недель. Но даже если я умру совсем… что ж, это будет только справедливо. Я в долгу перед этими людьми.

А долги надо платить.

Начало здесь:

Заведи себе скрабла, говорили они

Заведи себе скрабла, говорили они (2)

Заведи себе скрабла, говорили они (3)

-14-

Я молчал, когда мы на всех парах мчались в космопорт. Я молчал, когда наш кораблик ложился на расчётный курс. Но когда между нами и Корсией пролегли парсеки и гиперпереходы, когда стало ясно, что погони нет, что нам не грозит арест и можно наконец-то расслабиться, меня прорвало.

- Что это было? – воскликнул я. – Кто-нибудь может мне внятно объяснить, что произошло? Что случилось со скраблами? Почему они превратились в каких-то фармаров? И почему они перестали реагировать на ложь?

Фирочка с удивлением посмотрела на меня.

- Как? Ты что, ничего не понял? Странно. Я же своими глазами видела, как ты набирал запрос насчёт аксолотлей. Я была уверена, что ты всё про них прочитал и обо всём догадался. Где я ошиблась?

Пришлось признаться, что ничего про аксолотлей я читать не стал, а ограничился разглядыванием картинок. Взгляд, которым одарила меня любимая, был полон жалости и возмущения.

- Джим, ну как можно быть таким… таким… нелюбопытным!

- Просто у меня в детстве были другие приоритеты, - защищался я. – Я никогда не интересовался всякими зверушками, тем более какими-то там аксолотлями.

- А зря! Потому что это могло навести тебя на умные мысли.

… Когда стало понятно, что я влип в серьёзную историю, Фирочка бросилась мне на помощь. Но бросилась не очертя голову, размахивая бластером налево и направо, как это сделал бы, например, я. Нет, она поступила куда умнее – она начала собирать информацию. Потому что слышала краем уха о скраблах и знала, что с ними связана какая-то загадка.

Да, вывоз скраблов и фармаров на Корсии под строжайшим запретом. Но кого и когда останавливали запреты? Когда и кого, я вас спрашиваю? Всегда найдутся ловкие парни, способные их обойти. Я не осуждаю контрабандистов, я сам с этого начинал – до того, как попал на Черизу и познакомился с Фирочкой.

Спрос на скраблов был огромным. Ещё бы! Экзотичные, эндемичные, редкие, они отвечали всем требованиям самых капризных и богатых любителей живности. А их повышенная мимимишность только подливала масла в огонь - миллиардеры выстраивались за ними в очередь и отваливали за каждую животинку огромные суммы. Зоопарки с завистью наблюдали за этим ажиотажем и мечтали о каком-нибудь щедром меценате, который подарит им парочку скраблов.

Правда, очень быстро выяснилось, что содержать скраблов совсем непросто, что они хиреют и болеют от малейшей лжи, и спрос на них рухнул со скоростью метеорита, падающего на поверхность планеты. Злые как черти миллиардеры стали массово избавляться от скраблов – от тех, кто ещё остался в живых, и сотрудники зоопарков с радостью встречали каждого нового питомца – им не привыкать было находить общий язык с самыми разными формами жизни. Они быстро разобрались в особенностях скраблов и, к их чести надо сказать, ничуть не испугались. Они даже термин специальный придумали – «психофизиологический резонанс на отрицательно-когнитивный раздражитель».

К слову сказать, механизм этого самого резонанса и по сей день остаётся тайной за семью печатями, но речь не о нём. А о том, что в зоопарках экзотические скраблы, как сговорившись, начали массово превращаться в не менее экзотических фармаров, чем немало озадачили зоологов. Стало понятно, что это один и тот же вид с ярко выраженной фенотипической возрастной дивергенцией. Или, говоря нормальным языком, скраблы являются детёнышами фармаров и внешне сильно отличаются от своих родителей. Особую пикантность ситуации придавал тот факт, что скраблы, будучи, по сути, неполовозрелыми особями, могут, тем не менее, давать полноценное потомство.

- Это не так уж редко встречается в природе, - втолковывала мне Фирочка. – Возьмём, к примеру, ваших земных аксолотлей. Это всего лишь личинки амбистом, и всю свою жизнь проживают личинками, исправно размножаясь. Но иногда условия жизни меняются, и тогда аксолотль превращается в саламандру. Взрослые саламандры откладывают икру, из которой снова выходят аксолотли. Понимаешь?

Я кивал, поражаясь сложности личной жизни этих странных созданий. Получается, мой Рыжик тоже личинка? То есть, был личинкой, пока не повзрослел. Надо же, как интересно! Только вот чем этот удивительный факт мог помочь мне?

- Я навела справки, - с притворной скромностью сказала Фирочка. – Проштудировала кучу литературы, поговорила с зоологами. Ну и сделала кое-какие выводы.

Оказалось, всё дело в гормонах. Если быть совсем точным – в половых гормонах, которые исправно продуцируют взрослые фармары в период размножения. Молодые скраблы воруют яйца, которые откладывают самки фармаров, получают свою порцию гормонов и становятся взрослыми особями. Самцами или самками, в зависимости от того, кто сколько этих самых яиц слопал.

Дальше всё было просто. Фирочка запаслась солидной порцией синтезированных гормонов фармаров и вылетела на Корсию. Идея её была проста – мерзкие корсийцы не выпускают её любимого мужа с планеты под нелепым предлогом, что скрабл целиком и полностью зависит от хозяина? Что ж, она сделает так, что скрабл исчезнет, а его место займёт фармар, который в человеке вовсе не нуждается. И произойдёт это естественным, природным способом. Тогда посмотрим, что вы на это скажете!

Сняв дом, Фирочка купила скрабла и приступила к эксперименту, потчуя свою Зелёнку строго дозированными порциями гормонов. Когда стало понятно, что Зелёнка стала меняться; когда выяснилось, что окружающие корсийцы никак на это не реагируют, оставаясь приветливыми и доброжелательными. Тогда и только тогда моя жена явилась в тюрьму и провернула трюк с моим освобождением.

Во все глаза я смотрел на свою любимую, поражаясь её отчаянной храбрости. Ведь никто не мог дать гарантии, что затеянный ею эксперимент пройдёт удачно. Её скрабл мог не среагировать на синтетические гормоны, он даже мог помереть из-за них, и что тогда сталось бы с моей бедной храброй девочкой даже представить страшно! Но она пошла на этот риск, пошла ради меня!

Эй, Джим, сможешь ли ты когда-нибудь отплатить ей тем же?

- Ты так сильно меня любишь? – робко спросил я.

- Ещё чего! – возмутилась моя жена. – Просто мне не хотелось, чтобы мои дети росли безотцовщиной. Хотя теперь я думаю, зачем детям такой отец, который подаёт дурной пример?

- Я стану образцовым отцом, - пообещал я, но Фирочка только скептически хмыкнула. – Но скажи мне вот что. Как получилось, что корсийцы не знают, что скраблы являются детёнышами фармаров? Ведь скраблы здесь повсюду! Быть того не может, чтобы хоть один скрабл не превратился в фармара!

- Много ли средний землянин знает об аксолотлях? – парировала Фирочка. – А ведь вы их даже в качестве домашних питомцев держите, между прочим. И сколько из них превратились в саламандр?

- Но специалисты-то знают! – возразил я.

- И что? Специалисты на Корсии тоже знают. Знают и молчат. И будут молчать!

- Почему? - озадачился я.

- Джим, не будь таким наивным! Ты меня пугаешь.

Я хотел сперва обидеться, но вспомнил давешнего красавчика, полковника Службы Безопасности Корсии, и свет истины забрезжил передо мной. Корсийское общество открылось мне с другой стороны - тщательно скрываемой, тёмной и отвратительной. Тем более отвратительной, что средний корсийский обыватель даже не подозревает о ней!

А всему виной скраблы с их психофизиологическим резонансом на отрицательно-когнитивный раздражитель! Точнее, не сами скраблы, а власти, использующие их. Ведь как удобно иметь под рукой безошибочный индикатор лжи! Надо только ввести моду на них, сделать так, чтобы корсиец без скрабла считался существом неполноценным, недостойным носить гордое звание гражданина!

И не только корсиец, но и любой инопланетник, между прочим!

Я представил, сколько их, несчастных представителей разумных рас застряли на Корсии, не имея возможности вернуться на родину, и почувствовал приятное возбуждение. А ведь на этом, пожалуй, можно будет сделать неплохой бизнес!

Кто из этих бедолаг откажется избавиться от проклятого скрабла, причём на абсолютно законных основаниях? Да никто! Все сделают это с радостью и не пожалеют никаких денег. Я бы, например, не пожалел. Всё бы отдал, до последней копеечки, лишь бы убраться отсюда подальше и побыстрее! Надо только всё хорошенько продумать. Цена на волшебные пилюли не должна быть слишком высокой, чтобы охватить как можно больше клиентов. Но и занизить её тоже нельзя, я же не благотворительностью собираюсь заниматься. Широкая рекламная компания по вполне понятным причинам невозможна, но есть же «сарафанное радио»! Которое иногда бьёт в цель точнее, чем самая продуманная и дорогая реклама!

Пожалуй, придётся мне ещё разок посетить Корсию. Что ж, я не против – с такой-то подстраховкой! Открою что-то вроде частной передержки для животных, где милахи-скраблы будут в тишине и покое превращаться в фармаров. А их хозяева будут получать готовый результат, ко всеобщему удовольствию. Да, так будет лучше всего, так я сумею сохранить коммерческую тайну и останусь монополистом. А юридическое сопровождение сделок можно поручить Фирочке, для этого ей даже не придётся покидать Черизу.

Конечно, мне не удастся долго хранить свой метод в тайне, рано или поздно у меня появятся конкуренты или власти Корсии придумают что-нибудь в пику мне. Но свои сливки – густые, жирные, сладкие – с этого дела я сниму! Моим детям не придётся краснеть за своего отца!

А самый жирный, самый смачный кусок я собираюсь получить с господина посла! И не потому, что я такой жадный. Просто он это заслужил. Из-за его трусливого молчания я попал в переделку, а  моя жена подвергалась серьёзной опасности. Простить я его не могу, значит, он должен будет за это ответить.

Месть сладка, знаете ли!

Начало здесь:

Заведи себе скрабла, говорили они

Заведи себе скрабла, говорили они (2)

-10-

- Вот, - сказал конвоир, вручая мне метлу и совок на длинной ручке. – Мести будешь отсюда и до обеда.

В полной растерянности я принял орудия труда и огляделся. Мы стояли в начале широкого зелёного бульвара, который уходил чуть ли не к горизонту. По бульвару прогуливались пожилые пары, мамочки с колясками и малышами, пролетали на роликах и самокатах подростки, деловито сновали роботы доставщики. На бульваре стояли лавочки, рядом с каждой по две урны. Законопослушные корсийцы, разумеется, бросали мусор в урны, как и положено, но всё-таки и на земле его хватало.

- Но как же так? – промямлил я. – Я думал…

- Что ты думал, землянин? – добродушно спросил конвоир. – Что тебе дадут робота-уборщика?

- Ну да! Ручной труд не такой производительный.

- А воспитательный момент? – возразил конвоир. – Вот ты вручную метёшь улицу, а на тебя смотрят дети. И учатся на твоём отрицательном примере.

На это мне нечего было возразить, поэтому я молча приступил к работе. А мой конвоир развалился на свободной лавочке и задремал, пригревшись на весеннем солнышке.

Моей задачей было собрать весь мусор и сухую листву, опорожнить все мусорки в пакеты, а пакеты отнести на специальную огороженную площадку, откуда их потом заберёт мусоровоз. Поначалу я чувствовал себя неуютно и скованно под осуждающими взглядами прохожих. Но постепенно яркое солнце, синее небо и работа на свежем воздухе делали своё дело. Настроение у меня улучшилось, я стал напевать и приплясывать, лихо орудуя метлой. Я больше не сутулился, не прятал взгляд, я делал свою работу и получал от неё удовольствие. Я так разошёлся, что осмеливался покрикивать на гуляющих корсийцев.

- Ноги выше, девушки-красавицы, - командовал я сидящим на лавочке старушкам, и те, хихикая, поджимали подагрические ноги, чтобы я мог подмести под лавочкой.

- А сами мы не местные! – голосил я. – А помогите бедному инопланетнику кто чем может! – И ухмыляющиеся прохожие держали пакеты, пока я вытряхивал в них мусорки.

Я корчил рожи мелким ребятишкам, и те, побросав игрушки, с восторгом смотрели на меня, заливаясь смехом. Я дарил их мамочкам букеты из обломанных веток и сухих листьев, и те благодарно улыбались мне. Я во всё горло распевал хулиганские песенки, и все торопливо включали уникомы, чтобы успеть заснять бесплатное развлечение. Я был в центре внимания, я был в ударе, так что когда пришло время обеда и за мной приехала перевозка, целая толпа провожала меня аплодисментами.

Очень быстро я стал местной знаменитостью. Там, где появлялся я со своей метлой, там мгновенно собирались мои поклонники и поклонницы. Метлы стали чрезвычайно популярны. Девушки носили серёжки в виде золотых и серебряных метёлочек. Молодежь и даже люди зрелого возраста щеголяли в шляпках в виде лохматых мётел. А песенка «Я у мамы вместо метлы», которую я лично придумал и запустил в народ, мгновенно стала хитом.

В тюрьме дела у меня тоже шли неплохо. Я подружился со всеми заключёнными (кроме ленточного, конечно) и узнал их истории. Например, Воул лишился работы, задолжал по алиментам и теперь отбывал наказание, зарабатывая на кусок хлеба своим четырём детям. Карбиз напился пьян, пьяным сел за руль, не справился с управлением и расколотил в хлам несколько дорогих машин. Хидур проломил голову любовнику своей жены. И все эти преступления были, скажем так, человеческими – то есть обычными, понятными и осуждаемыми на любой планете. Они никак не были связанны с феноменом скрабла. Но история шестнадцатилетнего Суса стояла особняком и привлекла моё внимание.

Я давно понял, что маленькие корсийцы скраблов не имеют. Почему? Да очень просто – малыши врут. Фантазируют. Придумывают всякую безобидную ерунду налево и направо, не задумываясь о последствиях. Таково врождённое свойство детей всех рас, я полагаю… очень хорошее свойство, но не на Корсии. Только не на Корсии с её скраблами!

Можно ли заставить ребёнка перестать фантазировать? Можно. Но для этого придётся жёстко и грубо ломать его психику, причём с самого раннего возраста. Что в этом случае вырастет из несчастного ребёнка, объяснять не надо – при самом благоприятном раскладе это будет глубоко несчастный закомплексованный человек. Разумеется, корсийцы-родители не хотят такой судьбы для своих малышей, поэтому по закону заводить скрабла можно только с пятнадцати лет. Обычно к этому возрасту юный корсиец уже умеет обуздывать свою фантазию, и в этом ему активно помогают родители, учителя и всё общество в целом. Но взросление – сложный процесс, чреватый разного рода эксцессами, поэтому скраблы молодых корсийцев долго не живут: год, другой. Ну три от силы.

Шестнадцатилетний Сус за год поменял трёх скраблов. Трёх! И это было настолько невероятно, что ни у кого в голове не укладывалось.

- Я просто ничего не могу с собой поделать, - грустно признался мне Сус. – Я всё время о чём-нибудь думаю. О том, чего не существует. Цветы, например. У них приятный запах… а вдруг они так разговаривают между собой? И стоит мне только сказать кому-нибудь об этом… ну, ты понимаешь.

- А ты не говори, ты пиши, - предложил я. – Для себя пиши, и можешь даже никому не показывать.

- Я пробовал, - вздохнул Сус. – Ещё хуже становится. Прям совсем плохо. Однажды я чуть не умер.

Мне стало понятно, почему на Корсии нет ни детских сказок, ни фантастики. Даже абстрактная живопись отсутствовала как явление. Это было слишком опасно для авторов. Самыми востребованными жанрами в литературе были мемуары, всякие там жизнеописания, исторические хроники. По ним снимали фильмы и ставили спектакли. Телевидение предлагало своим зрителям интеллектуальные викторины, различные ремесленные шоу и отлично снятые документальные фильмы о дикой природе. Профессия клоуна считалась очень рискованной, а фокусников не было вовсе. Только композиторы чувствовали себя в относительной безопасности и могли творить более менее свободно.

Я начал подозревать, что скраблы, несмотря на свою кажущуюся полезность, являются самым главным злом на Корсии.

- Слушай, ну раз так, - сказал я. – Зачем тебе вообще нужен скрабл? Если от них одни неприятности? Ты что, без него не проживёшь?

Сус посмотрел на меня с безграничным удивлением.

- Ты что! – воскликнул он. – Как же без скрабла? Без скрабла нельзя.

- Но ведь ты из-за них в тюрьму попал! Разве нет?

- В тюрьме мне хорошо, - с глубоким убеждением сказал Сус. – Я навру чего-нибудь, меня за это накажут, и моему скраблу сразу лучше становится. Ты видел, какой он у меня? – В голосе Суса прозвучала гордость.

Я видел его скрабла. Тощенький, облезлый, с вечно слезящимися глазами, он, однако, держался бодрячком и не торопился откидывать копыта. Да и мой Рыжик… Как только я начал отрабатывать свой долг, он здорово приободрился. Он даже отъелся на казённых харчах и уже не мог с прежней лёгкостью порхать на своих стрекозиных крылышках. Конечно, я то и дело косячил: там чего-нибудь подовру, здесь преувеличу. Для смеха, исключительно бескорыстно, только чтобы разбавить унылые серые будни чем-нибудь этаким, ярким. И Рыжик тут же начинал хандрить. Но стоило мне выйти на работу со своей метлой, ему немедленно становилось лучше. Будто моё наказание, унизительное с точки зрения любого корсийца, каким-то образом искупляло мой невольный грех.

Мистическая связь между скраблами и их хозяевами стала для меня очевидной и неоспоримой. Но почему скраблы так остро реагируют на любую, даже самую невинную ложь? Им-то какая разница? Что, неразумная зверушка является носителем некой высокой внерасовой морали? Я в это не верил. Явно дело было в чём-то другом. Но в чём именно?

Я провёл маленький эксперимент

Как-то после ужина я рассказал одну забавную историю из своей жизни. Рассказал нарочито сухо, неэмоционально, так, как неумелый школяр пишет сочинение: он сказал, она удивилась, они пошли и сделали то-то и то-то. Это был не рассказ, а констатация фактов, как в протоколе следователя. Выслушали меня без особого интереса, а Рыжик и вовсе никак не отреагировал. Что было вполне ожидаемо.

На следующий день я рассказал другую историю, тоже правдивую до последнего слова, только позволил себе эмоционально подкрасить её. Слушатели остались довольны, а Рыжик выказал полнейшее равнодушие.

В последующие дни я плавно наращивал градус эмоциональности. Мои правдивые истории постепенно превратились в настоящие новеллы: весёлые, смешные, грустные или трагические, но неизменно яркие. Вызывающе яркие, я бы сказал. Слушатели активно сопереживали: грустили, ужасались или хохотали до слёз. Все обитатели тюрьмы, включая надзирателей и самого господина коменданта.

- Я бы сказал, что вы врёте, заключённый, - как-то признался он мне. – Я бы голову на отсечение отдал, что вы врёте. Но вы, как это ни удивительно, говорите правду. Потому что ваш скрабл полностью здоров.

Рыжик и в самом деле был здоров – в этом мог убедиться любой желающий. Не только способом, привычным для каждого корсийца, но и взглянув на скрабла собственными глазами. Нарушая правила внутреннего распорядка, обитатели тюрьмы тайком заглядывали ко мне в камеру, таращились на Рыжика, ахали, удивлялись и разводили руками И все, как один, признавали, что я говорил правду, одну только правду, и ничего, кроме правды. Даже ленточный, который до сих пор смотрел на меня волком. Он так и не простил мне своего поражения в нашей маленькой стычке, но обострять отношения не торопился.

Добившись таким образом полного доверия к себе, я перешёл к следующей стадии своего эксперимента. Я соврал. Соврал очень аккуратно, по мелочи, но сознательно. Слушатели ничего не заметили… да и не могли заметить, потому что речь шла о вещах, корсийцам незнакомых и непонятных. Ну как атомный реактор незнаком и непонятен счастливым дикарям с островов Апуанты. А вот Рыжик заболел. Не сильно, поскольку враньё было слишком незначительным, но это было очевидно для всех.

- Да, - сочувственно и в то же время несколько злорадно сказал господин комендант, меряя меня взглядом с ног до головы. – Вот так оно и бывает, землянин. Ничего нельзя скрыть. – И добавил задумчиво: - Как вы, инопланетники, обходитесь без скрабла? Как отличаете хорошего человека от лгуна?

- Обходимся как-то, - кротко ответил я. – Отличаем.

- И что, не ошибаетесь?

- Ошибаемся, конечно, - честно признался я. – Иногда очень сильно.

Господин комендант был полностью удовлетворён и удалился с видом превосходства. А я отправился на поиски Суса. Я нашёл его в полутёмной подсобке, где тот сидел и уныло трабил лимпов.

- Мне нужна твоя помощь, - объявил я. – Ответь мне на один вопрос.

Мальчишка с радостью бросил своё нудное занятие и преданно уставился на меня. Он очень привязался ко мне за это время, ведь я был единственным, кто относился к нему по-человечески, без презрения. Которого, по мнению любого корсийца, заслуживает недобросовестный владелец скрабла.

- Конечно, Джим! Что ты хочешь знать?

- Что случается с человеком, если его скрабл умирает?

Мальчишка сначала побледнел, потом покраснел, на глазах его выступили слёзы.

- Ты… ты это специально, да? – пролепетал он. – Специально меня мучаешь?

Он вскочил и опрометью бросился вон из подсобки. А у меня челюсть отвисла. Я никак не ожидал такой реакции. И мысленно отвесил себе оплеуху.

Дурак ты, Джим, мальчик мой! У парня скраблы дохнут один за другим, и он не может не думать, что с ним будет из-за этого. Наверняка ночами не спит, мучается, в подушку плачет. А тут ты, носорог толстокожий, заявился и ткнул в незаживающую рану! Да, но кто-то же должен мне ответить на этот вопрос! Подумав, я остановил свой выбор на Карбизе – том самом, который сел пьяным за руль. Он производил человека независимого и несколько вольнодумного. К тому же, у него было высшее образование, и я надеялся получить у него нужную информацию.

По уму, надо было сразу обратиться к нему! Но что уж теперь. А перед мальчишкой я извинюсь.

- Что будет, если умрёт скрабл? – переспросил Карбиз. – Купишь нового и всё. А! – вдруг догадался он. – Ты имеешь в виду…

- Да, - сказал я. – Что со мной будет, если скрабл погибнет из-за моего вранья?

- Лучше бы тебе не врать, - посоветовал Карбиз.

- Согласен. И я стараюсь. Я уже встал на путь исправления. Но мне хотелось бы знать то, что знает любой корсиец. Вы же как-то рассказываете об этом вашим детям, правда? Считай, что перед тобой ребёнок.

Карбиз, ухмыляясь, посмотрел на меня.

- Не очень-то ты похож на ребёнка, Джим! Но ты прав, об этом у нас знают все. – Он стал серьёзным. – Есть у нас один остров, землянин. Туда ссылают тех, кто довёл до смерти своего скрабла. Ссылают пожизненно и без возможности помилования. Никто и никогда ещё не возвращался с этого острова, поэтому я мало что знаю о жизни там. Знаю, что заключённые там предоставлены сами себе. Что там нет надзирателей. Что охране острова разрешено открывать огонь на поражение без предупреждения. И этого мне вполне достаточно.

- Но я землянин! К тому же, гражданин Черизы!

Карбиз задумчиво посмотрел на меня.

- Несколько лет назад на остров сослали одного инопланетника, - сообщил он.

- Ясно, - упавшим голосом сказал я. – То есть исключений корсийское правосудие не делает.

- Если речь идёт о скраблах, то нет. Никакая Земля, никакая Чериза тебе не поможет. Кстати, тот инопланетник был не то принцем, не то князем. И всё равно отправился в ссылку, как миленький.

Карбиз сочувственно похлопал меня по плечу, посоветовал не вешать нос и ушёл. А я задумался.

Я представил себе остров. Остров отверженных, парий, преступников, гаже которых для корсицев не существует. Даже если этот остров находится в тропическом раю, каково это – оказаться там? Можно ли выжить? Может быть, ссыльные образовали какое-то своё общество, живущее по своим законам? А может, там один закон – умри ты сегодня, а я завтра.

Не знаю, и узнать не хочу! Пусть мой скрабл будет здоров, чёрт бы его побрал! А я буду ждать. Что мне ещё остаётся?

-11-

Дни шли за днями – неторопливые, размеренные, похожие один на другой. Я приспосабливался, и жизнь моя потихоньку налаживалась. Я был на хорошем счету у администрации, приобрёл авторитет среди своих товарищей по несчастью, и даже ленточный перестал то и дело задирать меня. Смекнул, лупоглазый, на чью сторону встанут заключённые, если дело дойдёт до открытого противостояния. Рыжик радовал меня хорошим аппетитом и бодрым настроением, так что меня признали перспективным в плане исправления и перевели на более престижную работу. Теперь я не мёл улицы на глазах честных граждан. Теперь я управлял отрядом роботов-уборщиков и даже получил право бесконвойного перемещения по городу. Неслыханная привилегия, судя по завистливым взглядам других заключённых. Господин комендант счёл для себя возможным лично объявить мне эту новость.

- Тебе просто не повезло, землянин, - добавил он с ноткой сочувствия. – Ведь так легко оступиться, попав в другое общество с другими законами. Но правосудие Корсии милосердно, оно даёт тебе возможность искупить вину и стать полноценным членом самого честного, самого лучшего социума во Вселенной. Так что старайся, землянин, старайся изо всех сил. И я первым пожму твою честную руку.

Я поблагодарил со всей возможной почтительностью, и господин комендант остался мной доволен. Он вообще сильно переменился ко мне, пару раз даже заходил ко мне в камеру, чтобы поболтать. Мне не очень нравилось такое внимание к моей скромной персоне, но что я мог поделать? Приходилось терпеть и изображать восторг.

А дни шли. А Фирочки всё не было и не было. И это меня начало всерьёз тревожить. Что если она меня разлюбила? Ну надоели ей мои похождения, надоело вытаскивать меня из разных передряг. Вот и махнула на меня рукой моя любимая – выкручивайся, дорогой муженёк, сам, как знаешь.

Но нет, этого не может быть! – убеждал я сам себя. Фирочка тебя не бросила, просто, изыскивая пути твоего спасения, она столкнулась с непредвиденными сложностями. Тебе надо набраться терпения, уговаривал я сам себя. Надейся и жди! У тебя впереди вся жизнь!

И я надеялся и ждал. Но шли дни, и на душе у меня становилось всё тяжелее. Про меня забыли все, даже господин посол. Нет, он прислал официальный запрос: - мол, как у вас дела, гражданин Земной Конфедерации Джим Смит? Как здоровье? Не нужно ли чего? Но сам, лично, навестить не соизволил. Да оно и к лучшему. А то, глядишь, мне бы срока добавили, за причинение тяжкого вреда здоровью соотечественника.

Запрос я порвал и отвечать не стал. Стиснув зубы, я ждал. И дождался!

В один во истину прекрасный день, когда я со товарищи попивал свой утренний кофе, в столовку ворвался дежурный надзиратель. Был он без фуражки, с выпученными глазами и с непередаваемым выражением лица.

- Джим, к коменданту, живо! – крикнул он. И с силой хлопнул меня по спине ладонью.

Я весь облился горячим кофе, вскочил, ругаясь на чём свет стоит, а надзиратель схватил меня за шиворот и потащил за собой.

- Живей, живей! – пыхтел он.

Мы галопом промчались в административную часть, и меня буквально швырнули в кабинет господина коменданта. Описав красивую дугу, я грохнулся на вощёный паркет, но тут же вскочил и вытянулся по стойке смирно.

- Господин комендант, заключённый Джим Смит по вашему приказанию прибыл! – гаркнул я.

Господин комендант стоял у стола. Был он неприветлив и до чрезвычайности официален. А в кресле у окна сидела… Я сперва не поверил своим глазам, а когда поверил, то чуть не разрыдался от счастья.

Приехала! Девочка моя дорогая, любимая моя, единственная, ты приехала, наконец!

Фирочка сидела, соблазнительно закинув одну ножку на другую. Усики её были тщательно завиты и подкрашены, шёрстка на щёчках слегка взбита. Строгий деловой костюм подчёркивал официальность визита, но верхняя пуговичка на блузке была так соблазнительно расстёгнута, что господину коменданту стоило большого труда не пялиться в вырез. Мне тоже.

- Заключённый Джим Смит, вам знакома эта женщина?

Я смахнул слёзы радости и кивнул.

- Разумеется! Это моя жена, Фира Нунгут!

Комендант зловеще ухмыльнулся.

- И как вы это объясните, госпожа адвокат? – с лёгкой издёвкой произнёс он, особенно выделив «адвоката».

Фирочка встала, красивая и невозмутимая. В руках у неё оказалась синяя папка. Чуть покачивая бёдрами, она приблизилась к коменданту. Тот попятился.

- Очень просто, - с ласковостью, которая могла обмануть кого угодно, только не меня, сказала Фирочка. – Я – жена заключённого Смита.

Бац! – из папки появилась и шлёпнулась на стол копия свидетельства о браке.

- Кроме того, я адвокат, официально зарегистрированный в Межрасовой Коллегии адвокатов.

Бац! – на стол лёг ещё один документ.

- А это, - Фирочка извлекла из папки третью бумажку, - адвокатская доверенность. Которую сейчас подпишет заключённый Смит, и с этого момента я буду представлять его интересы.

Господин комендант открыл рот. Господин комендант закрыл рот и помотал головой.

- Но вы не можете, - не слишком уверенно возразил он. – Не имеете права!

- Что именно я не могу? – Фирочка была предельно вежлива.

- Быть его адвокатом.

- Хотелось бы знать, почему?

- Потому… потому что… Это не принято! Так нельзя! Вы же жена! Вы будете предвзяты!

- Обязательно буду! Как любой хороший адвокат, который отстаивает интересы своего клиента.

Господин комендант немного пришёл в себя.

- Заключённому Смиту адвокат не положен, - твёрдо заявил он.

- На этот счёт есть какой-то закон? – поинтересовалась Фирочка. – Дискриминационный закон, хочу подчеркнуть я. Который непременно заинтересует всех юристов Галактики. Могу себе представить, какой скандал поднимется вокруг Корсии! Вы, господин комендант, будете героем всех новостей, это я вам гарантирую. Вы готовы к такой славе?

Комендант побагровел. Крыть ему было нечем, но безоговорочно капитулировать он был не готов. Для вида попридиравшись к разным третьестепенным мелочам, господин комендант с большой неохотой разрешил мне обзавестись адвокатом.

Никогда в жизни я не ставил свою подпись с такой радостью, как сейчас! Если так дело пойдёт и дальше, глядишь, Фирочка сумеет выцарапать меня из тюрьмы! И, судя по её решительному виду, так она и намеревалась поступить.

Последовала долгая нудная бюрократическая процедура: мою доверенность заверяли, копировали, заверяли копию, комендант куда-то звонил, что-то уточнял, потом Фирочка заплатила какой-то очередной налог, бумаги запечатали в большой оранжево-чёрный пакет, вызвали курьера. Всё это время я тихо стоял в сторонке с  глуповато-блаженным выражением лица. Потом на Фирочкин планшет пришло подтверждение её полномочий, и Фирочка позволила себе улыбнуться.

- Джим, ты идиот, - сказала моя любимая.

- Да, - с восторгом согласился я.

На этом нежная встреча мужа и жены закончилась, и госпожа адвокат приступила к исполнению своих обязанностей.

- Как часто вы проводите медицинский осмотр моего подзащитного?

- Медицинский осмотр? – озадаченно переспросил комендант. – Собственно… А зачем? Он вполне здоров.

Фирочка улыбнулась, и её улыбке позавидовала бы любая акула-людоед.

- Вы – специалист по инопланетным формам жизни? У вас есть соответствующая квалификация, чтобы делать подобные заявления? А я, как жена подзащитного, хорошо знаю особенности физиологии своего мужа. И я со всей ответственностью заявляю, что мой подзащитный страдает.

Комендант в замешательстве посмотрел на меня, и я поспешно состроил скорбную физиономию.

- Выглядит он бодрячком, - буркнул комендант. – И вообще, заключённый Смит никогда ни на что не жаловался.

- Земляне очень терпеливая раса, - объяснила Фирочка. – Они могут месяцами жить в неподходящих условиях. Возьмём, например, питание. Вы уверены, что тюремный рацион отвечает потребностям землянина в белках, жирах и углеводах? А витамины? Вы знаете, чем грозит землянину недостаток витамина С? Это у вас, корсийцев, витамин С продуцируется организмом. А землянин должен его получать с фруктами и овощами. Ежедневно и в больших количествах. Это не каприз, это базовая потребность, поскольку витамин С участвует в окислительно-восстановительных реакциях организма землянина.

Комендант задумался.

- Теперь перейдём к незаменимым аминокислотам…

И Фирочка прочитала целую лекцию по диетологии… весьма квалифицированную профессиональную лекцию, потому что в своё время, когда мы только-только поженились, она полностью взяла на себя заботу о моём питании.

Комендант загрустил.

- Но мы не можем обеспечить вашему мужу индивидуальный стол, - сказал он, и голос его жалобно дрогнул. – Это не предусмотрено уставом тюрьмы!

- Вы обязаны! – отрезала Фирочка. – Насколько я знаю, суд приговорил моего подзащитного к наказанию, а не к медленной мучительной смерти.

- Ну так уж прям и к смерти, - не сдавался комендант. – Ничего страшного, я считаю, не произойдёт. Отсидит положенное, а потом уже пусть питается по своему усмотрению.

Фирочка смерила коменданта взглядом.

- Некоторые процессы в организме землян носят необратимый характер, - холодно проинформировала она. – Поверьте, я знаю о чём говорю. Как только мой подзащитный выйдет на свободу, я соберу медицинский консилиум, зафиксирую вред, причинённый ему в заключении, и подам иск в Межрасовый суд.

Фирочка подробно перечислила статьи и параграфы, на которые она будет ссылаться. Господин комендант схватился за голову и застонал. Я с сочувствием смотрел на него, но к сочувствию примешивалась изрядная доля злорадства. Так его, моя девочка! – растроганно думал я. Покажи этому тупице со скраблом, где раки зимуют!

Когда Фирочка закончила, наступила тишина. Комендант был полностью деморализован.

- Ну зачем вы только прилетели на Корсию? – спросил он меня, и в голосе его прозвучало неподдельное страдание. – Без вас было так хорошо!

- Я и сам жалею, - совершенно искренне ответил я.

Фирочка выдержала точно рассчитанную паузу.

- Но есть выход, - сказала она, и комендант с надеждой посмотрел на неё. – Мой подзащитный должен возместить ущерб потерпевшим. О какой сумме идёт речь, с учётом уже оплаченного?

Комендант открыл моё дело, нашёл приговор суда.

- Три миллиона восемьсот пятнадцать тысяч румов, - сказал он. – Или, в переводе на общегалактическую систему, восемьсот одиннадцать диджитов.

- Очень хорошо, - сказала Фирочка. – Я, как адвокат, гашу задолженность моего подзащитного и тем самым снимаю с вас ответственность за его здоровье.

Лицо коменданта просияло чистой детской радостью, но тут же вновь помрачнело.

- Ничего не выйдет, - чуть не плача сказал он. – Ещё есть общественные работы. Триста часов общественных работ! Которые он обязан отработать в любом случае.

Я сам чуть не разрыдался, глядя на расстроенного коменданта. Но Фирочка и тут оказалась на высоте. Буквально несколькими фразами она сумела убедить коменданта, что для этого мне вовсе необязательно находиться в тюрьме.

- Мой подзащитный будет находиться под домашним арестом, - сказала она. – Каждое утро он будет приходить на работу, и каждый вечер возвращаться домой. Ну а заботу о его питании я возьму на себя.

Судя по всему, комендант очень хотел согласиться на это соблазнительное предложение.

- А вдруг он сбежит? – с сомнением спросил он и с надеждой посмотрел на Фирочку.

- Не сбежит, - твёрдо сказала моя любимая. – Я лично это гарантирую. Вы мне верите?

Господин комендант изучающе посмотрел на госпожу адвоката.

- Верю, - наконец сказал он. – Вам – верю. – И добавил после небольшой паузы: - Пусть ваш скрабл будет здоров.

Я сперва ничего не понял – ведь к заключённым в тюрьме было запрещено обращаться с подобным традиционным приветствием. А потом понял и ужаснулся.

- Нет, - прошептал я, с ужасом глядя на Фирочку. – Нет! – закричал я, в отчаянии протягивая к ней руки. – Только не это! Ни за что! Ты же ничего не знаешь… не понимаешь…

- Да, - хладнокровно сказала Фирочка. – И поверь, мой дорогой, о скраблах я знаю всё… и даже немного больше, - загадочно добавила она.

Комендант одобрительно кивнул, а я застонал и схватился за голову.

Бедные дети, несчастные наши малютки! Теперь они остались не только без отца, но и без матери! Нас не выпустят с планеты, пока живы наши скраблы, и дети на долгие годы фактически останутся сиротами. Конечно, у меня есть тёща и тесть, они не бросят любимых внуков. Но детям нужны родители! Фирочка поступила крайне легкомысленно!

- Зачем ты это сделала? – простонал я.

- Дурацкий вопрос, дорогой. Приобретя скрабла, я стала полноценным членом общества. Меня уважают, мне доверяют. И поэтому ты очень скоро будешь свободным. Или что, у тебы другие планы?

- Нет, - прошептал я.

Я хотел выйти из тюрьмы. Я очень хотел выйти из тюрьмы! Но не такой же ценой! Бедная моя девочка. Она принесла себя в жертву во имя любви, но эта жертва слишком велика! И, боюсь, очень скоро она это поймёт.

-12-

Фирочка, оказывается, неплохо устроилась. Она сняла прелестный домик на берегу моря, с верандой и двумя спальнями, заказала очень дорогой кухонный комбайн и теперь откармливала меня, словно на убой. Я не возражал – после той синтетической дряни, которой меня пичкали в тюрьме, я истосковался по домашней еде. По женской ласке я истосковался тоже, но тут Фирочка была строга и неприступна.

- Пока ещё я твой адвокат, а ты мой подзащитный, - заявила она. – Между нами не может быть личных, а тем более сексуальных отношений. Иначе меня лишат лицензии. А врать на этой чудесной планете более чем опасно.

Фирочка была права, как всегда, и я смирился. Связанные по рукам и ногам нашими чёртовыми скраблами, мы просто вынуждены были вести честную жизнь.

Кстати, Фирочкиного скрабла я так и не увидел, она прятала его в своей спальне. Это меня немного тревожило, но на все мои расспросы Фирочка отвечала, что её скрабл в полном порядке, а больше мне знать ничего не надо. Судя по тому, с каким дружелюбием к нам относились соседи, жена не врала мне в этом важнейшем вопросе, и я успокоился.

Я привык доверять жене.

Каждое утро за мной приезжала полицейская патрульная машина и каждый вечер отвозила назад домой. Я усердно работал положенные восемь часов в день, и срок мой таял. Я завёл себе что-то вроде адвент-календаря и с удовольствием отмечал в нём: осталось двадцать дней, девятнадцать дней, восемнадцать. О том, что будет, когда срок истечёт, я старался не думать. Там будет видно!

Один раз, правда, я спросил об этом у Фирочки, но жена только фыркнула и ничего не ответила.

Жизнь текла себе – спокойная, размеренная, комфортная. Однообразная до тошноты. Меня так и подмывало разбавить её какой-нибудь безобидной выходкой, но я держался. Я не мог подвести свою жену. Но когда до конца срока осталось пятнадцать дней, кое-что произошло.

Перед ужином я, как обычно, чистил клетку Рыжика. И нашёл на дне несколько клочков шерсти. Несколько озадаченный, я позвал скрабла и с ужасом увидел проплешину на его спине. Сидя на моих руках, Рыжик яростно чесался и на моих глазах вырвал у себя ещё один клок. Охваченный страхом, я бросился к Фирочке. Она как раз жарила котлеты и с неодобрением отнеслась к тому, что я притащил в кухню скрабла.

- Он мне сейчас всё шерстью засыплет, - сказала она. – А я терпеть не могу волосатые котлеты.

- Да ты только взгляни на него, - настаивал я. – Он лысеет! Он заболел! А я даже не знаю, почему!

Фирочка безо всякого интереса взглянула на скрабла, пожала плечами.

- По-моему, он линяет, - сказала моя любимая, сохраняя полнейшее хладнокровие. – Отнеси его в клетку, вымой руки и садись за стол.

За следующие два дня Рыжик облысел полностью, из милого пушистика превратившись в странную помесь длиннохвостой крысы и летающего крокодила. На третий день у него отпали крылья, а голая кожа покрылась маленькими твёрдыми красноватыми прыщиками. Я был в панике. Если этот паршивец сдохнет, не миновать мне острова отверженных. И даже самый лучший адвокат меня не спасёт!

- Ничего страшного, - успокаивала меня Фирочка. – Ты же видишь – он бодр, весел и прекрасно себя чувствует.

Рыжик и вправду чувствовал себя отлично. Он даже подрос немного и проявлял необыкновенную активность, исследуя дом. Летать он больше не мог, но зато ловко лазал по стенам, цепляясь длинными коготками за малейшую неровность. Кстати, насчёт летать…

- Кажется, у него растут новые крылья, - растерянно сказал я, рассматривая какие-то странные штуки, появившиеся у него на спине. – Но это же бред! Разве так бывает?

- Бывает, - сказала моя супруга. – Почему нет? Были молочные крылья, они выпали, теперь растут постоянные. Что тут такого?

Я пристально посмотрел на Фирочку.

- Ты что-то знаешь, - заявил я. – Знаешь и молчишь.

- Молчу, - согласилась жена. – И тебе советую помалкивать. Ты должен знать одно – твой скрабл абсолютно здоров. По-моему, никто, ни один корсиец в этом не сомневается.

Она была права – ни соседи, ни господин комендант, вообще никто, с кем я встречался в эти дни, даже не заподозрил, что с Рыжиком что-то происходит. Все были любезны со мной, приветливы и от души желали здоровья моему скраблу.

- Но что всё это значит? – взмолился я. – Ты хоть намекни! Иначе я с ума сойду!

Фирочка заколебалась. Потом пожала плечами, загадочно улыбнулась.

- Аксолотль, - сказала она.

Я помолчал, переваривая информацию. Это слово мне ни о чём не говорило.

- И что это за фигня? – спросил я.

- Не что, а кто, - поправила меня Фирочка. – Животное такое. Между прочим, ваше, земное. А больше я тебе ничего не скажу, сам думай.

Весьма озадаченный, я полез в уником и нашёл фотографию этого самого аксолотля. И тут же узнал его. Трудно не узнать эту плоскую улыбающуюся морду с глазами-бусинками и пучками жабр по бокам головы. Я видел таких в детстве, в зоопарке. Очень скучные животные, на мой взгляд, висят себе в толще воды и в ус не дуют.

Я внимательно посмотрел на Рыжика. Он – аксолотль? Да нет, не может быть! Вообще ничего общего!

С каждым днём Рыжик менялся всё больше. Противные красные прыщики превратились в чешую очень красивого медно-красного цвета, и на солнце он горел так, что глазам было больно. Странные штуки на спине и в самом деле превратились в крылья – мощные, перепончатые, как у какого-нибудь птерозавра, они со свистом рассекали воздух. В размерах он увеличился раза в три и уже не помещался на моём плече. Да и не горел желанием там помещаться, потому что поведение его изменилось тоже. Я перестал быть смыслом его жизни. Не обращая на меня внимания, он беспокойно сновал по дому и время от времени издавал переливчатый, как у водяной свистульки, звук.

Корсийцы по-прежнему ничего не замечали, Фирочка по-прежнему загадочно улыбалась, а я ходил на работу и считал дни до окончания срока. Я знал, что буду делать дальше. Едва с меня спадут оковы рабства, в тот же миг я схвачу Фирочку в охапку - и на космодром! И пропади она пропадом, эта Корсия! Я уже был сыт ею по горло.

Как-то раз, вернувшись домой, я не нашёл там Рыжика. Клетка была пуста, и корм был не тронут. Удрал, паршивец! Теперь бросай всё и ищи его в зарослях! Но Фирочка поманила меня за собой. Она загадочно улыбалась, а глаза её таинственно мерцали.

Мы зашли в её спальню, где я ни разу не был. Фирочка молча указала пальцем на клетку скрабла, и я увидел. Там, свернувшись в клубок, спали в обнимку два чешуйчатых скрабла – медно-красный и нежно-зелёный. Я долго молча рассматривал их, смущённый и растроганный, потом поднял глаза на жену.

- Я не говорила тебе. Не хотела тебя пугать… - сказала Фирочка. – Мой скрабл стал меняться раньше твоего.

- Но что с ними случилось? Расскажи, не томи, - взмолился я.

- Они просто стали взрослыми. Они подружились и… и стали парой. Понимаешь?

Фирочка приблизилась ко мне, прижалась всем телом.

- Я ужасно соскучилась, - прошептала она.

Я из последних сил боролся с зовом природы. Получалось плохо.

- Но как же? – пробормотал я пересохшими губами. – Ведь нельзя. Ты адвокат, я твой клиент… Все же узнают! Наши скраблы…

Серебристый смех Фирочки был мне ответом.

- Джим, дурачок мой любимый. Ты только посмотри на них! Мы им больше не нужны. Им плевать на нас. Если хочешь знать, в последние несколько дней я врала напропалую, бессмысленно и беспощадно. И никто ничего не заметил! Потому что моя Зелёнка влюбилась в твоего парня с первого… с первого нюха.

С этого мгновенья все скраблы мира перестали существовать для нас.

-13-

Когда кончился мой последний день в качестве бесправного раба, Фирочка развила бешеную деятельность. Она куда-то звонила, с кем-то разговаривала, уговаривала, упрашивала и ругалась. Я ничего не понимал и предпочитал не вмешиваться. Я готовил праздничный ужин и с любопытством поглядывал на скраблов. Они были неразлучны – куда она, туда и он.

Красивая пара, растроганно думал я. Интересно, какие у них будут детишки?

- Ну, вот и всё, - сказала Фирочка, без сил падая в кресло. – Скоро мы будем свободны. И полетим домой. Ты рад, Джим? По-моему, за это стоит выпить!

Мы пили вино, ели подгоревшее пересушенное мясо и недопечённый картофель, и были счастливы.

А утром мы встречали гостей. Точнее, целую официальную делегацию, настроенную очень недоверчиво и настороженно.

Одного из них я знал – это был уже знакомый мне судья. Увидев Фирочку, он смягчился душой, галантно поцеловал ей ручку, отпустил несколько комплиментов и даже позволил угостить себя коктейлем.  Вторым был угрюмый здоровяк с малюсенькими глазками и покатым лбом. Третий, в пух и прах разодетый красавчик, не обратил на нас с Фирочкой никакого внимания, потому что всё время бубнил что-то в уником. Четвёртой была молоденькая девочка-репортёр, и вот она-то проявила искренний интерес: задавала вопросы, с интересом выслушивала ответы и снимала всё подряд. Иногда, спохватившись, она спрашивала у нас разрешения на съёмку, и Фирочка милостиво соглашалась.

- Итак, госпожа Нунгут, - проговорил судья, добродушно улыбаясь. – Вы заявили, что хотите вернуть ваших скраблов. Я всё правильно понял?

- Да, ваша честь, - сказала Фирочка.

Как она при этом ухитрялась выглядеть одновременно деловой и соблазнительной, для меня было загадкой.

- Это удивительно, - заметил судья. – Это настолько экстраординарное дело, что я решил лично вести его. Вы отдаёте себе отчёт, что такого раньше никогда не бывало?

- Осмелюсь возразить – бывало, - почтительно, но в то же время твёрдо сказала Фирочка. – В истории вашей планеты подобные прецеденты уже случались. Я подготовила небольшую справку. Желаете ознакомиться, ваша честь?

Его честь желали. Приняв из рук Фирочки тонкую пластиковую папку, судья достал из неё стопку распечатанных листков и погрузился в их изучение. Угрюмый здоровяк пристроился рядом, прикипел глазами к распечатке. Он морщил дегенеративный лобик, хмыкал, плямкал губами и шевелил ушами. Красавчик скучающе зевнул, прикрыв рот ладошкой. Девочка-репортёр с интересом оглядывалась в поисках новых объектов для съёмки.

- Да, это интересно, - сказал судья, закончив чтение. – Но я не понимаю, при чём тут ваши скраблы? Ведь в справке идёт речь о фармарах. А это, знаете ли, совсем другие животные.

- То же самое, - прогудел здоровяк. – Просто…

Красавчик кашлянул, и здоровяк замолчал.

- Госпожа Нунгут, - обратился красавчик к Фирочке. – Не могли бы вы продемонстрировать нам своих питомцев?

- Джим, - скомандовала Фирочка, и я послушно потрусил в нашу спальню.

С утра я от души накормил и выкупал животинок – наши скраблы в своей чешуйчатой ипостаси обожали купаться. И теперь они сияли и горели чистенькой чешуёй. Когда я вернулся в гостиную, неся на руках Рыжика и Зелёнку, раздался вздох восхищения.

- Какая прелесть! – закричала девочка-репортёр, снимая нас со всех ракурсов.

- Превосходные экземпляры, - одобрительно прогудел здоровяк. – Но как вы этого добились?

- Ничего не понимаю, - сердито сказал судья. – Где скраблы? Где они, я вас спрашиваю?

- А это и есть скраблы, - обаятельно улыбнулась Фирочка, и я усердно закивал головой, подтверждая её слова.

Судья рассердился.

- Не морочьте мне голову! Я еще не слепой и не в маразме. И прекрасно вижу только двух фармаров. Или вы будете утверждать, что ваши скраблы волшебным образом превратились в других животных? – язвительно спросил он.

- Ну да, - прогудел здоровяк. – Ведь большинство видов амбистом…

Красавчик снова кашлянул, уже выразительней и громче, и с укором посмотрел на здоровяка.

- Доктор Кубир, я прошу вас. Среди нас посторонние. - И едва заметно кивнул на нас с Фирочкой.

- Но я не понимаю, - упрямился судья. – И требую объяснений!

В кои-то веки я был целиком и полностью согласен с представителем власти! Я тоже ничего не понимал и тоже не отказался бы от объяснений. Но красавчик, судя по всему, был готов костьми лечь, лишь бы мы с судьёй остались в неведении.

- Итак, доктор Кубир, вы подтверждаете, что перед нами… э-э-э… бывшие скраблы землянина Джима Смита и его адвоката, черизийки Фиры Нунгут?

- Про инопланетников ничего утверждать не берусь, - сказал здоровяк. – Я их знать не знал до сегодняшнего дня. А скраблы точно те самые. Ну, не скраблы, конечно, уже фармары, но всё равно. Если хотите, можем провести ещё одну генетическую экспертизу. Но лично для меня всё уже ясно.

- И они, будучи фармарами, утратили свою… э-э-э… скажем так – социальную функцию? – продолжал допытываться красавчик.

- Начисто, - сказал здоровяк. Он радостно улыбнулся и добавил с нежностью: – Выросли, паршивцы.

- Вы не против, если мы произведём маленький эксперимент, госпожа адвокат? – обратился красавчик к Фирочке. – Абсолютно безопасный эксперимент и в рамках закона?

- Давайте попробуем, - милостиво согласилась Фирочка.

- Тогда, госпожа адвокат, соврите что-нибудь… то есть, я хотел сказать, произнесите какое-нибудь ложное утверждение, - поспешно добавил он, увидев, как нахмурилась Фирочка. – Исключительно для того, чтобы окончательно убедиться. Считайте это моей личной просьбой. Неофициальной.

Фирочка пожала плечами и снисходительно улыбнулась:

- Ну, если вы так просите, пожалуйста. Я – ваша дочь, - обратилась она к судье. – Ваша незаконнорожденная дочь.

От неожиданности бедный судья подпрыгнул на стуле и с ужасом уставился на Фирочку.

- Нет!

- Да!

- Но этого не может быть! Я никогда не был на этой вашей Чезаре!

- На Черизе, - поправила его Фирочка, но судья отмахнулся.

- Какая разница? И вообще, я, если хотите знать, никогда не покидал Корсию!

- Успокойтесь, господин судья, - вмешался красавчик. – Я попросил госпожу Нунгут солгать, и она пошла мне навстречу. Очень любезно с её стороны

Красавчик  и здоровяк внимательно наблюдали за скраблами у меня на руках. Они были заняты друг другом, и Фирочкина ложь не произвела на них никакого впечатления.

- А теперь вы, господин Смит, - обратился ко мне красавчик. – Ну же, смелее! Дайте волю своей фантазии.

Обычно я вру легко и непринуждённо, но в этот раз у меня случился небольшой мозговой запор. Я промямлил что-то насчёт дважды два пять и на этом выдохся. Фирочка с жалостью посмотрела на меня. Рыжик игриво куснул Зелёнку за бочок, она ответила ему тем же.

- Ну, что скажете, доктор Кубир?

- А что вы ещё хотите от меня услышать? – удивился здоровяк. – Я уже всё сказал. Это фармары, никаких сомнений. Прекрасные, восхитительные, я бы сказал – элитные экземпляры. Кстати, Джим, что вы собираетесь с ними делать? Я это к чему, - пояснил он. – Если вы вдруг захотите их продать, то я с удовольствием их куплю.

Да забирайте их даром! – хотел крикнуть я, но не успел.

- Фармары, как и скраблы, не подлежат вывозу с Корсии, - отчеканил красавчик. – Если вы, господин Смит и госпожа Нунгут, собираетесь покинуть нашу гостеприимную планету, вы обязаны передать животных властям Корсии, причём на безвозмездной основе. Только после этого ваше разрешение на вылет станет действительным.

- Конечно, мы собираемся, - без колебаний сказала Фирочка, и я с облегчение сгрузил наших фармаров на руки онемевшему от радости здоровяку.

- Вы всё зафиксировали, лейтенант Гарани? – спросил красавчик.

- Так точно, господин полковник, - отрапортовала девочка-репортёр и помахала для убедительности уникомом.

- Отлично. Ну что ж, на этом я считаю дело закрытым и…

- А моё мнение никого не интересует? – брюзгливо поинтересовался судья, про которого все как-то позабыли. – Я всё-таки официальное лицо… процессуально-независимое, между прочим!

- О, конечно, конечно! Но что-то подсказывает мне, что наши с вами мнения совпадают. Ну или совпадут в ближайшее время.

- Только если вы мне всё объясните!

- Ну, разумеется! Сейчас мы отправимся в местный офис Службы Безопасности, вы дадите подписку о неразглашении, и я лично введу вас в курс дела!

Судья приуныл, но деваться ему уже было некуда. Один за одним гости покинули наш дом. Последним шёл сияющий здоровяк, он прижимал к груди наших скраблов (слава Богу – уже бывших наших!) и нежно что-то бормотал им в уши. Скраблы внимали.

- Быстро, Джим, - сказала Фирочка, когда машина наших гостей поднялась в воздух и скрылась за деревьями. – Нам надо убираться отсюда по-добру по-здорову, пока они не опомнились. Я хочу домой, на Черизу!

Я тоже очень хотел на Черизу, поэтому без возражений бросился собирать вещи.

Окончание следует