ERrftgi76
Загадочная смерть Элизы Лэм
Эта шокирующая история с призраками, маньяками, масонами, иллюминатами и принесением в жертву взбудоражила Америку в начале 2013 года. Юная Элиза Лэм (Elisa Lam), туристка из Канады, приехала в Лос-Анджелес 26 января и остановилась в недорогом отеле «Cecile» («Сесиль») в центре города. Домой она уже не вернулась, и никто из ее родных и друзей не ожидал такого завершения короткой и яркой жизни.
21-летняя канадка китайского происхождения была примерной дочерью, ежедневно звонила родителям и рассказывала обо всех своих приключениях в путешествии по США. Однако вскоре после ее прибытия в Город Ангелов звонки прекратились. 31 января Элизу видели в последний раз – она зашла в книжный магазин неподалеку от отеля, чтобы купить сувениры родным, вернулась в «Сесиль», покаталась на лифте – ее зафиксировала камера в кабине – и… бесследно пропала.
Следы Элизы обнаружились 19 февраля, когда постояльцы отеля начали жаловаться персоналу на качество воды. Жидкость в кранах потемнела, напор ослабел, появился странный привкус… Служащие поднялись на крышу, где в американских высотках находится система водоснабжения. Там, в закрытом наглухо баке, и нашлась обнаженная Элиза, которую на тот момент уже две недели вместе с полицией искали родители. Они приехали в США, когда дочь перестала звонить и присылать электронные письма.
Спасатели извлекают тело Элизы из бака с водой
Тело девушки, больше дюжины дней отравлявшее продуктами разложения воду и жизнь гостям отеля, извлекли и отправили на судмедэкспертизу. Результатов с замиранием сердца ждали не только скорбящие родственники, но и тысячи наблюдателей во всем мире. И вот – 22 февраля диктор теленовостей сообщает, что причина смерти… не определена. Какие-то ответы может дать токсикологический анализ, который будет готов в конце апреля.
Самая большая загадка в этом деле – видео от 31 января, на котором запечатлена Элиза в лифте отеля. Она нажимает одну и ту же комбинацию кнопок несколько раз подряд, выбегает из лифта, прячется, заламывает руки, разговаривает с кем-то вне поля зрения камеры – или сама с собой. Выйдя на четырнадцатом этаже (ее номер располагался на четвертом), девушка уже не возвращается в лифт.
История бедной Элизы напоминает то ли японский фильм ужасов, то ли заправский голливудский триллер с множеством неизвестных, то ли завязку мистического романа о, например, мировом заговоре иллюминатов. Кто они, мы уже почти разобрались, но зачем им понадобилась случайная канадская туристка?
Или не случайная?
Впрочем, все по порядку. Рассмотрим самые распространенные в Интернете версии гибели Элизы.
Убийство – случайное или спланированное.
Некоторые пользователи Сети утверждают, что неадекватное поведение Элизы в лифте – результат наркотического или алкогольного опьянения. Дома, в Канаде, девушка не пила и не интересовалась запрещенными веществами. Возможно, за пять дней в таком гнезде разврата, как Лос-Анджелес, она успела попасть в плохую компанию, угостившую ее наркотиками.
Согласно этой версии, именно с новыми знакомыми – или же с персонажами наркотических галлюцинаций – Элиза беседовала, выбегая из лифта. Попав вместе с «компанией» на крышу, она могла чем-то расстроить спутника или спутников, и ее утопили в баке. Подозревать тут следует, в первую очередь, персонал «Сесиля», ведь прямой доступ к бакам и лестницам могли иметь только они.
Но дело развалилось — не удалось установить ни одного подозреваемого. Интересные результаты пришли и от патологоанатома. Согласно ему в тканях туристки не было найдено известных наркотиков и галлюциногенов, алкоголя. Также не было найдено следов какого-либо насилия по отношению к ней: удары, ссадины, следы борьбы отсутствуют. Более того, установлено, что смерть наступила в воде — она захлебнулась, но не пыталась избежать этого. Выписка из Торонто утверждает, что она не состояла на учете и не была замечена в субкультурных объединениях, не выражала желания совершить самоубийство и т.п.
По результатам вскрытия принято решение — дело закрыто, смерть объявлена несчастным случаем. Как Элиза попала на крышу, чем объяснить ее странное поведение перед пропажей — и, видимо, смертью — все эти вопросы полицию уже не интересуют.
Самоубийство
Многие исследователи этого дела уверены, что Элиза страдала от шизофрении или другого психического расстройства, хотя ее родственники версию не подтверждают. Об этом говорит необычное поведение девушки на видео и несколько записей в блоге. К тому же, никто из ее знакомых в Ванкувере не знает, почему она вдруг отправилась в Калифорнию в одиночестве. По свидетельствам медиков, симптомы шизофрении могут быть скрыты до определенного времени и проявиться в условиях стресса.
Одно из последних фото Элизы Лэм: автопортрет в туалете отеля "Сесиль"
Однако в последнее время в своем дневнике на блогосайте Tumblr.com Элиза писала, что у нее получается избавиться от депрессии. Она характеризовала свое путешествие в США как поездку для поднятия настроения, новых впечатлений, историй. Элиза любила моду и музыку, много фотографировала, была поклонницей романов о Гарри Поттере и актера Райана Гослинга, общалась в Сети. Если это и было самоубийство, то не запланированное. К тому же, самостоятельно подняться на крышу, найти и подставить лестницу, открыть и закрыть бак она не могла.
Жертвенный ритуал иллюминатов
День исчезновения Элизы – 31 января – это канун Имболка, языческого празднества, отмечаемого 1-2 февраля. В Имболк, перелом между зимой и весной, древние жреческие религии проводили ритуалы с человеческими жертвами, чтобы ублажить своих богов. Этот факт открывает вереницу удивительных деталей гибели Элизы Лэм, от которых кожа покрывается мурашками. Деталей из настоящего и далекого прошлого…
Начнем с персоны серийного убийцы Ричарда Рамиреза, который останавливался в этом отеле в 1985 году. Он известен как сатанист – некоторые из его 14 жертв после смерти подвергались надругательствам, похожим на ритуальные действия жрецов Люцифера, к которым относят также Иллюминатов. Кстати, Рамирез жил на 14 этаже, где и завершилось катание Элизы на лифте.
Еще немного о цифрах: на видео заметно, какое именно сочетание кнопок последовательно нажимает Элиза несколько раз подряд. Это 14, 10, 7, 4 и кнопка остановки лифта. В Евангелии от Иоанна, главе 4, стихах 7, 10, 14 описывается беседа Христа с самаритянкой, у которой он просит воды. «Иисус сказал ей в ответ: если бы ты знала дар Божий и Кто говорит тебе: дай Мне пить, то ты сама просила бы у Него, и Он дал бы тебе воду живую. А кто будет пить воду, которую Я дам ему, тот не будет жаждать вовек; но вода, которую Я дам ему, сделается в нем источником воды, текущей в жизнь вечную». Не слишком ли много воды в одной истории?..
Следующее жутковатое совпадение: помимо созвучия с английским словом «lamb» - «ягненок, жертвенный агнец», Lam – это имя демона, о котором говорил в своих записях легендарный оккультист и франкмасон Алистер Кроули, основатель и участник нескольких тайных оккультных обществ. Его оккультные труды не раз цитировали те, кого причисляют к иллюминатам и масонам. В 1889 году, проживая в отеле «Сесиль»… но только в Лондоне, Кроули написал стихотворение «Jephtha» - переложение библейского апокрифа о судье, принесшем свою дочь Сейлу в жертву Господу. Имена Seila и Elisa состоят из одних и тех же букв, причем оба имени переводятся с иврита сходно – «Востребованная» и «Посвященная Богу».
Во время пребывания Элизы Лэм в Лос-Анджелесе город охватила вспышка туберкулеза, тест на определение которого назывался – вы не поверите! – LAM Elisa. Этот тест был разработан в Ванкувере, где и проживала Элиза со своей семьей после переезда из Гонконга.
В здании отеля находится офис дизайнерского агентства Invisible Light (“Невидимый свет”), логотип которого очень похож на главный знак масонов – треугольник Всевидящего ока. Сейчас агентство не работает, на его странице Invisiblelight.tv – только этот символ.
Знаки и совпадения… Их в этом происшествии слишком много. Иллюминаты или другая сила приложила руку к смерти Элизы Лэм, но картинка, складывающаяся из деталей, даст фору любому мистическому ужастику. В день, когда древние жрецы совершали человеческие жертвоприношения, юная девушка, возможно, девственница, неизвестным образом оказывается в огромном баке с водой. Ее тело разлагается, постепенно растворяясь в жидкости. Эту воду в течение двух недель пьет население отеля с шестью сотнями номеров.
Вокруг имени девушки, ее жизни, ее последнего дня – больше десятка указаний на то, что она обречена была стать отданной воде жертвой. Как древние иудеи, кельты, германцы поедали останки жертвенных животных, так постояльцы «Cecile» неосознанно завершили некий ритуал, употребив части останков Элизы Лэм.
Вопросов в этой истории множество, и главный из них – зачем?
Другие факты об отеле «Сесил»
Отель "Сесил" залит кровью. Об этом месте ходит много историй, связанных с убийствами, суицидами, изнасилованиями, а исторически он расположен в районе, некогда плодородном для любителей сексуальных утех и преступного мира. Впрочем, недавно там начали проводиться ремонтные работы.
Серийный убийца Ричард Рамирез, "Ночной бродяга", часто останавливался в этом отеле, на 14-м этаже (который фактически является 13-м), где избавлялся от кровавой одежды после охоты на своих жертв, оставаясь в небольшой комнате. Иногда он пребывал там в течение нескольких дней, слушая громкую музыку.
Журналист-убийца Джек Унтервегер, известный как "Венский душитель", также останавливался там, исследуя историю кварталa красных фонарей L.A., в то же время убив там несколько проституток.
Элизабет Шорт, также известная как "Чёрный Георгин", временно останавливалась в этом отеле незадолго до того, как её зверским образом убили: изуродованное тело Элизабет было найдено на бесхозном земельном участке по Сауз-Нортон Авеню в Леймерт-Парке, недалеко от границы города Лос-Анджелес. Тело было разрублено на две части в районе талии и расчленено (были удалены наружные и внутренние половые органы, а также соски). Рот женщины был рассечён от уха до уха.
Согласно статье в "Los Angeles Times", в 1962 женщина выпрыгнула из отеля и, совершая самоубийство, также убила пешехода, на которого приземлилась.
Два года спустя Голди Осгуд, знаменитая "леди голубь" Першинг-Скверa, была изнасилована и убита в этом же отеле в своей комнате. Её дело осталось нераскрытым.
Формально в отеле 14 этажей, однако по факту их тринадцать. Сделано это было специально, в силу присущих суеверий. Многие отели США также практикуют подобное.
Первоначально, отель официально заявлял о том, что у них 700 доступных номеров, однако, в наше время свободными стало всего 600. Один из незаселённых номеров - 666-ой.
Снегопад
Часть 1. Дважды рождённый овраг
Присутствие двоих новеньких — двоюродных братьев Лехиного зятя — никого особенно не смущало; тем более, выехали мы в действительно выразительное место.
Мы — это что-то вроде клуба, вот только на чем этот клуб специализируется, сказать сложно: я, например, предпочитаю полазать по горам, Саня — фотограф и вечно возится со своим до неприличия дорогим стеклом, Вадику лишь бы загнать свой внедорожник в максимально непролазную грязь, а тот же Леха — рыбак до мозга костей. Короче, объединяет нас только одно — страсть к нерастерзанным еще цивилизацией уголкам — но объединяет железно уже больше десяти лет.
Как я говорил, Сорочья Балка — старый расползшийся зигзагом овраг со ступенчатыми стенами, лежащий недалеко от вымершего в прошлом век села — была местом выразительным.
При том, что ехать до него нужно было километров за триста, а по описаниям единственной привлекательной деталью для нормальных туристов являлось «озеро где-то рядом», одних взглядов на фото, сделанные общим нашим знакомым — этнологом Борисом Кондратьевичем, заезжавшим как раз таки в вымершее село — хватило, чтобы мы единогласно высказались «за!».
Когда-то, наверное, когда еще живо было село, Сорочья Балка была стареющим, умирающим оврагом с опутанными корнями стекшими стенками. И заровняться бы ей, превратиться в плоскую долину между холмами, каких в этой местности немало, но почему-то свернул овраг с честной дороги, и земля начала растрескиваться заново, еще глубже и резче, превратив заглохнувшую балку почти в каньон со ступенчатыми отвесами, множеством отнорков и неожиданно пологим, мягким дном, местами заболоченным, судя по торчащим из-под снега сухим рогозинам. Об истинной протяженности оврага можно было только догадываться — ведь он рос уже несколько лет, прошедших с создания карты, которая запечатлела его почти двухкилометровым.
Хотя расщелина эта с топорщившимся со дна черным ворсом кустарника выглядела вполне в духе старины Фрейда — пару вполне ожидаемых шуточек на этот счет мы от Вадика уже услышали — Сорочья Балка притягивала не только размерами. Ее чуть скошенные желтые глинистые склоны, местами запятнанные снегом, обрывались вниз, словно карабкающиеся гигантские черепахи, спасающиеся из затянувшей их трясины дна, а редкие деревья, с приземистыми и ассиметричными из-за ветров кронами и иссеченной корой, изо всех сил цеплялись корнями за их спины. Казалось, все в окрестностях Сорочьей Балки постоянно боролось с какой-то дикой, разрушительной древней силой. И сила эта неудержимо влекла потягаться с ней, преодолеть ее.
Итак, мы ехали на двух автомобилях: Вадик, Леха и один из его зеленых родственников — впереди, на «Лэндкрузере», с рычанием роющемся в снегу; я, Саня и второй парнишка — на моей «отредактированной» «Ладе».
Дорога осталась далеко позади, даже нечто отдаленно ее напоминавшее свернуло, разминувшись с нами, к каким-то уцелевшим поселкам. Повезло еще, что снега в эту зиму легло немного.
Впрочем, «Оладья» моя все равно систематически тормозила и вязла на ровном месте, следуя какой-то своей женской интуиции.
Всякий раз Вадику приходилось тормозить и выволакивать ее на места еще более ровные, причем он отпускал в мой адрес немало греющих душу комментариев.
Каждый раз при этом Саня вскакивал, умоляя быть с машиной поаккуратнее — все-таки объективы в багаже, не фигня какая — но пересесть к Вадику отказывался.
В конечном итоге наш водитель психанул и взял «Оладью» на буксир. Поскольку «Лэндкрузер» женской интуицией не страдал, он бодро ломился через заросшую мелким ельником псевдодорогу по гребню выветренного холма, заставляя подпрыгивать на каждом ухабе и нас, и драгоценную оптику.
Лехин зятебрат сидел молча, но судя по скорбному выражению его лица, парень думал, что поездка выдалась очень проблемной.
Внизу, под холмами, изгибалась желтовато-черная в сумерках Сорочья Балка.
Часть 2. Мёртвое село
Черный горб, выпирающий из земли, мелькнул в свете фар, шарящих по смерзшейся жесткой глине, и снова потонул в сумраке.
Вадик притормозил; мы, ткнувшись ему в зад, остановились тоже.
Нет, подумывая остановиться «внутри более-менее целой избы», мы явно недооценили их возраст.
Всего их было здесь пять-шесть, по крайней мере, заметных. Они уже доверху заросли землей, которая сдавила их и сплющила, как пустые консервные банки, местами осыпавшись внутрь сквозь разгнившие бревна.
Побродив вокруг и попинав для порядка срубы, мы занялись делами более прозаическими: расставили здоровую бело-сине-красную палатку на всех шестерых, еще одну, мелкую — под продукты; затопили буржуйку и определились с толчком — подальше от изб в каком-то буреломе. Леха, не особо раздумывая, поспешил «обновить» место. Он же собственноручно выцарапал в спрессованном снеге жирную стрелку, указывающую направление к «стратегически важному объекту».
Вадик и Леха, погрев какую-то тушенку, поели и завалились спать. Саня же, удостоверившись в целостности своего ценного груза, предложил прогуляться по остаткам древнего села. Признаться, мне было лень, но спать еще не хотелось, поэтому я нашел фонарь помощнее.
К моему удивлению, оба Лехиных пацана отправились с нами.
Луна блекло светила, подернутая мраморными тенями серых облаков. Где-то внизу, наверное, заблудившись в овраге, свистел прерывисто и ритмично ветер.
Ближайшая к нам постройка была уже полностью забита грязью, сухой листвой и снегом — смотреть было особо не на что; зато одна из забившихся под самый склон выступала угловатой пирамидой с зияющим пустой чернотой прорубленным окном или дверью.
Старое и холодное дерево, измочаленное ветром, было одновременно гладким, почти полированным, и неровным. Несколько раз толкнув бревна для надежности и убедившись, что они не рассыплются, я подтянулся к проему — это был скорее чердак, крыша над ним сходилась.
Под ней был какой-то настил с обрывками разлезшейся ткани вроде холста, намертво прилипшей к древесине. Я посветил вглубь, увидев свисающие лохмотья не то той же ткани, не то мха или лишайника, какие-то ящики, приткнутые в угол, и прохудившийся мешок, набитый чем-то вроде прелой соломы — он походил на бурый сдувшийся шарик.
Один из зятебратьев — вроде бы, их звали Никитой и Тёмой, но кого как, я в точности не усвоил — полез следом, поскальзываясь на круглобоких бревнах, боднул меня ненароком в бок, но все же забрался. Подобное неуклюжее восхождение его не смутило, и, попробовав настил ногой, он залез на чердак.
Ящики интересовали его, похоже, больше всего: хотя с той стороны, где они стояли, настил опасно кренился, парень резво направился в угол.
Донеслось чихание, которое я поначалу принял за треск проломившихся досок (и потому шарахнулся назад), затем он разочарованно сообщил.
— Тут только труха какая-то.
— А ты что, Тёмыч, золота ждал? — съязвил его брат, подав голос впервые за долгое время. Вообще, нас ребята, похоже, еще побаивались: даже сейчас он тут же тревожно оглянулся на пристраивающего камеру на штатив Саню.
— Да нет, но… — голос Тёмы вдруг обрел прежнюю заинтересованность. — Тут какой-то кувшин или что-то в этом роде!
Донеслось шуршание и сопение, затем пацан, едва не свалившись нам на головы, съехал с чердака. В руках он сжимал выпуклый гнутый осколок светлой керамики.
— Он раздавленный, но, думаю, можно весь вытащить, — возбужденно поделился он, утирая нос рукавом, и снова чихнул.
— Дай-ка сюда, — вдруг распорядился Саня. Мрачно так, даже мне не по себе стало. Взял осколок в руки, поднес к глазам, едва об очки не стукнув.
— Ну и где ты видел кувшины с зубами? — сухо спросил он.
Пацан ойкнул. Никита, напротив, подался вперед — посмотреть. Что до меня, то я, в самом деле различив в верхней части осколка пару зубов — серо-желтых, стертых коренных — попросту опешил.
— Выходит, череп на крыше лежал?
— Да ну, может, не человеческий…
Я снова покосился на коренные зубы — словно прилипшие к камню белесые раковины дохлых улиток. Почему-то ни на секунду не сомневался, что череп именно человеческий.
— Давай посмотрим, может, там весь скелет? — предложил зятебрат побойчее.
— Не будем мы ничего смотреть! — Саня даже голос повысил. Такое с ним редко бывает. — Пошли.
— Да ладно, не впервой ведь человеческие кости находить, — придержал я друга. Никита кинул в мою сторону заинтересованный взгляд. — Они же старые, как черт знает что. Что ты икру мечешь, словно тебя в убийстве обвинят?
Он молча подошел к избе, положил кусок кости у основания сруба. Двигался он быстро, дергано; уходя, чуть не забыл камеру.
Мы двинули к палатке — не знаю, как остальным, но мне стало жутковато после подобной находки, особенно ночью-то. Ветер все еще вскрикивал внизу, разбиваясь о ветки кустов.
Саня, поуспокоившись, свернул по стрелке.
Вернулся он неожиданно скоро, почти бегом, со злостью отпинывая попадавшиеся под ноги мерзлые комья. Лицо его, с подернутой инеем бородкой, покрылось красными пятнами, глаза, казалось, вылезали из-под линз очков. На этот раз он не просто повысил голос, он разорался.
— Смелые больно стали?! Шуточки у вас такие, да?! — я ощутил, как капелька слюны, вылетев из его рта, попала мне в лицо. — Какого хрена толчок на кладбище устроили?!
Часть 3. Розовый снег
Ночью пошел снег. Слышно было, как он вяло и ровно шуршал о палатку. Тент прогнулся, стал тяжелым и влажным.
— Сто по сто, лобовое завалило, — нехотя произнес сонный Вадик.
Я костяшками пальцев ударил по стенке — снега снаружи было много, я услышал, как он осыпался.
— Какое тут лобовое, смотри, как бы твой тарантас доверху не засыпало, — зевнул.
Как я и ожидал, он бурно возмутился подобной характеристикой.
— Кто бы говорил, а?! — ворчал он, выбираясь из спальника. — Сам ездишь на развалюхе…
Леха засмеялся.
— А вот я полное право имею так говорить, потому что сравнивать тебе не с чем.
— Вот не понимаю я, как ты живешь — с семьей и на автобусах катаешься…
— Как раз из-за того, что у меня семья, я себе такое дорогое удовольствие и не позволяю, — вздохнул Леха. — Судя по тому, что ты все деньги тратишь на машину, автомобилистам нужно выписывать социальные выплаты.
— А что, хорошая мысль… — вставил я. — Как говорится, твои бы слова, да президенту в уши.
Наконец мы вылезли наружу, предварительно попрыгав в палатке — снеговой душ получить не хотелось никому. Саня, уже успокоившись после ночных происшествий, восторгался видами. Было в самом деле красиво.
Снегопад уже прекратился, и небо было ясным, с легкой молочно-белой на западе, по востоку же сиропом разливались рассветные солнечные лучи.
Рыхлый и липкий снег, совершенно скрывший и остовы изб, и наши автомобили, сверкал, отливая в розовый.
Солнце медленно выползало из-под холмов; казалось, склоны Сорочьей Балки покрывала крупянистая мякоть спелого арбуза — может быть, чуть менее съедобного оттенка, чем настоящая.
Мы разгреблись рядом с палаткой — времени ушло немного — и занялись машинами.
И тогда, смахнув рыхлый, сминавшийся с тихим похрустыванием снег, Вадик посмотрел в зеркальную поверхность тонированного стекла и на секунду «завис».
— А ведь солнце взошло давно, — проговорил он, растерянно рассматривая подтаивающий снег.
И правда — солнце стояло высоко, и в его желтовато-белом колючем сиянии не оставалось рассветных розовых красок, но осыпавшие мои перчатки крупинки не стали белыми.
Напротив, теперь их окраска казалась более резкой, почти химической — словно все вокруг осыпали кристаллы замороженного раствора марганцовки.
Подтаивая, жидкость едва заметно пачкала кожу в синевато-бурый.
Невольно я бросил взгляд на сбившиеся на горизонте облака — они были белыми, как и полагалось.
Минута, когда мы дружно выпали в осадок, сменилась всеобщим оживлением.
Снег поковыряли, понюхали, сфотографировались на его фоне — на случай, если быстро растает, все-таки зима выдалась очень теплой.
Обсудили все возможные и (по большинству) невозможные версии, включая выбросы химического завода (коих в ближайших пятистах километрах не наблюдалось) и инопланетное вторжение. Наиболее резонно высказался Тёма.
— Бывают же красные микроводоросли, — заключил он, рассматривая перекатывающиеся по ладони ядовито-розовые прозрачные капли. — В Красном море, например. Наверное, они испарились, а теперь выпали здесь.
— Откуда им испаряться, сейчас зима? — по голосу Сани я понял, что идея ему вполне нравилось, но авторитет эксперта терять не хотелось, особенно — уступая одному из «зеленых». — Думаю, это пыль марганцевых руд, которую откуда-то выметает ветром. Видите маленькие темные точечки?
Я присмотрелся. В отличии от остальных, буквально черпавших снег горстями, чтобы рассмотреть получше, мне не хотелось лишний раз касаться руками незнакомой гадости — глупо, конечно, я ведь уже больше часа провозился с ней.
Темные микроскопические точечки действительно перетекали по каплям, циркулировали в них и, как мне показалось, растворялись под действием света.
Леха слизнул прилипшие к его пальцам снежинки.
— И правда, по вкусу как марганцовка, — констатировал он и сплюнул розовую слюну. — Противная.
Слипшийся под шинами автомобилей снег был грязно белым — а значит, розовый прошел только этой ночью.
Устроивший фотосессию черноватым сухим деревьям на краю оврага, ветви которых облепили играющие на солнце розовые кристаллы, а местами и целые хлопья — превращая их в нечто среднее между самородками топаза и сахарной ватой (опять же, не слишком съедобной) Саня в восхищении повторял, как же повезло нам приехать именно сейчас и застать во всей красе эту аномалию. Впрочем, вскоре он уже в голос матерился — окрасившая снег марганцевая пыль пачкала линзы.
В целом мы его мысли разделяли: такое каждый из нас видел впервые, и, кстати, никаких сомнений в естественности этого явления уже не возникало. Казалось даже, словно склоны Сорочьей Балки такими вот и должны быть: сияющими лилово-розовым, с глубокими иссиня-черными тенями и словно сияющими скелетами деревьев.
Прошлись до неудачно выбранного туалета — действительно, вчера в валежнике съехавшего со склона и торчащего вверх корнями леса мы не заметили пару косых широких крестов, прелая черная древесина которых, казалось, была инкрустирована хрусталем почти вишневого снега.
Потом наконец спустились в сам овраг — почти до дна. Идти по каскаду его склонов было неожиданно легко — отвесы чередовались узкими почти горизонтальными ступеньками, где наши следы выпечатывались темно-розовыми в белой кайме.
Леха, вдохновленный мыслью найти озеро, спустился до пологой долины внизу, и бродил там, утопая в снегу по пояс, пока не забрел в какие-то сухие заросли осоки, так что карманы его были забиты колючей соломой, когда он взобрался к нам.
Я, напротив, попробовал освоить склоны, сбитые из довольно плотного волнистого — почти шиферной текстуры — песчаника, да еще и смерзшегося к тому же. Их было заметно издали — ветра совсем сдули с них снег, и даже после обильного ночного снегопада они оставались обнаженными.
Разведку все сочли удачной, и, по-быстрому приготовив и (что, как всегда, быстрее) слопав какую-то кашу, каждый захватил нужные ему вещи и снова отправился к Балке.
Первым стартовал Вадик — черное пятно «Лэндкрузера», закидавшего нас бело-розовыми крошками, заметалось у самого края оврага, оставляя за собой темнеющий след.
Часть 4. Снегопад
Почему-то Лехины зятебратья увязались за мной. Сначала меня это не слишком беспокоило, я даже поддерживал разговор в духе «кто где учится/работает/живет», но скоро начало напрягать: парни следовали за мной повсюду, и когда я нашел наконец склон посложнее и поинтереснее, начали поскальзываться, шататься, падать, валяясь в кислотно-розовом снегу — и все это молча, словно надеясь, что не замечу я. Меня даже заподташнивало немного, когда я представил себе неизбежный итог: тело кого-нибудь из пацанов, катящееся далеко вниз, ломающее о ступеньки ребра и оставляющее лохмотья кожи на встречных деревьях.
Забив на нормы приличия, я обрисовал представшую перед моим внутренним взором картину братьям. Никита глянул на меня так, словно я нанес ему смертельную обиду, а Тема, подумав — и сунув при этом кулак себе в рот — нерешительно предложил:
— А может быть, тогда лучше ходить не по склону, а по ступенькам?
Вот это меня взбесило окончательно.
Я объяснил, что именно это я им делать и советую, причем желательно — подальше от меня, поскольку я ехал сюда, чтобы получить максимальную дозу здорового риска, побыть наедине с суровой природой и собственными мыслями, а не выслушивать рассказы про техникум двух корячащихся за мной пингвинов.
Никита резко развернулся, схватившись за корни какого-то старого дерева — в очередной раз едва удержался на ногах — и двинул вниз, сопя от ярости.
— А разве это нормально, что вы все ходите порознь? — спросил Тема. — Если с кем-то что-то случится, то другие его не найдут. Я всегда считал, что это элементарная техника безопасности…
Мне стало немного жаль его.
— Это правда. Но мы не можем таскать друг друга за собой, у нас разные интересы. Найди лучше Леху, он где-то внизу, — посоветовал я. — Я скалолазанием больше десяти лет занимаюсь, сам понимаешь…
— Да, конечно, — ответил он, и мне почему-то показалось, что сейчас я обидел его даже больше, чем когда накричал. От этого я опять разозлился.
Пускай привыкает.
Светло-зеленое пятно его куртки скрылось внизу, и я наконец вздохнул свободно.
Небо мутнело; понемногу сгущались облака с серыми, раздутыми от тяжести боками, готовые вот-вот разродиться.
Укрытый их тенью, розовый снег потускнел и уже не резал глаза, как раньше.
Я решил дойти до конца карниза, на который сейчас взбирался — кустарнички с черными, на корню засохшими листьями, похожие на вороньи гнезда, цеплялись за куртку — и только после этого повернуть. Я проходил лишь около двух часов, и возвращаться так рано не хотелось, но бродить в снегопад по незнакомой местности с более чем экстремальным рельефом было бы опрометчиво.
Первые белые мухи зароились перед моим носом уже в тот момент, когда я переводил дыхание в плоской части карниза, на плотной, сбитой ветрами ледяной корке с тонким, прозрачным почти розовым налетом.
Мухи эти с поразительной быстротой сменились рыхлыми хлопьями величиной с пятирублевую монету, которые падали почти бесшумно и ровно.
Все заволокло белым сумраком; видимость была совершенно обманчивой — тонкие серые тени деревьев, казалось, просвечивали далеко впереди, на самом же деле уже в ста метрах нельзя было различить их очертания. Прошло лишь несколько минут, а мои ноги уже по щиколотку утопали в свежем снегу.
Словно сама природа торопилась скрыть все следы своего ночного творчества, результат которого нам довелось увидеть.
Я счел за благо слезть с карниза по его пологой стороне — иначе в любую минуту мог бы оступиться и слететь вниз.
Здесь, на тропе, я благополучно споткнулся, и, приземлившись довольно удачно, проехал до ближайших кустов на пятой точке, подпрыгивая на волнистой породе. Долго отряхивал липкую и холодную «панировку» белых снеговых хлопьев — не хотелось бы мне так же искупаться в непонятной розовой дряни, которую засыпало уже достаточно хорошо.
Когда я наконец отвлекся от самообтряхивания, то сообразил, что место, где я сейчас стоял, находилось уже явно не под карнизом, а где-то в стороне от него.
Добыл из кармана навигатор — и, похоже, «неубиваемая» конструкция таки не выдержала моего веса, хотя я просто скатился на нее — экранчик светился сплошным белым пятном.
Вот это мне, мягко говоря, не понравилось. Я выключил его и включил снова. Вместо положенных данных он выдал на экран какую-то белую таблицу, которая мигнула пару раз. Затем экран опять засветился так, словно возомнил себя фонарем.
Я попытался выключить его снова, но пиксели продолжали гореть.
Да что за аномальная зона, в самом деле?! А если этот снег продолжит валить до утра? Не похоже, чтобы он думал прекращаться.
Благо, было тепло — даже слишком, по моим ощущениям, на несколько градусов выше нуля. И все же не хотелось бы заночевать в Балке.
Я постарался рассмотреть солнце сквозь белую завесу — где там… Светлота была обманчива — я уже не сомневался, что и после заката снег будет таким же непроглядно-белым, как дисплей навигатора. От последней мысли стало как-то не по себе; я решил идти понемногу вперед, хотя бы ко дну оврага — все не бездействие, а верх от низа я и без навигатора отличу.
Воздух был неподвижным и сырым от виснущих в нем снежинок, падавших с ровным и тихим шуршанием. Они, кажется, слипались еще на лету и рисовали какие-то тени, силуэты деревьев, к которым можно было идти так долго, как тебя захочется, и даже человеческие.
Поэтому я не сразу заметил идущего мне навстречу — правда, повыше ступенью — человека. Только когда он почти поравнялся со мной, его светло-зеленая куртка выдала одного из Лехиных родственников.
— Эй! — окликнул я. И растерялся — кто же разберет, Никита это или Тема. — Заблудился?
Тот даже не обернулся. Шел он слегка пригнувшись, словно нацелившись на что-то, очень прямо и сильно переставляя ноги.
Не заблудился, железно. Скорее уж торопится в лагерь — наверное, я уже не так далеко.
Окликнул снова, уже взбираясь к нему.
— Никита! Тема!
Он продолжал идти. Неужто обижается за то, что я их прогнал? Не понимает, что я заблудился. Я перегородил дорогу. Крикнул громко, хапнув ртом виснущего в воздухе снега.
— Ты к лагерю идешь? Знаешь, где лагерь?
Он замер и выпрямился, уронив засыпанный снегом капюшон. Поднял глаза, но не посмотрел на меня и вообще ни на что.
И сквозь меня не посмотрел, как мне вначале показалось — скорее, внутрь себя.
Его глаза не были пустыми. Они были сплошными, как шарики из матового голубоватого стекла, и темными — казалось, свет не отражался от них, а тонул где-то внутри. Бледно-розовые прозрачные капли блестели на ресницах. Одна медленно-медленно проползла по уголку века и, кажется, затекла под него.
Он медленно разлепил губы, на которых подтаивали хлопья снега.
— Я теперь все знаю, — произнес он и двинулся дальше.
Мне этого хватило, чтобы отшатнуться и снова соскользнуть в колючий кустарник.
Парень все так же целенаправленно, как стрелка компаса, шел в сероватую темноту снегопада.
Я заставил себя снова окрикнуть его, но догонять не стал. Липкое, теплое и сырое чувство страха ощущалось почти физически. В том, что парень рехнулся, я не сомневался — но что с ним случилось?
Место здесь какое-то дрянное — да, но не настолько, чтобы сойти с ума.
А если в лагере случилось что-то? Или его брат все же слетел с обрыва, причем как-нибудь особо неудачно? Например, на кусты нанизался — и такое бывает.
Я дернул в противоположную сторону, пытаясь двигаться по следам пацана — минут через пять они уже были почти неразличимы. Однако вскоре я наткнулся на глубокие наброды в снегу, оставленные Лехой днем — их уже завалило, и они превратились в мягкие рыхлые складки снегового покрова.
Снегопад медленно стихал, но становилось только темнее — небо было уже черно, и крохотные белые точечки снежинок кружили на нем.
По набродам я вылез к лагерю — на самом деле, меня мучила мысль, что я бросил свихнувшегося Лехиного родственника идущим в неизвестном направлении, но я решил позвать кого-нибудь с собой и, желательно, прихватить неглючащий навигатор, прежде чем возвращаться. А самое главное, мне хотелось сбросить эту завесу хмари со своего сознания, которая мешала мыслить и заставляла воспринимать все как бессвязный сон, для которого происходящее — нормально. Словно проклятый снег валил у меня в голове.
Я заметил свою «Оладью» — она превратилась в рыхлый массивный сугроб у палатки, вокруг которой образовался порядочный нанос.
Внутри палатки светил фонарь, свет которого пробивался и сквозь крашеные под русский флаг скаты, и сквозь снег.
Я заспешил, проваливаясь и увязая.
У края полога, уходящего в снеговой рыхлый нанос, что-то лежало — чей-то рюкзак, как мне показалось, пока я не смахнул снег с толстых, с рифленой подошвой ботинок Сани. Я похолодел и склонился.
Он лежал в позе эмбриона, прижимая руки к груди, и уже окоченел, лицо его казалось каким-то уродливым, похожим на жутковатую маску.
Его рот казался круглым и черным провалом, но лишь издали.
Синеватые губы, перепачканные кровью, обхватывали затолканный в глотку объектив камеры. Горло казалось неестественно раздутым, как у человека с больной щитовидкой или нажравшегося удава. Глаза вытаращены, и их уже занесло снегом.
На черной, запотевшей и остывшей линзе виднелись остатки розовой краски.
* *
В палате жарко. Я чувствую, как под повязкой потеет и подгнивает моя кожа.
Я стаскиваю одеяло с головы, но покрытые пятнами еще не замерзшей липкой красно-бурой крови редкие Санины усы и круглый (как буква «О») рот под ними, забитый объективом, не уходят.
Саня стоит перед моей кроватью, подавшись вперед, словно хочет намекнуть на какой-то общий секрет, и черный ребристый цилиндр выдается ниже его носа, так, что я могу видеть маленькие золотые цифры. Он молчит, и я очень надеюсь, что не услышу, как звучал бы его голос сейчас.
Постепенно он уступает место человеку в форме, низенькому и коренастому. Тот уже давно говорит со мной, а я все еще пялюсь на собственную галлюцинацию.
— У вас были какие-то конфликты в клубе? У вас лично или у других участников между собой?
Конфликты? Подозревают меня? Кого-то из наших? Нет, мы — лучшие друзья. А то, что произошло потом, к этому отношения не имеет.
— Разумеется, нет, — произношу я, стараясь, чтобы мой голос звучал спокойно. — Никогда.
Дом на болоте
В тысяча девятьсот девяносто пятом друзья настоятельно советовали мне сменить обстановку. Посещали меня они нечасто: у всех свои дела и семьи. А я, похоже, внушал серьезные опасения. Я тогда был немного не в себе. Воспоминания сохранились сумрачные и нечеткие, наверное, оттого, что почти все время я просиживал в темной прокуренной квартире. Я тогда развелся с женой и никак не мог… вернуться в колею. Короче, сидел дома, пялился в черно-белый телек, иногда выходил и шатался от пивной до рюмочной. Из редакции меня, наверное, уволили, трудовую я не забрал. Когда денег не стало даже на сигареты - сел на электричку и зайцем доехал до восемьсот седьмого километра. Ко мне, кажется, и контролер не подошел.
— Андрей, — просто сказала мама, когда встретила меня во дворе. Она была бледная, какая-то не проснувшаяся. Из запахнутого халата выглядывал воротник белой ночной рубашки, полы халата касались земли. Была середина марта. Зачем мама вышла во двор в домашнем халате? Я подошел к ней, и мы обнялись. Тогда только я почувствовал, наконец, что солнце греет по-весеннему. Потом я узнал, что мама болеет и редко встает с постели.
Все-таки я пришелся к месту. В доме жили три женщины — мама, бабушка и двоюродная сестра чуть старше меня, миловидная и добрая, но полоумная. Двум пожилым дамам и одной дурочке трудно вести даже нехитрое хозяйство и следить за домом. Дом выстроил мой отец, хотел создать родовое гнездо. Это была его мечта — крепкая большая семья, постоянно разрастающаяся генеалогическими ветвями, но помнящая свои корни. О собственных родителях он, правда, не распространялся. Вообще о прошлом отца мы знали мало. Москвич, инженер-производственник, партийный — и все. Я не знаю причин, по которым отец решил перебраться из Москвы в Казань и помог двум полячкам (матери и дочке), попавшим в затруднительное положение, взяв их с собой. Позже он женился на младшей из них, девятнадцатилетней Анечке. Предполагалось, что Казань станет временной остановкой: бабушка желала вернуться на родину. Но отец решил, что место его новой семьи здесь. Осенью пятьдесят пятого он выбил землю для строительства и заложил фундамент.
Не успел я переодеться, позвали обедать. Все три женщины были взволнованы. Даже бабушка, всегда такая бесстрастная, выглядела довольной. Марина, моя двоюродная сестра, не поднимала глаз от тарелки, но улыбалась во весь рот и краснела, словно девчонка.
Я хотел поселиться в своей прежней комнате с небольшим квадратным окном и наклонной стеной. Но помешала протекающая крыша. В итоге я разместился в бывшем кабинете отца. Впрочем, от изначального вида не осталось и следа. Письменный стол оказался задвинут в угол. Все технические и марксистские книги, чертежи и записи гнили на чердаке. Наверняка там же можно найти старые фотографии с торжественных открытий заводов, которые висели раньше в деревянных рамках на стенах. Уж не знаю, любила ли моя мама своего мужа, отношения их всегда оставались прохладными. Мама была покорной супругой, никогда не слышал, чтобы они бранились. Зато ссор матери и бабушки я мальчишкой наслушался вдоволь. Мне кажется, бабушка по-настоящему ненавидела моего отца. Не знаю, почему она отдала за него свою дочь. Видимо, считала, что нет иного выхода. Бабушка часто мне рассказывала о тех временах, когда они с моей матерью оказались отрезаны от родных и лишены как средств к существованию, так и возможности вернуться на родину. Бабушка так и не смогла восстановить связь со своей семьей. В этом она винила моего отца. Неудивительно, что в доме осталось мало его портретов. Впрочем, остался сам дом — наиболее упрямое напоминание.
Разбирая сумку с вещами, я планировал, чем займусь. Прежде всего, нужно осмотреть крышу. Есть ли смысл латать прорехи, или пора крыть наново. В любом случае, нужен толь, мастика… Хорошо бы вообще покрыть черепицей, как у соседей, но это же кучу денег стоит, наверное. Как у нас сейчас с деньгами, даже неудобно спрашивать. Бабушка и мама преподавали в сельской школе немецкий язык, но сейчас, насколько я понимаю, обе вышли на пенсию. Похоже, надо еще поискать какую-нибудь подработку.
Во дворе увидел Марину, она тяжело дышала, надувая красные полные щеки, и смахивала пот с лица. Я поглядел на топор в ее руке, на пару поленьев, которые она успела расколоть.
— Давай помогу, — сказал я, подходя ближе. Марина улыбнулась и, потупив глаза, отдала топор. Молча ушла. Я принялся колоть, с непривычки сорвал кожу на ладони. При отце дрова заготавливали на пару лет вперед, причем с осени. Отец умер тринадцать лет назад, и что я сделал, чтобы занять его место во главе семьи? Уехал поступать на журфак, учился, работал, женился… Неужели я тоже думал начать все с чистого листа? Может быть, нужно было привезти жену сюда? Может, это что-нибудь изменило бы? Да нет, вот если бы были дети…
День прошел в хлопотах.
После ужина я забрел в кабинет к бабушке. Здесь царил сумрачный и тяжеловесный порядок. Значительную часть вещей, вывезенных из московской квартиры, составляли книги. Внушительная библиотека кирпичной кладкой покрывала стены просторного кабинета. На столе стояла большая электрическая лампа, в ее густом желтоватом освещении красовались аккуратно расставленные письменные принадлежности. Посреди стола лежал единственный лист бумаги — чистый.
— Андрей, это ты? — Бабушка вошла в кабинет и остановилась в дверях.
— Я думал, ты здесь.
— Ты что-то хотел, голубчик?
— Книгу, бабушка. Что-нибудь почитать.
— Ты знаешь, Андрей, у меня нет «чего-нибудь». — Она прошла к столу, взяла очки и вернулась, — Большая часть этой библиотеки принадлежала еще моему деду. Чудом и стараниями деда, а также моего отца, моего мужа и, наконец, моими стараниями эти книги уцелели в дьявольском пламени войн, революций, репрессий.
Говоря о своем собрании, бабушка наполнялась видимой гордостью. Мы проговорили долго. На стол ложились фолианты, осторожно перелистывались страницы. Бабушка тихо читала по-польски, по-немецки и по-французски. Она успокоила меня по поводу денег, намекнув, что после отца остался не только дом. Наконец я отправился к себе с томиком Макиавелли под мышкой.
Время было за полночь, я покурил у открытого окна, потом разделся и лег в постель. Лежал в темноте и думал, что впадаю в детство. Сознание погружалось в сон, когда что-то приглушенно стукнулось в дверь. Даже не стукнулось — просто легонько толкнуло или коснулось. Отчего-то мне привиделась маленькая детская ладошка. В любом случае, глаз я открыть уже не смог и на следующий день припомнил об этом не сразу.
После завтрака я осмотрел чердак и крышу. Потом поехал в город за материалом. Толкаясь в автобусе, а затем и на рынке, понял, как все-таки мегаполис достал меня за все эти годы. Еще несколько лет назад я был охвачен диким чувством причастности к истории. Она творилась на наших глазах. Мы говорили об этом, писали, радовались и негодовали… А бабушка и мама жили в доме, который построил мой отец. И я упустил что-то важное. Наверстаю ли? Купив все, что требовалось, я поспешил на станцию. Приятно было возвращаться. Наблюдать, как исчезают за окном пятиэтажки, редеют промышленные здания, все выше и разлапистее становятся березы. Сойдя с перрона, я отмахал пару километров по проселку, пока мне не встретились первые строения. Дома бывших партийных шишек. Коттеджи, как их теперь называли. Остановился перед нашими воротами, вошел в калитку. Плечо ломило от тяжелой сумки. До обеда я ничего сделать не успел, а после вообще задремал.
К стыду своему, проснулся я, когда уже порядком стемнело. Лезть на крышу было поздно. Хмурый и раздосадованный, отказавшись от ужина, я шатался по дому. Свет горел только внизу, в столовой. На верхнем этаже царила мгла. Пол то и дело скрипел под ногами. В воздухе чувствовалась сырость. Мальчишкой я боялся ходить в одиночку по этим коридорам после наступления темноты. Но все же ходил, конечно же. Казалось, будто кто-то наблюдает за тобой из темных углов или крадется следом, шаг в шаг, чтобы не выдать себя скрипом… У меня не было ни брата, ни сестры, ни друга, чтобы разделить с ними страх. А взрослым не понять. Взрослые бывают такими жестокими… Подвал… В памяти слабо шевельнулось что-то, но я не успел ухватиться. Снизу доносились звон посуды, голоса. Точнее, преимущественно голос бабушки, она о чем-то рассказывала или просто рассуждала вслух. Мама для долгих разговоров была слаба, а Марина — слишком глупа. Я подошел к лестнице и оперся о перила, прислушавшись. Но бабушка говорила слишком тихо. Я постоял так, на вершине лестницы, на границе света и тьмы, пока не случился неприятный инцидент. Ужин закончился, я слышал, как женщины встают из-за стола, расходятся. Вскоре внизу появилась мама и, левой рукой цепляясь за перила, а правой — придерживая полы халата, начала подниматься по ступенькам. Слышно было, как она тяжело дышит. Я не двигался, пока не понял, что нужно уступить дорогу. Скрипнули доски пола. Мать остановилась, даже чуть отпрянула, подняв голову вверх. Стало до ужаса тихо.
— Это я, мама, — произнес я из темноты.
— Андрюша, — она громко вздохнула, — как ты меня напугал…
Смущенный, я вернулся к себе. Чего она так испугалась? Чтобы отвлечься, взял со стола книжку. На какое-то время циничная военная теория захватила меня. Наверное, прошло часа три-четыре, а может быть, и больше, в доме царило безмолвие. Похоже, женщины давно уснули. Ко мне же сон не шел. Отложив книгу, я лежал на кровати и думал о какой-то ерунде. Например, о правом носке, в котором наметилась дырка. Жалко было потерянной половины дня. Тем более что из-за этого теперь мне не спалось.
Кто-то осторожно стукнул в дверь.
Я замер, приподнявшись на кровати. Пронизывающее чувство deja vu. Больше ничего не происходило. Хотелось сказать себе, мол, послышалось, но звук был слишком отчетливым. Кто-то легко ударил в деревянную дверь, причем не костяшками пальцев, а тыльной стороной ладони. Вот только звук пришел снизу… Я поднялся и подошел к двери, распахнул ее. Никого, темный коридор. Как глупо… За моей спиной светила лампа, и я мало что мог разглядеть. Внешне я сохранял спокойствие; по крайней мере, надеюсь на это. Потому что внутри у меня все натянулось от детского нелепого ужаса, от ощущения, будто кто-то смотрит из тьмы, и этот кто-то может стоять в двух шагах от меня, и я его не замечу… Я закрыл дверь и отошел. В юности я уже поборол эти страхи, легко справлюсь с ними еще раз. В кармане была зажигалка. Я вновь подошел к двери, быстро повернул ручку и, не колеблясь, вышел. Притворив дверь, достал зажигалку и щелкнул ею. Короткий язычок пламени заплясал в руке, отпугнув мрак. Я сделал несколько шагов по направлению спален мамы и бабушки, дошел до лестницы, прислушался, водя кругом горящей зажигалкой. Ничего. Порой что-нибудь скрипнет вдалеке, но это же деревянный дом. Я двинулся обратно. Не знаю почему, но я прошел мимо своей нынешней обители и остановился у крайней двери. Зажигалка раскалилась в руке, я погасил ее и некоторое время простоял, окруженный темнотой, положив ладонь на холодную дверную ручку. Теперь уже не страх, а любопытство и бессонница поддерживали меня. Конечно, тут было не заперто. Клацнул замок, чиркнул кремень зажигалки, и я вошел в свою детскую комнату. Тусклый золотистый свет выхватил мою деревянную лошадку, рассыпанные кубики, юлу, игрушечное ружье, прислоненное к колыбели… Я отступил в сторону и наткнулся на стул, стоящий у самого входа. Наверное, кто-то сидел здесь, наслаждаясь составленной композицией. За детской кроваткой я заметил доски и свертки, некогда заготовленные для ремонта. Постойте… что там на кроватке? Я подошел ближе, переступая через свои старые игрушки. В колыбели было постелено свежее белье, тут же лежали ползунки и распашонки. Эти дочки-матери отчего-то нагнали на меня жути, и я решил возвращаться. Выбравшись из детской, остановился в коридоре, мысли воробьиными стаями шумели в голове. Дом был безмолвен. Казалось, он вообще пустовал. Конечно же, тот стук в дверь мне послышался… А вид детской комнаты при дневном свете наверняка не будет таким зловещим. Себе я доказал все, что хотел, и уже отправился бы спать…
Если бы не услышал шорохи.
Вот что по-настоящему выбило меня из колеи — эти звуки. Позже я уже не мог обманываться, я знал, что в доме что-то происходит, в доме есть кто-то, о ком я не знаю. Что-то шуршало впереди; может быть, около лестницы. Оно было маленьким. Я бы подумал, что это крыса или мышь, но оно не бегало, не ходило, а ползло. Я переминался с ноги на ногу, пламя зажигалки дрожало вместе с рукой. Вскоре я различил чье-то очень тихое влажное дыхание. Как в подвале, помнишь?!. Я уговаривал себя, что сейчас покажется какое-нибудь мелкое животное. Меж тем тварь, все еще невидимая, приближалась. Наконец я заметил движение на рубеже тьмы, что-то округлое неясно шевелилось там, в круг света легла лапка… или крохотная рука… Зажигалка выстрелила кремнем и погасла. Наверное, я вскрикнул; надеюсь, обошлось без мата, не знаю. Я помню, как, забежав в комнату, хлопнул дверью, что-то я тогда говорил, да.
Предательскую зажигалку я, наверное, выронил в коридоре. Были спички. Я курил, сидя на полу в свете настольной лампы. В ушах звенело, в какой-то момент мне стало казаться, будто я слышу далекие женские крики… Сигаретный дым сгущался, становился едким и резал глаза, но окно я открыл, лишь когда начало светать. Никаких подозрительных звуков больше не было. Я так и не уснул, но находился в странном заторможенном состоянии полузабытья.
Наутро я уже ни в чем не был уверен.
Еще до завтрака, до того, как женщины вышли из своих спален, я полез чинить крышу. Конечно, это было глупо. На самом деле я забрался туда, чтобы спрятать от родных свои налитые кровью напуганные глаза. Солнце пригревало, но все равно было холодно. Я никак не мог решить, стоит ли мне говорить с кем-то о ночном происшествии. Может быть, на самом деле я все-таки уснул, а проснулся… на полу, напуганный кошмаром, почему нет? Снизу раздавались голоса. Я замазывал мастикой очередную заплатку, когда во двор выбежала Марина. Простоволосая, всклоченная, в одной только ночной рубашке, она ревела в полный голос, сжимая руки на груди. За ней выскочила бабушка, конечно же, в строгом платье, и попыталась догнать безумицу. Та, выкрикивая что-то нечленораздельное, рвалась к воротам. Все же бабушке удалось ее остановить. Все неистовство тотчас схлынуло с Марины, как только бабушка, кажущаяся рядом особенно хрупкой и крохотной, обняла ее и повела в дом. В какой-то момент она заметила меня и одарила недовольным взглядом.
Закончив с заплатой, я спустился вниз и вошел в дом. Где-то слышались женские голоса. Двигаясь на звук, я дошел до кухни, рядом находилась комната, в которой обитала Марина. Дверь была закрыта, я заглянул в замочную скважину, затем приложил к ней ухо. Твердым бесстрастным тоном бабушка уговаривала Марину взять себя в руки, поспать немного. Полоумная же, всхлипывая, твердила какую-то нелепицу:
— …под ногами… наступишь на него в потемках, а он холодный… в ногу вцепится и сосет…
Сверху донесся встревоженный голос матери. Я выпрямился и поспешил к ней, она стояла на лестнице:
— Что случилось, Андрюша?
— Я и сам не знаю. Кажется, у Марины истерика.
— О, бедная…
— Бабушка с ней.
— Хорошо, это хорошо… Ты, пожалуйста, передай, что я на завтрак не спущусь. Хочу еще полежать. Хорошо, милый?
— Да, мама.
После этих слов она вернулась в свою спальню.
— Анна что-то сказала? — Из столовой появилась бабушка.
— Она передала, что не спустится на завтрак.
— Хорошо, я зайду к ней. А вы, — она остановилась и смерила меня неприятным взором, — ступайте в кабинет и ждите меня там.
Отвыкнув от такого обращения, я все же повиновался. Бабушка поднялась по лестнице, я — следом за ней. Она остановилась у двери в спальню матери и проводила меня глазами. В кабинете было довольно светло, в большое окно глядело утреннее солнце. Нечасто я бывал здесь в одиночку, бабушка очень не любила, когда кто-то без ее ведома брал книги…
— Надеюсь, вам есть что сказать в свое оправдание. — Бабушка вошла и притворила за собой дверь.
Я смог ответить только обескураженным взглядом.
— В коридоре сегодня было очень накурено, а вы, похоже, забыли, как я отношусь к курению в моем доме. К тому же ваша мать больна, и от табачного дыма у нее мигрени. Поэтому в том, что вашей матери сегодня хуже, целиком повинны именно вы и ваши проклятые вредные привычки. Я ненавижу, когда в помещении курят. Я ненавижу эту вонь дешевого русского табака. Если я еще раз… — Она вдруг осеклась и опустила палец, которым грозила мне. — Что ты так смотришь?
Наверное, я побелел. Я почувствовал, как кровь отхлынула с лица, а глаза, кажется, полезли на лоб. Восемьдесят четыре года, а она совсем не изменилась. И это «если еще раз…» тоже осталось прежним. Я помнил этот тон, этот вздернутый сухой палец, и уж конечно, помнил… подвал.
— Что? — Бабушка смутилась и отступила на шаг.
— Я курил отцовские папиросы… Или нет, это было раньше, и отец был в отъезде. Я испортил одну из твоих книг. Как можно было такое забыть? — пораженный, не обращая внимания на бабушку, я двинулся прочь. У выхода она окликнула меня:
— Это валялось на полу у твоей комнаты. Надеюсь, мы поняли друг друга насчет курения, потому что…
Я оглянулся, увидел свою сломанную зажигалку в ее руке и вышел, не дослушав.
Подвал.
Я на долгие годы сумел избавиться от самого ужасного воспоминания детства. А ведь бывало, мальчишкой я не мог уснуть, думая о том, как сидел в подвале. Мама потом рассказала, что меня вытащили в обморочном состоянии и никак не могли привести в чувство. Еще несколько дней я ходил по дому, как тень, боялся разговаривать с людьми и без повода начинал плакать. Мне было тогда одиннадцать. Случайно ли, нарочно ли, но я закапал чернилами страницу книги. Бабушка была в ярости. Помню, как она кричала и волокла меня по коридору: «Никакого ужина! Ночь проведешь с крысами!» Мама была на кухне, она увидела меня, и столько ужаса и сочувствия было в ее глазах! Почему же она не остановила бабушку?! Ступеньки ударили по копчику, за спиной захлопнулась дверь. Меня заперли в подвале, в непроглядной мгле. Я побаивался крыс, мама говорила, что слышала несколько раз, как они по вечерам скребутся внизу. Но отец недавно разложил повсюду отраву для грызунов и не нашел ни одной мертвой тушки. Так что, думал я, папа победил крыс, и они ушли. Поэтому, утерев слезы, шмыгая носом, преисполненный жалости к себе, я пополз вниз в поисках хранящегося где-то здесь варенья. Правда, нащупав какие-то банки, я так и не смог ни одну открыть. Неудача усугубила мое горе. Но все это было не страшно. Совсем-совсем не страшно. По сравнению с тем, когда во мраке, где-то у самой лестницы послышались звуки. Что-то копошилось там, фыркало… Конечно, я вспомнил о крысах и едва не закричал. Я залез в самую глубь подвала, и какое-то время все было тихо. Но потом я расслышал, как оно ползет ко мне. Оно дышало. Очень тихо, но во тьме его дыхание казалось оглушительным, в нем была какая-то влажная хрипотца. Так дышат дети с насморком. Я плакал, стискивая зубы, а эта тварь становилась все ближе. Мне было холодно, я полулежал на земле, служащей здесь полом. Про себя я молился Богу и звал маму. Мне кажется, я просидел так многие часы. Я знал, что это существо уже рядом. Судя по звукам, оно возилось у самых моих ног. И в какой-то миг оно коснулось меня. Маленькая ладонь осторожно тронула меня за локоть, я почувствовал крошечные пальцы, сухую мягкую кожу… О боже, ладонь была ледяной! Холоднее льда! В любом случае, больше я ничего не помню. Ближе к рассвету мама спустилась в подвал и нашла меня, я лежал без сознания. Всю левую руку ниже локтя покрывали маленькие синяки. Похоже было, что я изо всех сил щипал себя.
Двадцать лет прошло. А воспоминания яркие, будто заново пережил. Я валялся на кровати в своей комнате и смотрел в потолок. Точнее, не в своей комнате, а в бывшем кабинете отца. В моей старой комнате сейчас… ох, и там что-то странное. Со вздохом я встал и направился в спальню матери. Она отозвалась на стук, но я не расслышал слов, голос был таким слабым… Я приоткрыл дверь, не заглядывая:
— Мама, это я.
— Входи, дорогой, что случилось? — Она чуть приподнялась на кровати. Я подошел ближе, поправил ей подушку и присел рядом. Здесь пахло хворью.
— Не знаю, мам, — помолчав, сказал я.
— Ну, говори уж, раз пришел.
Я посмотрел на нее, и ком встал в горле. Понятно, что ей скоро шестьдесят, но как же это поразительно и страшно — вдруг замечать, что твоя мама превратилась в старушку. И дело не только в отекшем лице, больных слезящихся глазах и морщинах вокруг них. Она устала.
— Что-то происходит, — я перевел взгляд на луч солнца, ползущий по одеялу, — но я никак не возьму в толк, что именно и даже… когда именно.
Я замолк, мама не проронила ни звука. Пришлось продолжать.
— Прошлой ночью… — Я запнулся. — Мама, ты помнишь тот случай? Бабушка оставила меня в подвале из-за того, что я запачкал книгу…
— Конечно, помню. Я глаз тогда не сомкнула!
— Ты помнишь, что я рассказывал потом?
— Ты говорил о крысах, кажется…
— Нет, мам.
— Ну, тогда я не помню. В любом случае, у тебя был шок…
— Мама, я рассказывал тебе о звуках, которые слышал в подвале, и это не были крысы.
— Ты был так мал, Андрей, да и сколько лет прошло!
— Этой ночью я слышал в коридоре те же звуки. Ну, или почти те же… И Марина что-то такое говорила; мне кажется, она тоже видела или слышала!..
— Успокойся, Андрюш. — Она положила теплую ладонь поверх моей. Мне хотелось плакать. Бессилие разрывало изнутри. Мы долго сидели в тишине. Мама гладила мою руку. Я подумал, что больше ничего не услышу, да и сам не знал, что сказать, поэтому решил уйти. Но мама неожиданно заговорила:
— Знаешь, этот дом стоит на болоте. В свое время болото осушили и засыпали. Но что-то такое здесь осталось. Твой отец не знал про болото, когда ему выделили землю. Он вообще о многом не знал. — Она резко прервалась, и я поднял, наконец, глаза. По щекам ее стекали слезы. Я ждал.
— Здесь обитает память, сынок. Понимаешь? Злая память. Есть вещи, которые должны были умереть, но они живут. А твой отец… он был хорошим человеком. Жестоким, но хорошим.
— Мам, я вообще не понимаю…
— Все, Андрюш, иди.
Я поднялся в недоумении и досаде. Я не знал, как себя повести.
— Нет, постой, Андрей, — Мама утерла слезы, — Ты плохо спишь? Вот возьми, это успокоительное, две таблетки подействуют как снотворное.
И, взяв с тумбочки, протянула мне пластинку с таблетками.
— Возьми, — повторила она настойчиво, — И, Андрей, то, что я тебе сказала… Это безобидно. Это просто память.
Потом я сидел в комнате один, обедал с Мариной и бабушкой в тишине, латал крышу. Все в каком-то отупении, отрешенности, заторможенности. В сон не клонило, разве что солнечный свет казался ярким до рези в глазах. К концу дня я здорово утомился и уснул сразу после ужина, без всяких таблеток. Разве что проснулся засветло с головной болью и промучился около часа или двух, ворочаясь без сна.
Мрачный, с кислой миной на лице, я снова поднялся раньше всех. Перехватил бутерброд на кухне и опять полез на крышу. К обеду я уже закончил и сидел на крыльце с сигаретой, размышляя, за что теперь взяться. Покосить лужайку, выкорчевать гнилой пень, подправить сарай… Я придумывал дела и занимался ими, не давая себе отдыхать. Так миновал день. Заторможенность прошла, но осталось чувство отчужденности. Несмотря на всю свою деятельность, я словно вернулся в состояние, которое переживал после развода с женой. Я еще не мог уяснить, что означают совершенные мной открытия, и будут ли они иметь последствия. Дни были похожи друг на друга. Иногда бабушка посылала меня в поселок прикупить свежего молока, хлеба и масла, обычно это делала Марина, но в последнее время она стала совсем плоха, отсиживалась в своей каморке около кухни. Мама спускалась все реже. Если бы не мое присутствие, бремя хозяйства полностью легло бы на плечи бабушки. С ней мы почти не разговаривали. Несколько раз по вечерам я принимал успокоительное, чтобы крепче спать. Сны мои тогда были зыбкими, но продолжительными, их содержание почти не сохранялось в памяти, оставляя после себя только след тревоги и подавленности. Помню, что пытался вырваться, но кошмар только гуще налипал на меня. Где-то все громче с каждой ночью кричала женщина. И однажды я проснулся.
Крик был настоящий.
Я вскочил в темноте и, не одеваясь, рванул к двери, выбежал в коридор. И тут же чуть не упал — впереди, дальше поворота на лестницу, мерцал огонек, а над ним висело белое искривленное лицо с огромными выпученными глазами. Хватаясь за стену, я отступил было к своей комнате, но тут снизу вновь донесся протяжный женский крик, перешедший в рыдание. Я сделал пару неуверенных шагов вперед. Зловещий лик не двигался, и жуткие блестящие буркалы устремляли свой взор куда-то в сторону. Огонек, освещающий лицо, дрожал. Наконец я сообразил, что это пламя свечи, и подошел ближе. Немигающие глаза уставились на меня, и мне вновь стало не по себе, хоть я и понимал, что передо мной бабушка. Она выглядывала из приоткрытой двери своей спальни, держа в левой руке подсвечник. Во взгляде ее смешались безумная злоба и ужас; казалось, она не в своем уме. Блеснул нагрудный крестик, висящий поверх ночной рубашки. В правой руке она сжимала небольшой пистолет. Двигаясь вперед, я перешел к другой стене, стараясь держаться подальше от старой женщины, и свернул на лестницу, ведущую вниз.
Продолжение в комментариях...
Нечто вместо мужа
Всем доброго времени суток! История моя не очень страшная, зато реальная. Мы живем в двухкомнатной "хрущёвке", все окна выходят на одну сторону, напрямую от входной двери коридорчик в кухню, а через стенку от кухни спальня. Стена тонкая, и, соответственно, все шаги из коридора в спальне хорошо слышны.
Супруг ушел вечером на "отвальную" к сослуживцу, навсегда уезжавшему в другой город. Обещал прийти около полуночи. Ближе к этому времени я уже уложила спать грудного сына и тоже легла спать, устав за день с малышом. Надо сказать, что зачастую посиделки с сослуживцами затягиваются часов до двух ночи, так что я особо и не ждала супруга. В полночь или чуть позже я услышала, как открылась входная дверь, как муж зашел в квартиру, не включая свет разулся, разделся, прошел на кухню. Потом услышала, как открылась дверца стоящего у стены холодильника и стук бутылки о его полку. Еще и огорчилась, поняв, что муж, судя по всему, взял пива и хочет продолжить пьянку дома, видать, в компании любимых "танчиков". Потом шаги направились обратно ко входу в ванную. Я не спала, ждала, когда супруг помоется. Прошло около получаса, я удивилась, что он так долго не выходит, и вышла из спальни. Честно скажу, на своей шкуре поняла, что значат фразы "мороз по коже" и "волосы встали дыбом" - в квартире, кроме нас с сыном, никого не было! Везде был выключен свет, только электронные настенные часы в зале горели своим жутковатым зеленым светом. Я сразу закрыла дверь, легла в постель и укуталась в одеяло. В час ночи пришел муж и очень удивился тому, что я не сплю. Я ему все рассказала, а он заявил, что мне все показалось. Но как?! Сквозь тонкую стену очень хорошо слышно, как ходит человек в коридоре, и где именно он находится, стук бутылки о полку холодильника, хлопанье двери в ванную, поворот ключа в замке - как мог померещиться такой набор звуков?! И самое страшное - а что, если "это" пришло и не ушло? Что, если оно теперь всегда будет с нами?
Чёрная точка
Мне было 19 лет, и мне постоянно снился один и тот же кошмар на протяжении года. В этом сне не было ничего примечательного - я стоял в комнате, разговаривал с мамой и вдруг, откуда не возьмись, появлялась маленькая черная точка. Она начинала расти и расти, пока не заполняла почти всю комнату. Она вдавливала меня в стену, я начинал задыхаться и сразу просыпался.
Я никому не рассказывал про этот сон. Мне было страшно. Я пытался найти этому объяснение в сонниках, но там был сплошной бред. Сон мучил меня. Я просыпался совершенно опустошенный, как морально, так и физически. Он снился мне периодически, по определенным дням. Я отмечал их в календаре красными кружками. Через два-три месяца я понял, что сон мне снится только 6, 15 и 24 числа месяца. Это хоть как-то облегчило мои страдания - по крайней мере, я был к ним готов. Как я уже говорил, кошмар снился мне около года, потом он прекратился так же резко, как и начался. Я был счастлив. Наконец-то я мог снова зажить полноценной жизнью.
Спустя два года кошмар вернулся. Он стал более реалистичным. Черная точка, точно также росла в комнате, поглощая все вокруг. Теперь у меня появился какой-то бессознательный страх. Я кричал во сне и пытался выйти из комнаты, но в ней не было дверей. Мама просто исчезла из сна. Мама умерла год назад, попала в аварию. Теперь я остался один на один со своим страхом. Кошмар начал сниться мне не три дня в месяц, а почти каждый день. Я начинал сходить с ума. В один из дней я понял, что больше не могу это носить в себе и пошел к доктору. Он внимательно меня выслушал, записал что-то в своих бумажках, дал рецепт с какими-то таблетками и отправил меня домой. Я сразу пошел в аптеку, надеясь, что таблетки помогут. Придя домой, я закрылся в своей комнате, выпил две таблетки и лег спать. Мне не приснился кошмар. Он не снился мне целую неделю! Я воспарил духом. На повторном приеме у доктора я хотел искренне поблагодарить его за помощь. Но придя на прием, меня встретила какая-то пожилая дама. На вопрос: "Куда делся мой доктор?". Она ответила, что вчера с ним случился несчастный случай и его больше нет в живых.
В эту ночь мне снова приснился кошма. На этот раз черная точка чуть не задавила меня насмерть. Я проснулся оттого, что меня тряс за плечо отец. Он проснулся от моих криков. Снова потянулись дни мучений. Я не знал, что делать, я пил таблетки, но они не помогали. В один из дней, я, поддавшись слабости, рассказал все отцу. Отец искренне мне сопереживал и пообещал сводить в хорошую клинику. Но в эту ночь кошмары опять прекратились. Это продолжалось две недели, пока в мою жизнь снова не ворвалось горе - погиб отец. Его зарезали какие-то пьяные отморозки. А кошмары снова вернулись. Тогда я кое-что понял. Стоит мне рассказать кошмар кому-то из людей, он перестает мне сниться, но тот человек погибает. Теперь я знал, как от него избавиться. Я стал рассказывать его тем, кого я ненавидел, это на какое-то время избавляло от мучений. Но люди платили за это жизнью. Это как получить "Тетрадь Смерти". Я так устал! Мне так хочется покончить все это разом. Я знаю как. Я рассказал тебе о своем кошмаре. Сегодня я буду спать спокойно.
Деревенская крипота
В детстве, я довольно много слышал рассказов от бабушки. Как правило, это всё истории "деревенского" типа, в коих намешан фольклор языческих леших, домовых, и христианства, о разных бесах, чертях и прочей нечисти. Пока был маленьким, слушал потому что было страшно. Повзрослев, это был скорее интерес к народному творчеству, чем к страшилкам. Заранее извиняюсь за грамматику. Стиль изложения, естественно, переделан, ибо воспроизвести дословно деревенскую речь со всеми её формами и оборотами я не в состоянии. Верить или нет, личное дело каждого, я лишь развлеку себя и тебя, неизвестный читатель, буду рад если тебе понравится.
Моя бабушка, наверно как и все люди из глухих деревушек, человек набожный, и по её признанию, вопроса верить или нет в потусторонние силы, у неё никогда не возникало. Рассказывая мне о разных явлениях, она всегда говорила о них, как о вещах вполне естественных. И я понял почему. Это мы, люди цивилизации, окружив себя светом, музыкой, и развлечениями, собравшись в городах даже вообразить себе не можем какие-либо мистические вещи, то для неё выросшей в деревне (куда даже электричество было не проведено вплоть до 50х годов, когда жителей просто переселили ближе к небольшому городишке) все эти явления были куда обыденней. Не буду тебя нагружать полотнами бесполезного текста, думаю ты понял атмосферу в которой ей пришлось расти. Добавлю лишь, что подавляющее количество истории относиться как раз к началу прошлого века.
История, которую я хочу рассказать первой, произошла во времена её детства и лишний раз даёт мне повод убедиться, что если призраки и существуют, то они либо безумны, либо одержимы странными мыслями, которых человеку не понять. Тётка моей бабушки, вместе с сыном недавно похоронили мужа (ещё не истекли 40 дней после смерти). Сама тётка была сама не своя после смерти кормильца, да и сын горевал по отцу. Но жить надо было дальше, что уж тут поделаешь. Сын отправился кормить собаку и вернувшись заметил, что она сегодня сама не своя - скулит и из будки не вылазит, уж не заболела ли? На что тётка заметила - наверное по хозяину тоскует, любила его живность. Поплакала от воспоминаний, и в общем стали они спать ложиться. Сын спал в одной комнате, она в другой. Обе примыкали к коридорчику который упирался в русскую печь. Тётка проснулась ночью от того, что её сын сказал "мам, что случилось?". Сначала ей показалась, что это ей приснилось, и она собралась уже перевернуться на другой бок, и снова задремать, как на улице протяжно завыла собака. Завыла жутко, так что у неё кровь похолодела. И тут она увидела, что в коридоре кто-то стоит. Тёмная фигура человека. Тень постояла, затем двинулась к печи и начала хлопать печной дверцей, да так, что стук на весь дом. Просто открывала и хлопком закрывала. Не помня себя от ужаса, тётка начала читать молитвы про себя и вскоре стук пропал. Так она и пролежала не шелохнувшись до самого рассвета. Как потом рассказывал сын, ночью он проснулся от того что кто-то стоял возле его кровати и он спросонья спросил "мам, что случилось?" подумав, что это его мать. Но затем, когда он понял, что существо это к человеческому роду не имеет отношения, лежал ни жив ни мёртв молясь дожить до рассвета. Был ли это дух мужа или просто нечисть история умалчивает.
История вторая.
Рождество. Время для гаданий и веселья. Прознав, что девушки собираются погадать ночью, местный весельчак решает подшутить и забирается в подполье. Для тех кто не знает, это подвал-погреб для хранения овощей, как правило, почти с человеческий рост. Люк туда, обычно располагается в самом доме. Молодые деревенские девушки, собираются затемно в доме, зажигают свечи, хохочут, и вскоре приступают к гаданию. За полночь, этот парень порядком уж заскучавший сидеть в подполье, подумал "ну вот сейчас и напугаю их". И едва он нащупал ручку люка, чтобы выскочить, сверху раздались крики и визги, послышался топот бегущих ног и дом опустел. Парень было сначала подумал, что его раскусили и сами пытаются напугать, но то, что он услышал в момент заставило его передумать выходить. Он услышал отчётливые шаги, но шаги эти были стуком копыт. Стиснув ручку подпола он с ужасом слушал как это бродило по дому, изредка ворча и похрюкивая. Видимо ощущая его присутствие. С рассветом всё прекратилось. Ни тем девушкам, ни парню (учитывая его репутацию шутника) никто не поверил. Парень вскоре спился, и совсем потерял интерес к жизни. Сами девушки видели лишь нечто промелькнувшее в зеркале, но испуга одной хватило на всех. Кто знает может это спасло им жизнь.




