Okroshkin

Что приятно в местном сообществе — так это ущербность большинства пишущих, притом ущербность не только литературная, но и общечеловеческая. За тот небольшой период, который я веду свой незатейливый дневничок, я уже стал нищебродом, пожирающим доширак, человеком, лишенным жизненного опыта и не прочитавшим ни одной книги, жестоким эксплуататором своей бывшей подруги и так далее и тому подобное.

Ну для начала стоит пояснить, что на все ваши минусы, плюсы и прочие математические символы я положил именно то, о чем вы сейчас подумали. Я имею достаточно денег, чтобы просыпаться тогда, когда выспался, а не тогда, когда надо! И начальства у меня нет и, надеюсь, что уже никогда и не будет. Со здоровьем да, есть проблемы, так нет абсолютно здоровых людей, это просто вопрос хорошей диагностики. От моей подруги мне не было нужно «традиционных» женских добродетелей в виде наваристого борща и выглаженной рубашки. Когда я хочу вкусно поесть, то иду в ресторан, притом могу туда сходить (о ужас) и в мятой рубашке, для меня главное в одежде, чтобы она была чистой. И да, у меня есть женщина, которая помогает мне по хозяйству и получает за это деньги. Жизненного опыта у меня чуть меньше, чем у Мартина Идена (как видите, одну книжку как минимум я все-таки прочитал), но не так чтобы намного. Понятно, что большинство местных троллей, скрипя зубами, пытаются экстраполировать на меня собственные проблемы и комплексы, но получается у них это в точном соответствии со степенью их одаренности, то бишь крайне убого.

Ладно, уже светает, а я еще сегодня хотел сходить в музей, чтобы повысить свой культурный уровень, дабы соответствовать местной незамысловатой фауне.

     Сегодня жена не нашла достаточно оснований, позволивших бы ей отказать мне в праве облачиться в мой единственный выходной костюм. И стоило огромного труда, чтобы улыбкой не выдать бурлящую радость, что в сложившихся обстоятельствах вряд ли могло быть истолковано верно. Дом был пронизан сопутствующей такому случаю суетой, но, как и приличествует главе семьи, я продолжал излучать благожелательное спокойствие, намекая тем самым, что никакие жизненные коллизии не могут застать меня врасплох. Ближе к полудню ко мне заскочил парикмахер, чтобы привести в порядок прическу, растрепанную шаловливыми ручками маленького Альберта. Наконец все было готово, и, усевшись в машины, мы отправились в путь.
      
       Небольшая скорбная процессия, не спеша, прошествовала через проржавевшие ворота старинного кладбища, и, сделав замысловатый крюк, остановилась у свежевскопанной могилы.
       Было холодно и сыро, в ветвях понурых деревьев лениво каркали вороны. Сухие листья, прибитые прошедшим дождем, устилали простуженную землю. Женщина средних лет поправила черный платок на голове и украдкой взглянула на часы. Она уже успела привыкнуть к своему новому положению, и теперь ей хотелось побыстрее покончить с последними формальностями. Маленький мальчик держал мать за руку, его глаза были печальны (коробка с новой машинкой так и осталась не открытой). Пожилой господин с лицом старого пропойцы недовольно кашлял чуть поодаль, мечтая вернуться к початой бутылке. Важная старуха с тонким выцветшим лицом, стоя рядом с вдовой, одобрительно взирала на гроб, медленно опускаемый в могилу кладбищенскими рабочими.
       Наконец, подошел священник и что-то забубнил себе под нос, размышляя о воле господней и приписывая усопшему достоинства, которыми тот никогда не обладал
       Комья земли застучали о полированную крышку гроба … Прогремел гром, священник опасливо посмотрел на свинцовые тучи, заслонявшие небосвод. Мальчик нетерпеливо дернул мать за руку. Старуха тяжело вздохнула и приложила грязный платок к увядшим губам. Пьяница напялил на голову котелок и выжидающе посмотрел на вдову. Наконец, все тронулись в обратный путь, а я остался...