Сознание и его собственник (Заметки) 1916 год.
...Гуссерль, конечно, прав, что я само по себе не может быть описано и не может быть объектом исследования, раз оно есть единство сознания и больше ничего,— исследованию подвергается само сознание. Но я подлинно эмпирическое, имрек, как и я идеальное, но единственное, конкретное и незаменимое, unicum, может быть таким объектом. Он, следовательно, получил свое «чистое Я» не так, как выступает я в своей прямой данности. И, как видно из его пояснений, его «чистое Я», действительно, образовано только по аналогии с действительным я, поскольку здесь имеет место определение его среды (Milieu, называет Гуссерль). А в таком случае Я уже не есть только «единство», а подлежит всестороннему определению, оно должно быть omnimode determinatum; по нашим, выше данным определениям, оно должно быть определено в своей предназначенности, как и в своей свободе, должно быть разумно мотивировано. И Гуссерль сам признает, что его «чистое Я» должно быть «для всякого потока переживания принципиально различным». Получается поразительный парадокс*: я, имрек, есть нечто индивидуальное, конкретное, единственное и даже необобщаемое, следовательно, есть бесконечная полнота содержания, неисчерпаемая в своем богатстве, сама действительность в ее необъятности,— и это не только эмпирически, но по существу и принципиально,— и вдруг, об этом я самом по себе, т. е. именно в его особности и единственности, нечего сказать: чистое Я и больше ничего! Не вернее ли сказать, что просто ничего нет, т. е. ничего нельзя, ничего и не нужно, просто нечего говорить об этом Я, потому что оно вовсе и не есть я. Настоящее подлинное я, имрек, есть, как мы видели, социальная «вещь», оно,— оно точно так же, как и социальное «мы»,— есть «сознаваемое», есть Иван Иванович, напр(имер), как в его эмпирическом бытии и обывательском быте, так и в его идеальной сущности и в его непреходящей сути, а не есть какой-то интернациональный субъект. А следовательно, оно имеет свое содержание, свой предмет и свой смысл, и философски есть проблема, а не основание и предпосылка.
* Этого парадокса не замечают многие современные мыслители. См., напр., Шуппе: «Erkenntnistheoretische Logik». 1878. S. 82; Мессер в его новой книге — «Psychologies 1914. S. 359.

Материалы научной конференции, посвященной памяти профессора МГУ А. Ф. Грязнова (1948 — 2001)
А.А. Кротов. Трактовка сознания в "эклектическом спиритуализме" В.Кузена
...Анализируя рациональные факты, Кузен выдвигает учение о безличности разума. "Разум безличен по своей природе. Это не мы его создаем, и он настолько мало индивидуален, что его характерная черта – как раз противоположность индивидуальности". Разум доставляет человеку знание всеобщих и необходимых истин, а в них нет ничего индивидуального. Во все времена человеческий разум стремился к открытию незыблемых вечных истин, независимых от тех обстоятельств, при которых они воспринимаются. Всеобщие и необходимые принципы лежат в основе всех наук. Например, аксиомы и дефиниции выступают в роли базовых элементов в математике. В логике подобную роль играют законы противоречия и достаточного основания. Физика невозможна без применения принципа причинности. Физиология, по мнению французского мыслителя, не может сделать "ни шагу" без опоры на принцип целесообразности. Равным образом мораль содержит общезначимые положения (о необходимости следовать долгу; о примате разума над страстями и т.д.).

...Чувства говорят только о различных качествах, но протяжение, окраска, запах, взятые в любых своих сочетаниях, все еще недостаточны для получения идеи субстанции. То же самое можно сказать и об идее единства. Чувства всегда демонстрируют многообразие феноменов, идея же единства предполагает простоту, неделимость, самотождество. Чувственный опыт, неспособный объяснить происхождение всеобщих понятий, в то же время не может обойтись без определенного упорядочения со стороны последних. Так, принцип причинности позволяет соотносить феномены сознания с внешними вещами. Понятия пространства и времени, в свою очередь, позволяют располагать явления в определенной последовательности. Выходит, что чувственный опыт не обходится без необходимых понятий, хотя никак и не объясняет их возникновения. "Особенность этих принципов в том, что при размышлении каждый из нас признает: он ими располагает, но не является их создателем. Мы их постигаем и применяем, но вовсе не конституируем. Спросим наше сознание. Относим ли мы к себе, например, дефиниции геометрии, как мы это делаем с известными движениями, причиной которых ощущаем себя? Если "я" создает эти дефиниции, они, следовательно, мои, я мог бы, значит, их переделывать, модифицировать, изменять, даже уничтожать. Очевидно, что этого я не могу. Таким образом, я не являюсь их творцом". Итак, сознание свидетельствует о существовании абсолютных истин, причем "разум их не создает, он их открывает".
Согласно Кузену, разум является самим собой только при условии, что он мыслит необходимые принципы. Если же его содержание составляют безличные истины (а кто осмелится признать истину индивидуальной, а не общезначимой?), тогда и его основное качество – безличность. Французский мыслитель полагает, что признание личностного характера разума ведет к скептицизму, подрывает фундамент наук. Если бы разум был личностным началом, он не имел бы никакого применения за пределами субъекта – в царстве природного бытия. Само существование науки свидетельствует против предположения об индивидуальности, якобы присущей человеческому разуму.
Разбирая вопрос о количестве важнейших принципов, содержащихся в разуме, французский философ обращается к учениям Аристотеля и Канта. Он заявляет о том, что "список категорий" Аристотеля дает полный ответ на данный вопрос. Правда, Кузен добавляет, что этот список составлен в произвольном порядке и к тому же слишком обширен, содержит повторы и потому количество категорий можно уменьшить. Точно такие же соображения он высказывает по адресу таблицы категорий Канта. В результате сторонник "эклектического" спиритуализма делает вывод о том, что все принципы разума можно свести к двум главнейшим: закону причинности и закону субстанции. Закон субстанции он формулирует таким образом: "Всякое качество предполагает носитель, реальное бытие", закон причинности: "Все возникающее имеет причину".

Антон Сухарев был мудаком. Он это знал и носил как медаль.

В свои тридцать восемь он пятнадцать лет отработал ресторанным критиком — сначала для «Афиши», потом для «Гастрономъ Weekly» — и превратил своё имя в приговор. Одна его рецензия закрыла четыре ресторана. Хозяин «Белой тарелки» — тихий армянин с тридцатилетним стажем — прочитал колонку Сухарева и в тот же вечер снял вывеску. Инвесторы «Оливье 2.0» отозвали деньги ещё до того, как номер вышел из печати — кто-то слил черновик. К нему подсылали официантов с конвертами — он брал конверт, съедал ужин, писал разгром и возвращал деньги курьером. Это тоже было частью образа.

При этом Антон давно не получал от еды удовольствия. Вкус у него умирал не сразу — постепенно, как слух у человека, который слишком долго стоит у колонок. Сначала пропала радость от первого глотка, от хруста корочки, от того секундного удара, когда острое касается языка. Потом ушли нюансы, полутона. Осталась голая механика. Он мог назвать трюфель из Альбы по запаху и отличить его от умбрийского, но это было как отличать шрифты: профессиональный рефлекс, не радость. Последний раз еда по-настоящему тронула его лет в восемь, когда бабка жарила на даче оладьи и он таскал их прямо со сковороды, обжигая пальцы. С тех пор — ничего. Трюфели пахли мокрой землёй. Мраморная говядина — влажным картоном.

Слух принёс Лёша Ким, фуд-блогер с полумиллионной аудиторией и вечно потными руками.

Закрытый ужин устраивал Гарик Оганесян — ресторатор, которого Антон ненавидел чуть меньше прочих, потому что Гарик хотя бы не притворялся художником. Лофт на «Красном Октябре», длинный стол, двадцать человек. Антон сидел в углу и пил воду — еду он трогать не стал. Лёша Ким сидел напротив, потел и говорил без остановки. Пытался впечатлить Марину Хольц из «Ведомостей» историей про уличную еду в Бангкоке, но Марина смотрела в телефон.

Тогда Лёша повернулся к столу.

— Слушайте, я серьёзно, — сказал он, вытирая ладони о салфетку. — Я месяц назад нашёл место. Пять часов от Москвы. Пекарня. И после неё вот это всё, — он обвёл рукой стол, уставленный тарелками — картон.

— Какая пекарня? — спросила Марина, не поднимая глаз.

— В Грязовецке. Пирожки. Местные их называют… — Лёша осёкся. — «Пирожки с дерьмом».

Кто-то хмыкнул.

— Нет, я серьёзно. Я попробовал один пирожок. И неделю после всё остальное было как бумага. Я заходил в «Белый кролик» — как бумага. Я делал тартар дома — как бумага. Потом отпустило, но я до сих пор помню. Не могу описать. Не могу снять. Я даже не уверен, что мне понравилось. Но я не могу это забыть.

Антон слушал. Лёша Ким — профан, человек, для которого хамон и прошутто одно и то же. Если его зацепило, но отпустило через неделю — значит, там есть что-то настоящее, но Лёшиных рецепторов не хватает, чтобы удержать. Как дать ребёнку послушать Шостаковича — впечатлится и забудет.

Он допил воду, встал, не попрощавшись, и вышел. Уже в лифте набрал в навигаторе «Грязовецк».

Навигатор не знал Грязовецка. Последние двадцать километров «Лексус» полз по грунтовке, и днище скребло так, что Антон стискивал зубы.

Грязовецк оказался тем городом, про который говорят «лучшие годы позади», хотя лучших годов у него никогда не было. Пятиэтажки с потемневшими балконами, площадь с памятником — не понять кому, лицо стёрлось до плоского овала. Магазин «Продукты» с решётками на окнах. Город не был мистическим. Он был никаким. Промёрзлая дыра, в которой люди жили по инерции — уезжать некуда, а умирать рано.

Антон зашёл в магазин.

— Пекарня? Где тут у вас пирожки... с дерьмом?

Продавщица — тётка лет пятидесяти в синем халате — подняла глаза.
— Вниз по улице. До конца. — Она скользнула по нему взглядом и тут же потеряла интерес.

Мужик на лавке у подъезда, когда Антон переспросил, не повернул головы. Сплюнул в сторону.

— Найдёшь.

Тупиковая улица, одноэтажное здание, вывеска от руки: «Домашняя выпечка Дарьи». Штукатурка облупилась, но за окном горел тёплый жёлтый свет, и на подоконнике стояли горшки с геранью.

Толкнул дверь. Над ней звякнул колокольчик.

Внутри — чисто, тепло, уютно до абсурда. Деревянный прилавок, полки с выпечкой под льняными полотенцами, кружевные салфетки, календарь с котятами. Пахло тестом, топлёным маслом и чем-то ещё — тёплым, густым, незнакомым. Слюна набежала сама. Антон удивился: у него давно не набегала слюна от запаха.

За прилавком — женщина лет шестидесяти. Полная, круглолицая, в цветастом фартуке, руки в муке.

— Здравствуйте, — сказал Антон. Положил на прилавок пятитысячную. Оглядел полки, салфетки, календарь. — Так это вы делаете знаменитые пирожки с дерьмом?

Он сказал это с той интонацией, с какой в Москве произносят «мило» — чтобы человек напротив понял своё место.

Дарья посмотрела на купюру. На Антона. Сдвинула купюру обратно.

— Полтинник. Как для всех.

Достала из-под полотенца пирожок — румяный, с защипами — и положила перед ним.

— Пробуй.

Антон взял. Корочка хрустнула. Тесто тёплое. Откусил.

Секунду — ничего.

А потом начинка коснулась языка.

Мир замолчал.

Что-то первобытное, дословесное ударило в мозг, и всё, что было мертво пятнадцать лет, ожило разом — не по частям, а целиком, как будто внутри него включили свет в доме, который он считал снесённым. Начинка была тёмная, густая, с послевкусием, которое менялось — грибное, мясное, глубокое умами, потом что-то, чему в его словаре не было названия.

И на самом дне — что-то неправильное. Что-то, что мозг отказывался опознать, но тело узнало. Тёмное, изначальное, табуированное.

Антон доел пирожок. Облизал пальцы. Руки тряслись. Он вцепился в прилавок, чтобы не упасть. Глаза жгло. Антон Сухарев, человек, закрывавший лучшие рестораны Москвы одной строчкой, стоял посреди захолустной пекарни и плакал.

— Что это? — прошептал он.

👉 КОНЕЦ ЧАСТИ 1

Вторая часть выйдет через пару часов
Друзья, пишите свои комментарии , как вам ?!