Они вышли из шумного ангара, пересекли коридор и зашли в небольшую, прохладную конструкторскую, заваленную старыми чертежными ватманами и схемами. У окна, за столом, сидел незнакомый Сержу человек лет пятидесяти, сугубо наукообразного вида — в строгом, слегка помятом пиджаке, глубоких очках и с цепким, проницательным взглядом умных глаз.
— Вот, Серж, познакомься, — негромко сказал Митрич, закрывая за собой тяжелую дверь на замок. — Это Иван Павлович, ведущий сотрудник закрытого военного научно-исследовательского института. Он занимается именно проблемой противодроновой борьбы и защиты нашего неба от сложных воздушных угроз.
Иван Павлович сдержанно кивнул, внимательно сканируя взглядом парня в штормовке.
— Я ему вкратце рассказал, что мы тут начудили за эти два дня и какие фокусы твоя «тарелка» вытворяет с гравитацией и весом, — Митрич жестко посмотрел на Сержа. — Мужик он надежный, допуск высочайший. У него к тебе куча вопросов, на которые наша наука ответить не может. Поэтому будь добр, пообщайся, объясни коллеге на понятном вам языке, что за чертовщину вы запустили на нашей взлетной полосе. Время не ждет.
Иван Павлович аккуратно снял очки, положил их на стопку чертежей и потер переносицу. По его утомленному лицу было видно, что отчеты Митрича он читал с глубоким скепсисом, но увиденные через окно ангара три метра парящего алюминия заставили его приехать сюда лично.
— Ну что ж, молодой человек, — негромко, с чисто профессорской хрипотцой начал ученый. — Дмитрий Николаевич утверждает, что вы обошли закон Кулона, пренебрегли уравнениями Навье-Стокса и подвесили в воздухе три своих веса без реактивной тяги и винтов. Как специалист по противодроновым системам, я видел многое — от микроволновых пушек до лазерных турелей. Но это... Расскажите мне, пожалуйста, на каких физических принципах работает ваша «Вимана»?
Серж молча прошел к доске, взял маркер, но вместо того, чтобы чертить схемы, повернулся к ученому лицом.
— Иван Павлович, чтобы вам меня понять, вам нужно выбросить из головы большую часть знаний, которая у вас накопилась, — спокойно и даже немного сочувственно произнес Серж.
Профессор удивленно приподнял брови, а Митрич у дверей хмуро качнул головой, приготовившись слушать.
— Дерзко, — хмыкнул Иван Павлович. — И от чего же именно мне нужно отказаться? От общей теории относительности? От квантовой механики?
— Для начала от парадигмы пустоты, — ответил Серж. — Ваша наука считает вакуум пустым местом, в котором, при этом, распространяются радио и световые волны, что уже противоречит само себе. Моя физика базируется на понятии эфира — плотной, сверхразряженной, непрерывной, живой среды, которая заполняет всё пространство. Вы пытаетесь толкать самолеты, опираясь на воздух или выбрасывая газы из сопла. Мы не толкаем аппарат. Мы меняем свойства самой среды вокруг него.
Иван Павлович не вспылил. Он лишь снисходительно улыбнулся, как улыбаются профессора на защите диплома студенту, который решил изобрести вечный двигатель, и покрутил в пальцах дужку очков.
— Эфир… — негромко, с легким вздохом повторил ученый. — Молодой человек, гипотезу светоносного эфира похоронили еще в девятнадцатом веке Майкельсон и Морли, а окончательно добил Эйнштейн. Но бог с ней, с историей науки, давайте к практике. Вы говорите — «меняем свойства среды». Красивые слова для научно-популярного журнала. Но физика — это математика и измеримые величины. Любое изменение среды требует колоссальной энергии. Чтобы создать локальное гравитационное или антигравитационное смещение, по уравнениям Эйнштейна, вам нужна масса хорошей планеты или энергия взорвавшейся звезды. У вас же в ангаре стоит генератор, который, судя по кабелям, питается от обычной гражданской подстанции. Откуда вы берете энергию, чтобы «изменить среду» так, что три тонны алюминия плевать хотели на земное притяжение? На каком таком фокусе вы концентрируете поле?
Майкельсон пытался определить или точнее засечь эффект сноса потока света эфирным ветром. — начал доклад Серж — В данном случае он пытался найти то, чего нет, так как никакого эфирного ветра нет. Есть давление такое же, как давление воды на глубине 1 м и на глубине 100 м, оно разное. Точно так же по мере приближения к планете давление эфира возрастает, но в начале это давление идёт только эфира, затем вокруг планеты у нас идут сферы с разной плотностью вещества. И по мере приближения к Земле эта плотность возрастает, и она продолжает возрастать, доходя до центра Земли. В этом вы убедились, пробурив кольскую сверхглубокую скважину.
Иван Павлович слушал Сержа очень внимательно, не перебивая, но его брови медленно ползли вверх. Профессор откинулся на спинку стула, скрестив пальцы на груди, и в его взгляде смешались профессиональное любопытство и глубокое недоумение. Митрич у двери лишь молча перевел взгляд с инженера на ученого, ожидая реакции.
— Давление градиента среды... — негромко повторил Иван Павлович, словно пробуя слова на вкус. — То есть вы утверждаете, что гравитация — это не искривление пространства-времени по Эйнштейну и не притяжение масс по Ньютону, а просто колоссальное гидростатическое давление эфира, выдавливающее нас к планете? И Кольская сверхглубокая, где плотность пород и давление на глубине превзошли все теоретические расчеты, для вас — доказательство этой эфирной компрессии?
Ученый подался вперед, опершись локтями о стол, и заглянул Сержу прямо в глаза:
— Допустим, я на секунду приму вашу аналогию с океаном. Мы сидим на самом дне этого эфирного бассейна под страшным давлением. Но чтобы заставить трехметровый алюминиевый каркас в соседнем ангаре парить, вам нужно создать под ним локальную зону еще большего давления или, наоборот, сделать над ним «разрежение», чтобы среда вытолкнула аппарат вверх, как поплавок. Физика Архимеда, так?
Профессор постучал пальцем по столу:
— Но вода плотная, ее можно качать насосом, у нее есть молекулы! А как вы собираетесь локально «сжимать» или «разрежать» эфир — неощутимую, всепроникающую субстанцию, которую не держит ни одна мензурка в мире? Каким «насосом» вы создаете этот перепад давлений вокруг вашей «Виманы» прямо сейчас?
Давайте не будем бежать впереди паровоза — начал Серж — Пойдём поэтапно. Итак, давление среды. Для начала нужно вам с этим смириться и увидеть в этом смысл и логику. Тоже давление вызывает постепенное поднятие температуры. В космосе она низкая, по мере приближения к планете температура постепенно возрастает, а если мы снова вернёмся к кольской сверхглубокой, она продолжает расти, причём нелинейно. И тогда мы получаем, что температура в центре планеты находится в районе 6000°C. И это ядро всегда остаётся таким.
— Температурный градиент как следствие давления среды… — негромко, почти про себя повторил ученый. Он посмотрел на Серёжу уже без прежней иронии, скорее с глубокой академической озабоченностью. — Вы связываете космический холод, нагрев атмосферы и эти несчастные сто восемьдесят градусов на дне Кольской скважины в одну цепочку. И делаете вывод, что шесть тысяч градусов в земном ядре — это не остаточное тепло от формирования планеты и не радиоактивный распад, а постоянный результат этого внешнего эфирного сжатия. Вечный термодинамический процесс.
Профессор замолчал, глядя на чистую доску, к которой Серж так и не прикоснулся маркером. Логика, которую выстраивал парень, была по-своему монолитной, но она требовала перевернуть всю геофизику.
— Хорошо, — Иван Павлович поднял взгляд на Сержа, и в его глазах промелькнул блеск исследователя. — Допустим, я временно принимаю вашу логику. Если планета — это гигантский фокус, в котором сжимающаяся среда порождает и гравитацию, и колоссальное тепло в центре, то этот процесс идет миллиарды лет в замкнутой системе. Но любая среда под постоянным давлением должна стремиться к равновесию. Если эфир постоянно «давит» внутрь, куда уходит эта энергия? Почему ядро не взрывается и не остывает, а держит эти шесть тысяч градусов? Каков механизм этого баланса в вашей модели, прежде чем мы перейдем к тому, как вы этим балансом управляете в ангаре?
— А тут вам в помощь первый закон термодинамики, — воскликнул инженер из будущего — что любая система стремится к равновесию, и это тепло изнутри передаётся также наружу. Поэтому я и сказал, что эта закономерность или связь температуры, давления и расстояния нелинейная.
Иван Павлович на мгновение нахмурился, в уме сопоставляя сказанное Сержа со своими фундаментальными знаниями. Он пододвинул к себе чистый лист бумаги, взял карандаш, но писать ничего не стал — просто крутил его в пальцах, глядя на Серёжу.
— Первый закон термодинамики... Закон сохранения энергии, — медленно, взвешивая каждое слово, произнес профессор. — Значит, вы рассматриваете планету как динамический тепловой насос. Внешнее давление среды непрерывно сжимает систему, генерируя тепло в центре, а ядро, стремясь к равновесию, сбрасывает этот избыток обратно наружу, в космос. И этот встречный поток энергии создает ту самую нелинейность, о которой вы говорите.
Ученый отложил карандаш и откинулся на спинку стула, внимательно глядя на Сержа. По его лицу было видно, что строгая, пускай и альтернативная логика парня начинает его по-настоящему цеплять. Она не была хаотичным бредом — она описывала единый, замкнутый физический процесс.
— В этом есть определенное изящество, признаю, — Иван Павлович слегка кивнул, и его голос зазвучал чуть мягче, уже без прежнего менторского тона. — Вместо статичной массы мы получаем вечный динамический баланс двух встречных потоков. Среда давит внутрь, тепло стремится наружу. Равновесие. Но если этот баланс удерживает в стабильности целую планету, то...
Профессор вдруг замолчал, и его взгляд медленно переместился в сторону окна, за которым, в главном ангаре, мужики Петровича варили трехметровый алюминиевый каркас. Когда он снова повернулся к Сержу, в его глазах читалось явное озарение пополам со страхом.
— Погодите. Если гравитация и вес — это результат глобального внешнего давления этой среды, а ваша «Вимана» висит в воздухе... Значит, вы нашли способ искусственно нарушить это равновесие? Вы создали устройство, которое локально перенаправляет эти потоки? Но как? Чтобы заставить среду расступиться или изменить свое давление над аппаратом, вам нужен какой-то невероятный... излучатель? Экран? Как электроника вообще способна вмешаться в процесс такого масштаба?
Серж мягко улыбнулся — спокойно, без тени высокомерия, как человек, который объясняет очевидные вещи запутавшемуся, но искренне ищущему ответы коллеге. Он наконец опустил маркер на подставку доски и сделал пару шагов к столу профессора, сокращая дистанцию.
— Именно, Иван Павлович. Вы абсолютно правы — ключевое слово здесь «баланс», — Серж развернул ладони, словно взвешивая в воздухе невидимые чаши весов. — Планета — это стабильный, динамический тепловой насос. Внешнее давление среды непрерывно сжимает систему, аккумулируя колоссальное тепло в центре, а ядро, подчиняясь первому закону термодинамики, сбрасывает этот избыток обратно наружу. Встречный поток тепла компенсирует входящее давление среды. Вот вам и причина нелинейности, и секрет вечной стабильности системы. Земля сама себя удерживает в равновесии миллиарды лет.
Профессор замер, завороженно глядя на плавное движение рук молодого инженера. Митрич у двери даже перестал хмуриться, полностью погрузившись в разговор.
— И вы правильно уловили суть, — Серж чуть подался вперед, заглядывая ученому прямо в глаза. — Чтобы заставить наш трехметровый каркас в ангаре потерять вес, нам не нужно строить вторую электростанцию или пытаться перекричать энергию целой планеты. Это глупо. Мы не боремся с системой — мы в неё встраиваемся. Нам достаточно лишь слегка сместить этот баланс токов и давлений в одной конкретной, локальной точке пространства. Прямо над аппаратом.
Иван Павлович быстро закивал, его карандаш снова заплясал между пальцев, но уже от нетерпения. — Сместить баланс… Хорошо, ладно, теоретически я это картину вижу. Но черт возьми, молодой человек, чем? Каким образом копеечные транзисторы и алюминиевые пластины способны раздвинуть или перенаправить потоки этой всепроникающей среды? Что у вас служит экраном?
Иван Павлович от удивления даже рот приоткрыл, а потом медленно опустился обратно на стул, не сводя с Серёжи ошеломлённого взгляда. Повисла плотная, почти осязаемая тишина. Митрич у двери слегка прищурился, переводя взгляд с одного на другого.
Серж снисходительно покачал головой, поднял руку, останавливая готовый сорваться с губ профессора поток новых возражений, и спокойно произнес:
— Не торопись, Иван Павлович. Куда вы вечно летите? Давайте сначала закончим первый урок первого класса, заложим фундамент, а потом уже будем строить стены. Вот вы спрашиваете, чем мы раздвигаем среду в ангаре. Но вы так и не спросили главного. Почему вообще происходит это давление эфира? Какая скрытая сила заставляет его это делать миллиарды лет?
Профессор молчал, застигнутый врасплох этим простым, но фундаментальным вопросом. Его академический ум привык оперировать константами вроде «гравитационной постоянной», принимая их как данность, как аксиому, не требующую объяснений. А парень в штормовке копал в самый корень.
Серж снисходительно улыбнулся и покачал головой, глядя на шагающего по комнате профессора.
— Поймал вас, Иван Павлович, — мягко сказал Серж, кладя маркер на стол. — Вы опять мыслите старыми категориями. Ваше главное академическое заблуждение в том, что вы представляете эфир ветром. Будто какие-то материальные частицы должны физически лететь через пространство из точки А в точку Б, как песчинки во время бури. Отсюда и ваши бесконечные поиски «эфирного ветра». Но никакие частицы никуда не летят. Происходит не перемещение массы, а передача импульса по цепочке.
Инженер подошел ближе к столу и, заметив, как ученый замер в ожидании объяснений, привел простой пример:
— Представьте себе огромный стадион, концерт популярной группы. Толпа людей. Те, кто прорвался к самой сцене, в фан-зону, зажаты так, что вздохнуть тяжело. Там сплошная, непрерывная стена из тел, двигаться невозможно. В нашей модели это — твердь Земли. Чуть дальше, в партере, люди стоят уже свободнее, могут перемещаться, но плотность все равно высокая. Это — наше воздушное пространство, где летают ваши самолеты и беспилотники. А на самых дальних трибунах, на галерке, зрители сидят вальяжно: через одно кресло, через три, а некоторые ряды вообще пустые. Вот это и есть глубокий Космос.
Иван Павлович слушал, не мигая. Его аналитический ум мгновенно выстраивал перед глазами живую картину.
— А теперь представьте, — Серж слегка толкнул ладонью воздух перед собой, — что человек на самой верхней галерке хочет выразить восторг или пробраться ближе. Он толкает спинку кресла впереди сидящего. Тот по инерции подается вперед и задевает следующего. Волна катится по рядам, плотность растет, и этот импульс, зародившись на полупустой галерке, в итоге глухим ударом прессует и без того зажатую фан-зону у сцены. Человек с галерки не бежал к сцене сам. Но он оказал реальное, физическое давление на людей внизу. Вот так работает и давление среды в Космосе. Это не ветер. Это волна сжатия.
Профессор медленно опустился на стул, переваривая аналогию. — Передача импульса… — пробормотал он. — Ладно, механику эффекта домино я понял. Но что заменяет этого «человека на галерке»? Что запускает этот первоначальный толчок в масштабах Вселенной? Под воздействием чего передается импульс?
— Под воздействием разности потенциалов, — отрезал Серж. — Наша планета за счет своей колоссальной плотности, кристаллической решетки пород и давления вытесняет свободные электроны — отрицательные заряды — на свои внешние оболочки. Земля буквально окутана мощнейшим отрицательным потенциалом. А как я уже говорил, нейтральные частицы эфира, окружающие нас, реагируют на любой заряд. Они стремятся к этому отрицательному полю Земли, пытаясь прижаться к нему, компенсировать его. По мере их приближения и сжатия этот заряд у поверхности только усиливается, заставляя волну импульса давить еще сильнее. Получается замкнутый, непрерывный процесс.
Серж внимательно посмотрел на профессора, а затем перевел взгляд на притихшего у двери чекиста. — Не потеряли ход мысли, Иван Павлович? Успеваете за логикой?
Серж чуть прищурился, глядя на то, как академик буквально на глазах превращается в азартного исследователя. Инженер медленно провел ладонью по краю стола, фиксируя победу на первом этапе этой ментальной дуэли.
— Ну вот, Иван Павлович, можно сказать, что мы добрались до самой сути, — спокойно, но с явным удовольствием в голосе произнес Серж. — Самые главные постулаты эфиродинамики вы, пусть пока и теоретически, но приняли.
Тут от дверей ангара донесся тяжелый вздох. Митрич, который все это время стоял неподвижно, хмуро скрестив руки на груди, вдруг шагнул вперед. Он качнул головой, уставившись на Серёжу взглядом, в котором смешались крайнее изумление и какое-то суровое облегчение.
— Черт возьми… — негромко, но веско протянул чекист, в сердцах хлопнув себя ладонью по бедру. — Я в школе и институте никогда не понимал и не любил физику. Зубрил, сдавал и забывал, как страшный сон. А тут ты за пять минут разложил всё по полочкам, даже на доске толком ничего не нарисовав и не выдав ни одной грёбаной формулы! Это же всё логично, просто, до костей понятно. Зачем нам вообще в школах и академиях морочат голову этой квантовой механикой и прочей заумной белибердой, если всё устроено вот так?
В глазах сурового особиста вдруг вспыхнул живой, почти мальчишеский интерес. Он перевел взгляд на ошеломленного Ивана Павловича, потом снова на Сержа.
— Слышь, Серж… Ты заикнулся про происхождение материи. Про то, как из этого эфира вообще всё наше вещество получается. Мне вот теперь самому до чертиков интересно стало. Сколько времени займет описание этой твоей материи? А то у нас график, сам понимаешь, горит.
Серж мягко улыбнулся, оценив реакцию чекиста, и спокойно ответил: — Не более того, что мы уже наговорили, Дмитрий Николаевич. Буквально две-три минуты, не больше. Зато картинка у вас в головах откроется раз и навсегда.
Митрич решительно посмотрел на профессора. Иван Павлович, чей академический мозг все еще пытался переварить «механику домино» вместо уравнений Эйнштейна, лишь молча и согласно кивнул, поудобнее перехватывая карандаш.
— Ладно, уговорил, — буркнул Митрич, снова отступая к двери, но теперь уже весь обратившись в слух. — Выдавай свои две минуты. Как из этой невидимой хрени получается твердая земля под нашими ногами?
Серж кивнул и, сделав глубокий вдох, заговорил — тихо, веско, так, что каждое его слово словно обретало физический вес в пространстве прохладной конструкторской:
— Раз уж мы вспомнили классику, то давайте обратимся к древнейшему источнику. «В начале было Слово, и Слово было у Бога». Иван Павлович, вы когда-нибудь задумывались, что такое «слово» с чисто физической точки зрения? Это вибрация. А что такое вибрация? Это направленное, волновое взаимодействие элементов среды.
Профессор замер, уставившись на Серёжу. Митрич даже дышать, казалось, перестал, боясь упустить нить рассуждения.
— В абсолютно однородной, бесконечной и нейтральной среде эфира всегда существуют эти тончайшие первичные вибрации, — Серж плавно повел рукой в воздухе, имитируя волну. — Частицы среды непрерывно колеблются и взаимодействуют друг с другом. И в этом бесконечном океане микроскопических столкновений чисто статистически, по закону больших чисел, обязательно найдется пара элементов, которые срезонируют и провзаимодействуют чуть сильнее, чем все остальные. Из-за этого избыточного импульса они буквально «склеиваются» между собой.
Инженер подошел к доске и быстро нарисовал две точки, которые слились в одну более крупную окружность.
— И в этот самый миг происходит чудо творения. Из нейтральных, базовых материнских кирпичиков эфира рождается первая, простейшая молекула химического вещества — скажем, водорода или гелия. Но у этой новой структуры количество вытесненных на внешнюю оболочку электронов уже на одну или две единицы больше, чем у породившей её фоновой среды. У нее появляется свой собственный, локальный потенциал.
Серж повернулся к Ивану Павловичу и в упор посмотрел на ученого, на лице которого сейчас отражалась бурная работа мысли.
— А теперь, Иван Павлович, включите ваше академическое воображение и попробуйте мысленно продолжить эту цепочку дальше. Что произойдет, когда эта первая устойчивая пара начнет за счет своего нового потенциала притягивать и прессовать вокруг себя соседние нейтральные частицы эфира?
Иван Павлович замер, уставившись в одну точку, а затем его глаза расширились от внезапного, оглушительного озарения. Карандаш выпал из его пальцев и с глухим стуком покатился по столу. Профессор резко вскинул голову, его дыхание стало частым.
— Господи… — прошептал ученый, и в его голосе прозвучал неподдельный трепет. — Количество электронов… Периодическая система! У водорода — один электрон на оболочке. У гелия — два. По мере продвижения по таблице Менделеева, с ростом атомной массы, количество электронов и плотность ядер неуклонно увеличиваются. До самого конца, до тяжелых трансурановых элементов!
Он вскочил со стула, подбежал к доске и начал взволнованно водить пальцем по воздуху, словно перед ним висела невидимая таблица.
— Так вот почему элементы обладают именно такими свойствами! Это не случайный набор квантовых чисел! Все элементы сформированы именно так: по мере уплотнения первичной материи, под воздействием этого колоссального космического давления среды, количество электронов на оболочках постепенно растет. Меняется плотность сжатия эфирных вихрей — меняется само вещество, сама материя! Одно переходит в другое под прессом Космоса!
Митрич, наблюдая за бурной реакцией маститого ученого, только крякнул, пораженный тем, как лихо парень в штормовке перевернул сознание профессора.
Серж удовлетворенно кивнул, глядя на это академическое озарение, и спокойно добавил:
— Именно так, Иван Павлович. Только в моем мире… точнее, в моем времени, от привычной вам громоздкой таблицы Менделеева давно отказались. Она приобрела гораздо более простой, изящный и понятный вид. Мы называем её «Спираль материи».
Профессор медленно повернулся к Сержу, ловя каждое его слово.
— Представьте себе трехмерную конусообразную спираль, — Серж очертил пальцем в воздухе закручивающуюся воронку. — Самые широкие, легкие витки расположены на периферии, в разреженной среде. Там находятся газы: водород, гелий, азот, кислород. По мере скручивания спирали и роста давления среды газы сменяются жидкостями, затем идут неметаллы, а еще ближе к центру — металлы.
Серж сделал паузу, и его голос стал жестче, весомее:
— И наконец, в самом центре этой спирали, на острие конуса, который уходит вглубь планеты, находится группа тяжелых металлов. Уран, плутоний, радий. Количество электронов на их оболочках из-за чудовищного давления в недрах Земли спрессовано до абсолютного максимума. Они стабильны там, на глубине, в своей родной, сверхплотной среде. Но когда вы, люди, вытаскиваете этот уран оттуда наверх, в наши разреженные слои атмосферы — на обычный воздух, грубо говоря, — происходит физический шок. Внешнее давление среды резко падает. Уран больше не может удерживать эту критическую массу электронов, и они начинают буквально извергаться, вылетать из него во все стороны, пытаясь вернуть баланс. Вот это извержение лишних электронов ваша наука и называет радиационным излучением.
В конструкторской воцарилась мертвая, звенящая тишина. Иван Павлович медленно опустился на стул, тяжело дыша. Мир фундаментальной науки, который он строил по кирпичику всю жизнь, только что окончательно рухнул, уступив место простой, красивой и пугающе логичной картине живой Вселенной.
Митрич стоял неподвижно, уставившись в дощатый пол, словно пытался пробить его взглядом до самого земного ядра. Лицо чекиста медленно наливалось багровым цветом, а на виске набрякла толстая вена. Он тяжело, прерывисто задышал, переводя дикий взгляд со спирали, нарисованной Сержем, на бледного профессора.
Внутри сурового особиста сейчас взрывались целые пласты его упорядоченного прошлого. Советская школа, марксистско-ленинский материализм, сухие параграфы учебников, которые он заставлял себя зубрить ради оценок, — всё это вдруг предстало перед ним как огромная, бессмысленная гора макулатуры.
— Это что же получается… — Митрич наконец поднял глаза, и в них горел настоящий, первобытный гнев человека, которого жестоко нае… обманули. — Это что за х…ня выходит, товарищ профессор?!
Иван Павлович даже вздрогнул от этого резкого окрика. А Митрича уже несло, плотину прорвало окончательно, и он выдал такой многоэтажный, сочный флотский загиб, от которого у любого гражданского завяли бы уши. Он матерился не от злости на Сержа, а от колоссального, оглушительного шока.
— ...мать вашу через коромысло! — тяжело выдохнул чекист, шумно втягивая воздух ноздрями. — Столетиями! Сто-ле-ти-я-ми сотни тысяч этих ваших академиков, доцентов с кандидатами, протирали штаны на кафедрах, получали сталинские премии, писали тонны диссертаций и… и ни хера не понимали?! Забивали маленьким детям в школах головы всякой заумной дрянью, которую сами же от балды выдумали! Кванты, струны, искривления хрен пойми чего… Без логики, без здравого смысла, без единого внятного доказательства! Кручу-верчу, запутать хочу!
Митрич сделал три размашистых шага по комнате, едва не перевернув стул. Со всей силы хлопнул ладонью по столу.
— Это ж надо было додуматься — эфирный ветер они искали! — он зло сплюнул в угол. — Ветер в монолите! Всё равно что сидеть на дне океана и искать, откуда дует бриз, б…дь! А пацан пришел и на пальцах, как для контуженных, за пять минут объяснил, как устроен этот чертов мир! От водорода до урана!
Чекист резко остановился перед Сержем, тяжело положил свои огромные ладони ему на плечи и заглянул в глаза с какой-то бешеной, безумной надеждой:
— Серёга… Если твоя Спираль верна, то это же значит, что мы вообще всё можем? Мы можем любой элемент из любого собирать, просто меняя это чертово давление среды? Мы можем из обычного свинца делать золото, а из воздуха — бензин, если правильно крутанем эти твои вихри?!
Профессор Иван Павлович, до этого сидевший как громом пораженный, при слове «золото и бензин» медленно поднял голову. Шок Митрича заставил и его взглянуть на ситуацию с чисто практической, государственной стороны. Если этот парень прав, то они держат в руках не просто проект нового летательного аппарата. Они держат ключ к абсолютной, безграничной власти над материей и энергией.
— Успокойся, Дмитрий Николаевич, присядь, — тихо, но твердо сказал профессор, хотя у самого руки заметно дрожали. Он повернулся к Сержу. — Митрич прав в своей… экспрессии. Логика безупречна. Но теперь, когда мы понимаем, что сжимает вещество, вернемся к моему вопросу. Ваша «Вимана». Вы хотите сказать, что ваши катушки создают вокруг алюминиевой рамы искусственную зону такого разрежения, что физическое давление Космоса начинает выталкивать аппарат вверх, как пенопласт из воды? Но я повторяю: как вы удерживаете этот потенциал без коронного разряда, который должен испепелить весь ангар?
Серж дождался, пока Митрич, тяжело отдуваясь, опустится на свободный стул, а профессор утихомирит дрожь в пальцах. Он обвел их спокойным, уверенным взглядом и чуть заметно улыбнулся.
— Ну вот, теперь, когда базис первого класса у нас есть, всё становится действительно просто, — Серж подошел к столу и постучал пальцем по лежащему чертежу алюминиевого каркаса. — Ответ на ваш вопрос о миллионах вольт и коронном разряде, Иван Павлович, заложен в самом названии аппарата. «Вимана» — это не просто красивое древнее слово. Это сокращение от «вихревая машина».
Профессор удивленно приподнял брови, а Митрич мгновенно подобрался, ловя каждое слово.
— Этими устройствами вовсю пользовались предыдущие цивилизации, которые жили на Земле задолго до вас, — Серж заложил руки за спину, мерно шагая вдоль доски. — В вашем времени, в некоторых древних текстовых источниках эта информация сохранилась, уцелели даже фрагменты описаний и схематичные чертежи. Я в свое время этот вопрос изучил параллельно с физикой — мне было до безумия интересно, как именно прежняя технологическая культура работала с эфиром. И знаете, к какому выводу я пришел? Они не боролись с природой. Они, так же, как и в мое время, умели тонко управлять климатом, движением воды, направлять потоки воздуха и, главное, строить аппараты, способные осуществлять межзвездные перелеты, напрямую взаимодействуя с эфиром.
Серж резко остановился и повернулся к доске, на глазах у замерших ученых и чекиста.
— Так вот, о миллионах вольт. Почему классический трансформатор Теслы или любой ваш высоковольтный генератор выдает лютую коронную дугу, сжигающую всё вокруг? Потому что вы пытаетесь удержать статическое напряжение в одной точке, на поверхности металла. Вы создаете плотину, которую воздух в итоге пробивает искусственной молнией. Прежняя цивилизация делала иначе. Они не копили заряд. Они заставляли его вращаться.
Серж взял маркер и поверх нарисованной ранее схемы Земли нанес быструю, закручивающуюся спиральную воронку, охватывающую контур гипотетического аппарата.
— Когда электроника Виктора подает колоссальный потенциал на наши катушки, мы не просто заряжаем алюминиевые пластины. Мы запускаем встречные, высокочастотные эфирные вихри. Электрический ток бешеной частоты начинает закручиваться по спирали вокруг каркаса, создавая замкнутый динамический кокон. Этот вихрь моментально подхватывает нейтральные частицы среды вокруг аппарата и закручивает их в центробежном ускорении. Понимаете, что происходит? Напряжение не ищет, куда ему разрядиться в воздух, — оно само становится этим вихрем! Коронному разряду просто не из чего сформироваться, вся энергия уходит в кинетику вращения среды. Прямо над «Виманой» создается локальное эфирное разрежение — та самая пустота на галерке, а снизу — колоссальная плотность фан-зоны. И среда сама, без единого звука и искры, мягко выталкивает наш алюминиевый каркас вверх, преодолевая глобальное давление планеты.
Митрич перевел взгляд на профессора, а у Ивана Павловича в голове, кажется, окончательно защелкнулся последний замок. Принцип торнадо, укрощенный высокочастотным током.
— Вихревая машина… — выдохнул профессор, и его глаза лихорадочно заблестели, когда он посмотрел на чертежи катушек. — Динамический эфирный кокон вместо статического экрана. Это же… это же гениально.
Митрич вдруг заерзал на стуле, не выдержал и перебил Сержа, подавшись вперед. В его глазах до сих пор горело недоумение после вчерашних тестов.
— Погоди, Серж, давай к практике, — чекист нахмурился, вспоминая детали. — У меня со вчерашнего дня в голове одна херня не укладывается. Мы взяли наш опытный диск. В первый раз он еле-еле подпрыгнул. Потом мы подвесили снизу, прямо под него, двадцатикилограммовый стальной блин от штанги. Физически мы утяжелили конструкцию в разы! При этом Виктор по твоему приказу уменьшил мощность на катушках в три раза. По логике, эта дура должна была вообще к полу прилипнуть. А она, блядь, выстрелила чуть в космос не улетела! Как тяжеленный блин заставил аппарат лететь сильнее при слабом токе?
Серж уже открыл рот, чтобы ответить, но Иван Павлович вдруг звонко хлопнул ладонью по столу, так, что ФСБ-шник, не ожидая такого от академика, подпрыгнул на стуле. В глазах старого ученого вспыхнул такой азарт, словно он только что разгадал главный секрет фокусника.
— Дмитрий Николаевич, друг мой! Да это же чистейшая гидродинамика, механический восторг! — профессор буквально подлетел к доске, перехватив у Сержа маркер. На лице ученого играла торжествующая улыбка. — Позволь я сам тебе нарисую, Серж, а ты поправишь, если старик где-то ошибся.
Иван Павлович быстро набросал на доске контур стакана.
— Смотри, Митрич. Ты чай с сахаром пьешь?
— Из стакана то и не только чай, заржал Митрич.
— Замечал, что происходит, продолжил учёный, когда ты начинаешь быстро-быстро мешать его ложкой? Кусочки сахара, которые лежат на самом дне, вдруг срываются с места и начинают подниматься вверх, к центру воронки. Сахар тяжелее воды в полтора раза! По твоей логике, центробежная сила должна размазать его по стенкам стакана. А он поднимается наверх! Почему? Потому что ложка создает вихрь. В центре этого вихря, над сахаром, давление резко падает, а скорость потока растет. Вода сама втягивает тяжелые песчинки вверх, преодолевая их вес!
Профессор нарисовал внутри «стакана» жирный диск «Виманы», а под ним — круг стального блина.
— А теперь перенеси это на наш аппарат. Вчера катушки Сержа закрутили эфир в безумный высокочастотный вихрь. Прямо над диском образовалась точно такая же воронка — зона дикого разрежения среды, космический вакуум. Но эфир — среда плотная, ему нужно от чего-то отталкиваться снизу. Когда диск был один, этот поток просто рассеивался в воздухе. Но тут ты, вешаешь снизу стальной блин!
Иван Павлович провел жирные стрелки от блина к днищу аппарата.
— Сталь — это сверхплотная материя. Для эфирного вихря этот блин стал идеальной, монолитной опорой. Вихрь уперся в него, под диском мгновенно образовалась зона экстремального сжатия среды — упругая эфирная подушка. Сверху аппарат засасывает силой «чайного» вихря, а снизу его пинает спрессованная плотность от стального блина! Система вошла в идеальный резонанс. Нам потому и понадобилось в три раза меньше тока от аккумуляторов: аппарату больше не нужно было тратить энергию на создание собственной опоры, он просто оттолкнулся от наведенной им же пружины. Ты сам, Митрич, подсунул вихрю жесткую точку опоры, и среда выстрелила эту многопудовую массу вверх!
Иван Павлович победоносно опустил маркер и посмотрел на Сержа, тяжело дыша от волнения.
Серж искренне, широко улыбнулся и коротко поаплодировал: — На лету схватываете, Иван Павлович. Именно так. Прежняя цивилизация не боролись с весом аппарата — они создавали разность плотности среды над ним и под ним.
Митрич качнул головой и выдал свое фирменное, сочное:
— Просто как палец обоссать и облиз…, ну в общем, действительно легко!
Иван Павлович от такой флотской прямоты аж интеллигентно поперхнулся и деликатно кашлянул в кулак, но спорить не стал — аналогия и правда закрыла все вопросы.
Серж тихо рассмеялся, оценив армейский лаконизм чекиста, и стер ладонью остатки мела с пальцев.
— Ну вот, мужики, — инженер облокотился на край стола, переводя дух. — Первый класс церковно-приходской школы мы с вами официально окончили. Картинка в головах склеилась. Теперь вы понимаете, как и почему эта штука способна висеть в воздухе и почему ей плевать на земную гравитацию.
Он посерьезнел и посмотрел на часы. Время, отпущенное на чисто теоретические лекции, неумолимо таяло. А в ангаре, за тонкими деревянными дверями конструкторской, мужики из бригады Виктора уже заканчивали собирать массивную трехметровую раму основного аппарата.
— Раз уж с механикой вихря и плотностью мы разобрались, — Серж заглянул профессору прямо в глаза, — давайте перейдем к тому вопросу, ради которого Дмитрий Николаевич вас из-под земли достал. Защита. Иван Павлович, вы ведь у нас специалист по противодроновым системам и безопасности.
— Механически… — Иван Павлович задумчиво потер подбородок, глядя на чертеж трехметрового каркаса. — Ну, самое простое, что сразу приходит в голову военному человеку вроде тебя, Митрич, — это использовать наш аппарат как бронированный таран. Летать на безумной скорости и физически сшибать, ломать в щепки беспилотники и самолеты врага. Благо, прочности и подъемной силы, как мы теперь понимаем, там с избытком.
Профессор на секунду замолчал, а затем его глаза снова хитро сузились, и он посмотрел на Сержа.
— Но мы ведь здесь собрались не для того, чтобы микроскопом гвозди забивать. Нам нужно найти куда более изящное, эффективное и жизнеспособное решение. Серж, если вокруг «Виманы» крутится этот высокочастотный эфирный вихрь, меняющий плотность среды, то вражескому дрону даже не обязательно сталкиваться с самим металлом рамы. Что произойдет с электроникой, с винтами или с крылом любого летательного аппарата, как только он просто пересечет внешнюю границу нашего искусственного торнадо? Там же физически другие законы плотности и давления!
Серж согласно кивнул, соглашаясь с ходом мыслей профессора, и подошел ближе к чертежам. На его лице отразилась предельная концентрация практикующего инженера.
— Вы абсолютно правы, Иван Павлович. Механический таран — это прошлый век, — Серж провел пальцем по контуру силовой рамы на схеме. — С возможностями вихревой машины нужно действовать тоньше. Но при планировании воздушного боя нам придется рассматривать как минимум три варианта развития событий. Всё будет жестко зависеть от геометрии сближения: с какой именно стороны наша «Вимана» подлетит к вражескому агрегату.
Он поднял маркер и набросал на доске три тактические схемы:
— Вариант первый, самый безопасный для нас, — атака снизу. Если мы подводим «Виману» под вражеский беспилотник, то в дело вступает та самая мощная восходящая воронка разрежения, о которой мы только что говорили на примере стакана с сахаром. Поток эфира над аппаратом имеет колоссальную скорость и градиент давления. Вражеский дрон, влетев в эту зону, мгновенно потеряет опору под крыльями или винтами. Его как минимум сорвет со стабильного курса, закрутит аэродинамическим ударом и с бешеной силой вышвырнет на несколько метров в сторону — влево или вправо. Он просто свалится в штопор из-за резкого перепада плотности среды.
Серж перевел маркер на второй рисунок, где «Вимана» была изображена над целью:
— Вариант второй — атака сверху. И вот тут начинается зона риска. Если мы зависнем прямо над вражеским аппаратом, физика сработает в обратную сторону. Помните стальной блин от штанги? Под нашим днищем создается область экстремально высокой плотности и сжатия среды, упругая эфирная подушка, которая давит вниз. Вражеский дрон окажется зажат между этой подушкой и встречным потоком. Сила сжатия среды начнет лавинообразно притягивать, буквально присасывать его к нашему днищу. А теперь представьте: на той стороне висит боевой беспилотник со взрывчаткой. В момент этого дикого сжатия и удара о корпус неизбежно произойдет детонация его боевой части. Взрыв прямо под брюхом — и наша красотка может серьезно пострадать. Кинетику кумулятивной струи или осколков на таком близком расстоянии кокон полностью не погасит.
Инженер провел черту сбоку от контура аппарата:
— И вариант третий — сближение на одном курсе, сбоку. Этот сценарий тоже можно сразу рассматривать как фатальный для нашего устройства. Векторы вращения эфира по бокам от «Виманы» нестабильны, там среда скручивается в тор. Если чужой объект врежется в боковую кромку, это мгновенно нарушит симметрию нашего динамического кокона. Замкнутый контур прервется, возникнет мощнейший дисбаланс сил, и наш собственный аппарат поднырнет под вражеский или пройдёт над ним, но в любом случае будет контакт и вероятен взрыв боекомплекта.
Серж отложил маркер и повернулся к застывшим мужчинам:
— Вывод простой: «Вимана» — это идеальное оружие защиты, но пилотировать её нужно уметь. Единственный жизнеспособный и изящный способ гарантированно уничтожать врага без вреда для себя — это подрезать его исключительно снизу, подставляя под удар верхнюю всасывающую воронку. Среда сделает всю грязную работу за нас, бесконтактно. Но это до тех пор пока мы не придумаем и не установим на нашу виману более совершенное оружие.
Митрич внимательно посмотрел на схемы, в его глазах, как у кадрового военного, уже выстраивалась четкая тактическая инструкция для будущих операторов.
— Подрезать снизу... Вектор горизонтальный как у торнадо, — пробормотал чекист, жестко ухмыльнувшись. — Ну что, профессор, тактика воздушного боя будущего обретает форму. Пошли в цех к Виктору? Пора эту теорию вшивать в трехметровый каркас.
Иван Павлович, который до этого внимательно слушал, при последних словах Сержа резко поднял палец вверх, словно поймал ускользающую техническую мысль.
— Постойте! — воскликнул профессор, и его лицо озарилось чисто инженерной догадкой. — Если единственная безопасная и эффективная тактика для нас — это атаковать врага исключительно снизу, подрезая его под брюхо… Значит, пилот или автоматическая система наведения должны непрерывно, в режиме реального времени видеть всё, что происходит строго над аппаратом!
Ученый быстро подошел к столу и постучал карандашом по верхней плоскости чертежа силовой рамы.
— Митрич, смотри. Твои стандартные военные дроны обычно смотрят вниз или вперед — они ищут цели на земле. А нашей красотке круговой обзор в нижней полусфере в момент атаки вообще не нужен, там ловить нечего. Система обнаружения, захвата и слежения в нашем случае должна быть устроена как у камбалы! Все «глаза», все оптические датчики, тепловизоры или высокочастотные радары должны быть выведены на верхнюю плоскость диска и смотреть строго вверх, в небо! — и в стороны, добавил чекист.
Митрич на секунду задумался, зажмурив один глаз, словно мысленно примерял эту плоскую морскую рыбу к трехметровому алюминиевому каркасу в ангаре, а затем согласно крякнул.
— Камбала… — чекист ухмыльнулся, и в его глазах блеснул хищный огонек. — А ведь это чертовски верно, профессор. Идем под прикрытием складок местности или деревьев, держимся у самой земли, а глаза смотрят строго вверх. Выслеживаем чужака в небе, резко подныриваем под него снизу, и наша верхняя воронка засасывает его в эфирный водоворот. Чисто, тихо, без единого выстрела. Именно так охотится камбала.
Серж удовлетворенно кивнул, сворачивая чертежи в плотный рулон.
— Ну вот, тактико-техническое задание сформировано, — инженер подмигнул мужчинам. — На катушках мы сэкономили, с физикой процесса разобрались, глаза на затылок «камбале» спроектировали. Дмитрий Николаевич, Иван Павлович — прошу в цех. Пора объяснить Виктору и мужикам, куда именно мы будем монтировать стальные элементы для опоры вихря и как переделывать оптику. Время пошло на минуты.
