Ответ на пост «Было такое?»3
Жил человек по фамилии Диванов, и пришёл он однажды в поликлинику, чтобы отдать часть своей крови на общее дело знания. Сел он в коридоре, где пахло лекарством и терпением, и стал читать Феноменология духа, чтобы ум свой не простаивал в ожидании.
И вот выбежала из ординаторской молодая сестра, будто тревога в ней жила отдельно от неё, и крикнула в пространство коридора:
— Диванов есть?
Человек встал, потому что имя его совпало с зовом, и сказал тихо:
— Есть.
Сестра подошла к нему, посмотрела, как смотрят на уже решённое, и, не повышая голоса, сообщила:
— Гражданин Диванов, вы не тревожьтесь. У вас СПИД.
И подала бумагу, на которой слова были не по-русски, а как бы из чужой жизни. Человек взял эту бумагу и пошёл прочь, уже не слушая дальнейших наставлений, потому что слух его остановился в том месте, где начался страх. А старухи, сидевшие по краям коридора, отвернулись от него и стали очищать себя салфетками, будто мир можно стереть с ладони.
Вернулся Диванов домой, сел на табурет и стал качаться на ней, как будто хотел из себя вытрясти мысль, но мысль не выходила. Шестнадцать часов он так жил на месте, глотая сухость внутри. И подумал он: осталось ему немного времени — от двух до шести месяцев, чтобы оставить после себя след для человечества, которое и без него было занято своим существованием.
Вспомнил он бывшую жену и позвонил ей, потому что прошлое оказалось ближе, чем будущее. Сказал ей, чтобы она проверилась, ибо болезнь его могла быть от её неверности или от чужого человека, который когда-то был рядом с ней. И положил трубку, не дожидаясь ответа, потому что слова уже сделали своё дело.
После этого пошёл он на работу, написал заявление об уходе, и вернулся к себе, где взял чистую тетрадь — сорок восемь листов пустоты. Посмотрел в окно, где птицы делили небо с проводами на клетчатое существование, и начал писать про человека, который узнал о своей смерти заранее.
Писал он двадцать один день, почти не питаясь, и тело его уменьшилось, как лишнее. Закончив третью тетрадь, он понёс их в редакцию, потому что написанное требовало чужого глаза.
А в редакции в тот день у людей было настроение, не совпадающее с обычным их равнодушием. Один редактор, ожидая молодую поэтессу, был добр, и потому не выбросил рукопись, а прочёл её. И передал другому, и тот тоже прочёл, не поняв до конца, серьёзно ли это или игра ума. Но в тексте было дыхание, и потому его решили напечатать.
Так Диванов стал известен, не зная об этом. Он лежал у себя дома и ждал смерти, а между тем его имя стало предметом разговоров. Люди спорили, искали смысл, приписывали ему глубину или насмешку, и этим поддерживали движение его слов в мире.
Его стали приглашать, смотреть на него, как на явление, а он продолжал думать о своей болезни и избегал жизни, потому что считал её уже завершённой. Рядом появилась женщина, желавшая привести его в порядок, как вещь, но он уклонялся, не принимая участия в будущем.
И однажды мысль, простая как забытая вещь, пришла к нему: он вспомнил, что диагноз был объявлен до анализа. И пошёл он обратно в поликлинику, чтобы узнать правду.
И там оказалось, что в тот день было два Дивановых: один — больной, другой — этот, который сидел и ждал. И ошибка, как малое недоразумение, стала его судьбой на время.
Узнав это, Диванов лишился того внутреннего напряжения, которое держало его. Он хотел было написать новую книгу — про человека, который узнал, что он жив, — но не смог, потому что жизнь без предела оказалась ему тяжелее, чем жизнь с концом.
И тогда он перестал писать, стал терять себя, и через полгода умер уже по-настоящему, как будто догнал ту смерть, которую когда-то принял за свою.
з.ы. Я так внял глухому и настойчивому звучанию Андрея Платонова, что и сам стал говорить его мыслью, как будто она переселилась во мне и стала моей нуждой. И потому обратился я не к человеку, а к машине, у которой нет сердца, но есть терпение к слову, — чтобы она переписала прежний текст в том же духе, и я мог удостовериться, что даже без души возможно удержать это тихое страдание речи
