Первый этаж корпуса — это давняя съемочная зона. Если для какого-то фильма нужна тюрьма — все сразу мчатся сюда и жадно снимают. Для этого на первом этаже особенно по-тюремному покрашены стены, поверх краски на стенах висят наивные таблички про распорядок дня, «руки на спиной» и «выход на прогулку». А то, знаете, без табличек вдруг кто не сориентируется и зайдет куда-то не туда. На полу центрального зала корпуса — метлахская плитка двух цветов. Но это издалека, а когда подходишь ближе, становится понятно, что это линолеум под плитку, тоже киносъемочный реквизит.

На момент постройки тюрьма была вообще высший класс, последний пенитенциарный писк. Канализация и вода в общих помещениях, отопление в стенах, ледник (эрзац промышленный холодильник) во дворе, больничные корпуса, пекарня, котельная и вообще все тридцать три удовольствия. Минимум персонала за счет планировки помещений, где пара человек на этаж могли легко мониторить все четыре крыла в разные стороны. И, главное, сплошь одиночные камеры — никакого тебе влияния пагубной среды, сиди себе, читай библию и исправляйся, думай о своём поведении и о душе. Пятизвездочные застенки.

По проекту в пространстве корпуса не было межэтажных перегородок. То есть если выйти из камеры первого этажа в центральный коридор и посмотреть вверх — было видно крышу. А вдоль камер второго, третьего и четвертого этажа были только узкие балкончики.

Но потом, конечно, испортили даже тюрьму. Между этажами навели перекрытия, оставив сквозной только центральную колонную корпуса. В коридорах поставили какие-то будки. Мы уже в тюрьме, ребята, зачем тут еще на каждом этаже проходные с вахтерами! По привычке, видимо.

Ещё я вот не знал, что актер Георгий Жжёнов полтора десятка лет провел по лагерям и тюрьмам. И в Крестах тоже сидел. А потом, когда его реабилитировали и он смог работать, он снялся в фильме «Горячий снег», получил за него госпремию братьев Васильевых, пришел с этой премией в Кресты и отдал её, чтобы в камеры наконец провели воду и установили унитазы. И это был конец 70-х годов. Понятно, что одной его премии было недостаточно, но он, по словам экскурсовода, создал прецедент и вообще запустил всю эту процедуру.

Про камеру Бродского ещё интересно, я тоже не знал. Вообще не разглашается, кто в какой камере сидел, но в 2015 году ФСИН решил ворваться в празднования к 75-летию со дня рождения поэта и торжественно сообщил: «В 104-й камере Бродский сидел, во-о-он там, на четвертом этаже, четвертое окно слева, там где пары кирпичиков нет. Точно там, век воли не видать!»

А сидел ли он там или не там сидел — этого мы наверняка не знаем. Всё это сейчас покрыто тайной ФСИН, а потом еще будет покрыто городским пространством с фудкортом. Как говорится, вероятность того, что вы едите свой бургер из «Вкусно и точки» на том месте, где мотал срок Бродский, мала, но никогда не равна нулю.

Оптический обман № 2

Один человек шел по улице и думал: «Вот бы встретить Льва Толстого».

Смотрит — навстречу идет Лев Толстой. Босой, в длинной рубахе, а в руках несет огромный самовар.

Человек обрадовался, подбежал и говорит:

- Лев Николаевич! Позвольте вам помочь, тяжелая ведь вещь!

А Толстой посмотрел на него строго и говорит:

- Это не самовар, мил человек. Это моя совесть. Она кипит, а краник заело.

Сказал так, дунул в трубу — и улетел.

Человек протер глаза: нет никакого Толстого, а посреди мостовой стоит обыкновенная коза и жует афишу Малого театра.

«Ишь ты, — подумал человек, — как классика-то преображает».

Оптический обман № 3

Шел один человек по ночному Петербургу и думал: «Как-то всё слишком ясно. Фонарь горит, аптека стоит, улица не кончается. Непорядок».

Смотрит — навстречу идет Александр Блок. Идет плавно, будто не ногами ступает, а на невидимых коньках скользит. В руках у него огромный сачок для ловли бабочек, а в сачке — густой сиреневый туман.

Человек обрадовался, подбежал и говорит:

- Александр Александрович! Позвольте полюбопытствовать, что это у вас в сетке так подозрительно колышется? Неужели Прекрасная Дама?

Блок остановился, посмотрел на человека глазами, в которых отражался сразу весь «Двенадцатый год» и немного закусочная на углу, и шепчет:

- Тсс! Это не Дама. Это мировой оркестр. Я его поймал, пока он за углом в дудку дул. Хотите послушать?

Человек приложил ухо к сачку. А оттуда как закричит матрос: «Эх, яблочко!», и посыпались медные пятаки.

Человек от испуга зажмурился, а когда открыл глаза — нет никакого Блока. Стоит на том месте обыкновенная тумба с афишами, и на ней объявление: «Продается лед. Дешево. Спросить Пьеро».

Человек сплюнул, хотел дальше пойти, но чувствует — ноги к мостовой приросли. Посмотрел вниз, а у него вместо ботинок — две чайки. Сидят и на него смотрят.

«Ишь ты, — подумал человек, — досмотрелся символизма. Теперь, чего доброго, в поэму попаду».

Тут фонарь над ним качнулся, подмигнул желтым глазом и превратился в яичницу. Очень уж была мистическая атмосфера.

Однажды Чернышевский решил запустить авторский курс по радикальному саморазвитию. Он уже составил расписание общих завтраков, расчертил в блокноте графики полезного труда и приготовился задать аудитории свой главный, сакральный вопрос: «Что делать?» Но внезапно вспомнил, что в мире современной гиг-экономики и личных границ «что делать?» — это типичный запрос в службу поддержки при сбое мобильного приложения.

Топ-менеджер по кризисным коммуникациям

Однажды Горький решил стать антикризисным пиарщиком в крупной нефтяной корпорации. Он уже подготовил эффектную речь для акционеров, наполнил её образами бушующей стихии и приготовился прокричать в микрофон: «Пусть сильнее грянет буря!» Но внезапно вспомнил, что в эпоху волатильности рынков и экологической повестки призыв «Пусть сильнее грянет буря» — это официальное признание форс-мажора, после которого акции компании рухнут на дно быстрее, чем его герои из ночлежки.

Березовый хулиган

Однажды Есенин решил стать техасским фермером. Он уже нацепил стетсоновскую шляпу, прищурился на бескрайние прерии и приготовился затянуть надрывную балладу о том, что «заметался пожар голубой» над его родным ранчо... Но внезапно вспомнил, что в Техасе «голубой пожар» — это не метафора для нежных чувств к первой встречной красавице, а критическая утечка на газовом распределителе.

Рассеянная незнакомка

Однажды Ахматова решила стать строгой немецкой фрау. Она уже приготовилась величественно «сжать руки под темной вуалью» и бросить в вечность немой упрек о неразделенной любви... Но внезапно вспомнила, что в Берлине это не трагедия Серебряного века, а просто замерзшие пальцы в ожидании автобуса.

Сентиментальный натуралист

Однажды Мамин-Сибиряк решил стать австралийским овчаром. Он уже надел широкополую шляпу с пробками и приготовился сентиментально созерцать закат над бушем, высматривая в камышах местную «Серую Шейку»... Но внезапно вспомнил, что в окрестностях Мельбурна любая птица с серой шеей — это трехметровый страус эму, способный отправить пастуха в нокаут одним ударом лапы.

Неистовый марафонец

Однажды Лев Толстой решил стать ультрамарафонцем в Альпах. Он уже надел простую холщовую майку и приготовился бежать босиком навстречу истине, сурово бормоча: «Нет величия там, где нет простоты, добра и правды!» Но внезапно вспомнил, что в современных Альпах «простота и правда» — это стартовый взнос в пятьсот евро, чип на лодыжке и обязательный набор снаряжения, без которого тебя просто не пустят на трассу.

Демиург медицинского триллера

Однажды Чехов решил стать хедлайнером медицинского сериала на Netflix в духе «Доктора Хауса». Он уже протёр пенсне, напустил на себя вид интеллигентного циника и приготовился выдать в камеру глубокую мысль: «Берегите в себе человека...» Но внезапно вспомнил, что на современном стриминге «беречь в себе человека» — это не вопрос морального облика земского врача, а требование юридического отдела по защите персональных данных пациентов.

Прогрессивный охотник

Однажды Тургенев решил стать элитным фотографом-анималистом для National Geographic. Он уже зарядил камеру с огромным объективом, надел непромокаемые сапоги и приготовился замереть в кустах на рассвете, чтобы выпустить новый цикл «Записки охотника». Но внезапно вспомнил, что в современных реалиях «записки охотника» — это серия исков от зоозащитников и штраф за вторжение в частные владения.

Незадачливый автор

Однажды Достоевский решил стать топовым автором психологических триллеров на Amazon. Он уже заперся в комнате, обставил себя свечами для атмосферы и приготовился выдать первый заголовок: «Идиот». Но внезапно вспомнил, что в эпоху агрессивного маркетинга «Идиот» — это прямое оскорбление целевой аудитории и гарантированная жалоба за хейтспич.

Премудрый стартапер

Однажды Салтыков-Щедрин решил стать осторожным финансовым аналитиком в швейцарском банке. Он уже заперся в бронированном кабинете, обложился инструкциями по безопасности и приготовился изложить свою стратегию выживания в эпоху кризиса: «Жил — дрожал, и умирал — дрожал...» Но внезапно вспомнил, что в современном мире венчурных инвестиций стратегия «премудрого пискаря» — это не залог стабильности и долголетия, а прямой путь к делистингу с биржи за отсутствие агрессивного роста.

Директор по КСО (корпоративной социальной ответственности)

Однажды Некрасов решил возглавить департамент устойчивого развития в транснациональной добывающей компании. Он уже надел каску, взял планшет и приготовился произнести программное: «Кому на Руси жить хорошо…» Но внезапно вспомнил, что в мире годовых ESG-отчетов вопрос «Кому жить хорошо?» — это не повод для написания эпической поэмы, а конфиденциальная информация, защищенная соглашением о неразглашении коммерческой тайны.

Очарованный тревел-коуч

Однажды Лесков решил стать гидом по «аутентичной глубинке» для избалованных миллениалов. Он уже надел расшитую рубаху, зачесал волосы назад и приготовился водить группы по самым диким тропам, приговаривая: «Русский человек со всем справится!» Но внезапно вспомнил, что в эпоху осознанного туризма «очарованный странник» — это не эпический герой, плывущий по течению судьбы от каторги до монастыря, а неблагонадежный клиент с просроченной страховкой и отсутствием брони в отеле.

Звезда смешанных единоборств

Однажды Куприн решил стать чемпионом UFC в тяжёлом весе. Он уже намотал бинты, вышел в октагон под рёв трибун и приготовился продемонстрировать «Поединок», от которого у публики перехватит дыхание, а у соперника — сознание... Но внезапно вспомнил, что в современных ММА «поединок» — это не офицерская дуэль на пистолетах из-за косого взгляда в сторону Александры Николаевны, а десять минут в партере под весом бородатого борца из Дагестана.

Графский изгнанник

Однажды Бунин решил стать элитным сомелье и ведущим гастро-блогером в Провансе. Он уже приготовился описать тончайшие оттенки антоновских яблок, от которых «пахнет медом и осенней свежестью»... Но внезапно вспомнил, что в мире современного ЗОЖа и осознанного потребления «антоновские яблоки» — это не символ уходящей дворянской усадьбы, а продукт с высоким гликемическим индексом, который не вписывается в кето-диету твоих подписчиков.

Лирический эксперт

Однажды Набоков решил стать ведущим экспертом по биобезопасности в аэропорту имени Кеннеди. Он уже приготовился извлечь из багажа очередного туриста редчайший экземпляр голубянки, чтобы восторженно прошептать: «Какое изысканное сочетание лазури и пепла...» Но внезапно вспомнил, что в мире современных фитосанитарных норм «редчайшая бабочка» — это незаконный ввоз биологического объекта без ветеринарного сертификата.

Креаторы в рекламном агентстве

Однажды Ильф и Петров решили стать топовыми креативщиками в международном рекламном агентстве на Манхэттене. Они уже надели клубные пиджаки, заказали двойной эспрессо и приготовились презентовать клиенту концепцию нового бренда: «Лед тронулся, господа присяжные заседатели!» Но внезапно вспомнили, что в мире современного маркетинга «лед тронулся» — это отчет о глобальном потеплении, после которого ваш проект закроют за недостаточную экологическую повестку.

Английский русский

Однажды Конан Дойл решил стать русским классиком. Он взял чистый лист и написал название будущего романа: «Преступление и наказание». Но неожиданно вспомнил, что преступление произошло в Сассексе, а там, как известно, на любой экзистенциальный кризис полагается сначала крепкий чай с овсяным печеньем, а потом объявление в газетах о пропаже любимой кошки потерпевшей.

Демонический мистик

Однажды Булгаков решил стать истинным британским романистом. Он уже занес перо, чтобы описать явление Князя Тьмы в центре Лондона в сопровождении огромного черного кота с примусом... Но внезапно вспомнил, что в Англии говорящий кот — это не повод для коллективного помешательства, а всего лишь очередной персонаж Льюиса Кэрролла.

Прекрасный символист

Однажды Блок решил стать венецианским гондольером. Он уже накинул на плечи черный плащ, приготовился томно запеть о прекрасной даме и скользнуть в густой сумрак ночного канала... Но внезапно вспомнил, что в Венеции вместо «ночи, ледяной ряби канала, аптеки и фонаря» на каждом шагу попадаются лишь лавки с карнавальными масками и шумные группы туристов.

Романтический реалист

Однажды Пастернак решил стать суровым шведским лесничим. Он уже приготовился «во всем дойти до самой сути» и запечатлеть в блокноте вечность, занесенную снегом по самые окна... Но внезапно вспомнил, что в Швеции доходить до сути — это не стихи писать, а профессионально проверять клейма на бревнах и заполнять скучные отчеты о вырубке.

Конквистадор в сахаре

Однажды Гумилев решил стать суровым норвежским капитаном китобойного траулера. Он уже приготовился прокричать, что его душа — «бродяга и поэт», ищущий приключений на краю земли... Но внезапно вспомнил, что в Северном море встреча с огромным китом — это не повод для баллады, а строгая квота на их вылов.

Запутавшийся эксперт

Однажды Островский решил стать главным продюсером реалити-шоу о семейных ценностях и экспертом по токсичным отношениям. Но внезапно вспомнил, что в современных реалиях «Бесприданница» — это не драма о разбитом сердце, а повод для вмешательства финансового омбудсмена.

Резидент в Москва-Сити

Однажды Грибоедов решил стать топовым политическим аналитиком. Он уже поправил дорогое кашне, протёр стёкла очков и приготовился выдать в эфир хлёсткий инсайд о состоянии столичных элит: «А судьи кто?» Но внезапно вспомнил, что в мире современных медиа-холдингов вопрос «А судьи кто?» — это повод для блокировки ресурса по решению того самого ведомства, чьи фамилии ты так опрометчиво хотел помянуть.

Коуч по личному бренду

Однажды Фонвизин решил открыть агентство по репутационному менеджменту для светских львиц. Он уже расставил в офисе антикварные кресла, подготовил презентацию о вреде невежества и приготовился встречать клиенток фразой: «Вот злонравия достойные плоды!» Но внезапно вспомнил, что в эпоху социальных сетей «злонравия достойные плоды» — это не моральный урок для потомства, а виральный охват и миллионы просмотров на скандальном рилс.

Суровый реалист

Однажды Пушкин решил стать суровым таксистом в Нью-Йорке. Он уже накинул кожаную куртку, включил радио погромче и приготовился дерзко прокричать в окно какому-нибудь лихачу: «Ямщик, не гони лошадей!» Но внезапно вспомнил, что в Нижнем Манхэттене «не гони лошадей» — это не элегическая просьба о замедлении темпа жизни, а суровая реальность восьмибалльной пробки.

Одинокий блогер

Однажды Лермонтов решил стать топовым тревел-блогером на Бали. Он уже выставил идеальный свет и приготовился выложить сторис с подписью: «И скучно, и грустно, и некому руку подать в минуту душевной невзгоды...» Но внезапно вспомнил, что на лакшери-вилле в Убуде «некому руку подать» — это не экзистенциальное одиночество лишнего человека, а критический сбой Wi-Fi-роутера.

Нерешительный спонсор

Однажды Гоголь решил стать венчурным инвестором в Пало-Альто. Он уже зачесал волосы на прямой пробор, прищурился с загадочной улыбкой и приготовился скупить по дешевке пакеты акций обанкротившихся стартапов. Но внезапно вспомнил, что в мире высоких технологий «мертвые души» — это не юридическая лазейка для получения льгот у государства, а боты в соцсетях и неактивные аккаунты.

Стартапер на удаленке

Однажды Гончаров решил стать ведущим разработчиком в крупной IT-компании с неограниченным отпуском. Он уже поудобнее устроился на ортопедическом диване и приготовился войти в глубокое состояние потока, прошептав: «Жизнь — это не борьба, а тихая пристань...» Но внезапно вспомнил, что в мире современного девелопмента «тихая пристань» — это не Обломовка с её вечным послеобеденным сном, а отсутствие обновлений в репозитории на GitHub в течение двух часов.

Уполномоченный по правам цифровых кочевников

Однажды Короленко решил возглавить международный комитет по защите прав удаленных сотрудников. Он уже взял перо и приготовился написать манифест, от которого у мировых корпораций дрогнут серверы: «Человек создан для счастья, как птица для полета!» Но внезапно вспомнил, что в мире систем мониторинга рабочего времени «счастье как полет» — это недопустимое отклонение от трекера активности, которое алгоритм распознает как «нецелевое использование рабочего пространства».

Директор по закупкам

Однажды Крылов решил внедрить систему единого окна для оптимизации грузоперевозок. Он уже подготовил контракт, собрал всех акционеров и приготовился произнести историческое: «Когда в товарищах согласья нет, на лад их дело не пойдет...» Но внезапно вспомнил, что в эпоху дробления бизнеса и офшорных схем отсутствие «согласья» — это идеальный способ минимизации налогов и вывода активов в разные юрисдикции.

Эксперт по этикету

Однажды Аверченко решил возглавить крупнейший медиахолдинг юмористического контента и возродить «Сатирикон» в формате бесконечной ленты новостей. Он уже поправил бабочку, налил себе бокал ледяного шампанского и приготовился хлестать человеческие пороки изящным словом, иронично замечая: «Обыватель — это звучит гордо, но выглядит смешно...» Но внезапно вспомнил, что в мире современных алгоритмов и «новой этики» твой искрометный юмор — это не социальное лекарство, а потенциальный повод для пожизненного бана за микроагрессию.

Глава отдела международных связей

Однажды Евтушенко решил занять пост вице-президента по глобальным коммуникациям в крупной корпорации. Он уже подготовил паспорт, весь испещренный визами, и приготовился произнести на совете директоров речь о мостах между культурами, эффектно закинув ногу на ногу: «Я разный — я натруженный и праздный...» Но внезапно вспомнил, что в эпоху корпоративного комплаенса быть «разным» — это прямой путь к диагнозу «нестабильный сотрудник» и провалу теста на лояльность.

Аналитик геополитических трендов

Однажды Задорнов решил стать ведущим экспертом в Институте стратегических исследований. Он уже надел элегантный костюм, расправил плечи, хитро прищурился в камеру и приготовился выдать свой главный аналитический вердикт о западных партнерах: «Ну тупы-ы-ые!» Но внезапно вспомнил, что в мире современного дипломатического протокола и высокотехнологичного шпионажа «ну тупые» — это не экспертное заключение, а недостаточное обоснование для выделения государственного гранта на контрразведку.

Тестировщик систем экстремального вождения

Однажды Высоцкий решил стать лицом рекламной кампании нового беспилотного внедорожника. Он уже надел кожаную куртку, прыгнул в кабину и приготовился проверить машину на прочность в условиях вечной мерзлоты, сурово глядя в камеру: «Вдоль обрыва, по самому краю...» Но внезапно вспомнил, что в эпоху тотальной цифровой безопасности и ассистентов вождения «по самому краю» — это критическая ошибка программного обеспечения, приводящая к немедленной блокировке двигателя.

Мультфильм по стихотворению Даниила Хармса «Опасная прогулка» (2002) Режиссер Алена Оятьева

«Это просто Хармс какой-то» говорят, когда хотят подчеркнуть анекдотичность или абсурдность ситуации. Его юмор соблазнителен и заразителен – начитавшись Хармса, многих тянет подражать ему, и по свету ходит немало «хармсоподобных» анекдотов и историй. А вот жизнь писателя не была такой забавной, как его сочинения. Эксцентрик и мистик, Хармс оказался лишним человеком для советского строя. И он давил Хармса – медленно, но верно, пока не раздавил в своих тисках окончательно.

Выдающийся отец

Хармс предлагал читателю несколько версий своего появления на свет – одна другой фантастичнее. Например, он уверял, что родился раньше срока и четыре месяца «сидел внутри инкубатора на вате». В другом месте наш герой сообщал: «Я родился в камыше. Как мышь. Моя мать меня родила и положила в воду. И я поплыл. Какая-то рыба, с четырьмя усами на носу, кружилась около меня. Я заплакал. И рыба заплакала».

Едва ли родителям Хармса понравились бы эти фантазии, особенно отцу, который то ли в шутку, то ли всерьез называл сына «чокнутым поэтом». Сам он, Иван Ювачев, был человеком строгим, но таким же неординарным, как и его отпрыск.

Сын полотера императорского Аничкова дворца, он с отличием окончил Техническое училище Морского ведомства и стал офицером Черноморского флота. Там увлекся народовольческими идеями и за подготовку покушения на царя был приговорен к смертной казни, замененной 15 годами каторги. В тюремной камере Шлиссельбургской крепости с Ювачевым произошел духовный переворот: вчерашний террорист стал глубоко верующим христианином, сторонником ненасилия.

Отбывая срок на Сахалине, он заведовал местной метеорологической станцией, писал очерки о природе этого тогда еще практически не исследованного острова. Когда на Сахалин приехал Антон Чехов, он познакомился с Ювачевым и охарактеризовал его в книге о своем путешествии как «бывшего мичмана, человека замечательно трудолюбивого и доброго». Также отец Хармса стал прототипом героя чеховского «Рассказа неизвестного человека».

Выйдя на волю, Иван Ювачев совершил кругосветное путешествие и вернулся в Петербург, где не только был восстановлен в гражданских правах, но и получил ответственную должность инспектора Управления сберегательными кассами. Публиковал записки о жизни на Сахалине, паломничестве в Палестину, научные труды. За последние был избран членом-корреспондентом Главной физической обсерватории Академии наук.

Помимо Чехова отец Хармса был знаком с Львом Толстым, Максимилианом Волошиным и другими знаменитыми литераторами. Волошин писал о нем: «Он какой-то совсем удивительный человек – примиренный, ровный – в типе Достоевского и религиозный. Статьи его очень стоит прочесть».

Мать Хармса была под стать супругу. Спокойной обеспеченной жизни в саратовском поместье дворянка Надежда Колюбакина предпочла работу с обездоленными. Она заведовала «Убежищем принцессы Ольденбургской», благотворительной организацией, дававшей кров и работу женщинам, освободившимся из петербургских тюрем.

Ювачевы жили в квартире, принадлежавшей «Убежищу». У них родилось четверо детей, двое из которых умерли рано. Даниил, названный отцом в честь любимого библейского пророка, оказался старшим из выживших. Его сестра Елизавета скончалась в 1992 году, то есть успела застать начавшийся в годы перестройки бум интереса к творчеству брата.

Игра на валторне

До конца жизни Хармс трепетал перед отцом и разговаривал с ним исключительно стоя. Переживал, что тот не ценит его творчество. От родителя он перенял неформальную, искреннюю религиозность. Дневники Хармса полны обращений к Богу, молитв и духовных рассуждений.

С детства Хармс любил изобретать. «Все время строит какие-то машины, водопроводы, фантазия у него так разыгрывается, что он без конца рассказывает, какая для чего у него машина состроена», – писала Надежда мужу. Это увлечение сохранилось и во взрослом возрасте, но приобрело абсурдистский характер: писатель мастерил хитроумные устройства, не имевшие никакого практического смысла.

Даниил учился в Петришуле, старейшей школе Петербурга. Аккуратность и любовь к знаниям в сочетании с экстравагантностью, желание изящно хулиганить и театрализовать будничную жизнь – эти характерные черты Хармса проявлялись уже тогда. Он мог посредине урока заиграть на тайком принесенной в класс валторне. А знавшая его в те годы ученая-топограф Эмма Мельникова вспоминала: «Он хороший математик был, очень развитой человек. Я после него не встречала никого такого. Во всех отношениях развитой».

Революцию семья Ювачевых пережила довольно сносно: народовольческое прошлое Ивана Петровича перевесило дворянское происхождение Надежды Ивановны, и большевики их не тронули. Ювачев-старший стал членом Общества политкаторжан, получил должность инспектора Наркомата финансов, а немного позже – главного бухгалтера на строительстве Волховской ГЭС. Мать Хармса устроилась кастеляншей при больнице в Царском Селе (которое новая власть переименовала в Детское). 14-летний Даниил тоже состоял при больнице подручным мастера.

Параллельно Даня Ювачев учился в трудовой школе, которой руководила его любимая тетя Наталья. Именно ей как другу и учителю словесности Даниил показывал свои первые литературные опыты. Ее оценки были скептическими. В дневнике юный поэт писал: «И пусть Наташа будет повежливей к моим стихам».

Молодой пижон

Многие известные авангардисты начинали с подражания классикам, а Хармс начал прямо с авангарда. Сама эпоха располагала к этому. Еще накануне революции Маяковский, Хлебников и прочие футуристы призывали сбросить Пушкина с парохода современности, а уж в первые годы после нее приверженность классике выглядела анахронизмом, в лучшем случае эстетской фрондой. Перевернутая с ног на голову российско-советская действительность вынуждала литераторов искать новые формы, новый язык.

Даниилу очень нравились языковые эксперименты Хлебникова, которые тогда называли заумью. Его вообще всегда интересовало все странное, вывихнутое, тяготеющее к абсурду, будь то книга или подслушанный на улице разговор. Первые стихотворные опыты нашего героя выглядели примерно так: «Ты посмотришь в тишину,/ Улыбнешься на луну,/ Углынешься на углу,/ Покосишься на стену...»

Даниил старался оригинальничать и в жизни. «Был с самого начала не похож на других», – вспоминала художница Мария Руденская, его одноклассница. Хармс тщательно продумывал свой образ: щеголял в коричневом костюме с жилетом, из кармана которого свешивалась цепочка, на конце которой вместо часов висел акулий зуб. На ногах гольфы и огромные ботинки, во рту трубка. Образцом для юного поэта были Шерлок Холмс и английские денди.

«Всегда аккуратно и чисто одет был, причесан. Очень вежлив, хорошо воспитан. С девушками разговаривал на вы», – говорила Эмма Мельникова.

Портрет Хармса, написанный Татьяной Дручининой

Хармс всю жизнь тщательно следил за своим имиджем. В первые месяцы Великой Отечественной войны это вышло ему боком – люди на улицах несколько раз принимали его за иностранного шпиона.

В годы трудовой школы он придумал себе псевдоним Хармс. У писателя были и другие вымышленные имена: Чармс, Шардам, Иван Топорышкин, Карл Иванович Шустерлинг, но Хармс стало главным. В нем слышалось и французское charm (очарование), и английское harm (вред, увечье). Эта двойственность характерна для хармсовского творчества – тонкого и жесткого, веселого и страшного.

От заумников к чинарям

После школы Хармс пробовал учиться в электротехникуме, но не прижился там, поскольку его куда больше интересовали поэтические вечера. Он выступал на них как декламатор, читая любимые произведения Маяковского, Северянина, Гумилева, Есенина. Ему нравилось быть на публике, «делать шоу».

В 19 лет он познакомился с поэтом Александром Туфановым, который вслед за Велимиром Хлебниковым занимался созданием нового поэтического языка и основал «Орден заумников». Вступив в этот «орден», Хармс встретил на его собраниях поэта Александра Введенского, с которым подружился на всю жизнь.

Пять лет спустя чекисты углядят в невинных литературных опытах Туфанова антисоветский заговор и отправят его в лагеря, а Хармса и других заумников в ссылку. Но это будет потом, а пока будущее казалось многообещающим: осенью 1925-го Хармса приняли во Всероссийский союз поэтов – для этого тогда было достаточно представить на рассмотрение рукописи.

От заумников Хармс вскоре переметнулся к чинарям – так называла себя компания, в которую его привел Введенский. В нее входили философы Леонид Липавский и Яков Друскин, поэт Николай Олейников. Слово «чинарь» придумал Введенский. «Произведено оно, я думаю, от слова "чин"; имеется в виду, конечно, не официальный чин, а духовный ранг», – писал Друскин. Введенский подписывал стихи: «Чинарь авторитет бессмыслицы». Хармс называл себя «чинарем-взиральником».

Содружество чинарей было самым крепким и глубоким из всех союзов, к которым в разное время принадлежал Хармс. Это была не только «творческая лаборатория», интеллектуальная среда, но и круг верных друзей. После смерти Хармса в блокадном Ленинграде Друскин спас архив писателя из покинутой им квартиры, проделав долгий путь через весь обледенелый город, – настоящий подвиг для человека, еле передвигавшего ноги от голода.

«Останавливайте прогресс»

Два стихотворения в альманахах Союза поэтов за 1926–1927 годы – вот всё, что удалось издать Хармсу при жизни, если не считать произведений для детей. Эпоха авангарда в советском искусстве подходила к концу, и в наступавшей эре соцреализма веселое юродство чинарей вызывало раздражение, особенно у коллег по цеху.

«Как-то бабушка махнула/ и тотчас же паровоз/ детям подал и сказал:/ пейте кашу и сундук», – декламировал Хармс на поэтических выступлениях, а из зала неслись свист и ругань. Не вытерпев, поэт однажды воскликнул: «Я в конюшнях и публичных домах не читаю!» А дело было на Высших курсах искусствоведения, и на Хармса тут же настрочили донос, что он-де называет советское образовательное учреждение публичным домом. Это был первый из множества доносов на нашего героя.

В конце 1927-го чинари получили официальное пристанище в Доме печати на Фонтанке и объявили о создании ОБЭРИУ – Объединения реального искусства. Так возникло еще одно слово, обозначающее круг Хармса, Введенского, а также примкнувших к ним Николая Заболоцкого, Игоря Бахтерева, Константина Вагинова, Николая Олейникова и других литераторов: обэриуты.

Планы у обэриутов были грандиозные: заниматься не только литературой, но и кино с театром. К делу хотели подключить даже маститого Казимира Малевича, который симпатизировал этой веселой компании и подарил Хармсу свою книгу «Бог не скинут» с примечательным посвящением: «Идите и останавливайте прогресс».

Но с Малевичем не сложилось – его арестовали после возвращения из заграничной поездки, да и в целом время не благоволило обэриутам. Их первый большой театрально-поэтический вечер «Три левых часа», включавший спектакль по пьесе Хармса «Елизавета Бам», собрал аншлаг, а зрители, увлеченные бурными дискуссиями, не расходились до утра. Но идеологам от искусства такой ажиотаж не понравился, и после нескольких разгромных статей в газетах ОБЭРИУ лишили возможности устраивать такие собрания, а благоволившего им директора Дома печати Баскакова арестовали и сослали в Сибирь.

Лучшее – детям

Спасением для обэриутов стала детская литература. Многие серьезные поэты того времени – Пастернак, Мандельштам – подрабатывали в этом жанре, а уж Хармсу, Введенскому и компании с их любовью к игре, с легкостью и ритмичностью их стиха сам Бог велел попробовать сочинять для малышей.

При этом Хармс утверждал, что детей терпеть не может, впрочем, возможно, это был лишь эпатаж. Ему приходилось не только писать, но и выступать перед детской аудиторией, и он всегда производил там фурор, а однажды после выступления детвора так не хотела расставаться с Хармсом, что отправилась провожать его на вокзал, и, по словам очевидцев, это зрелище напоминало легенду о Гамельнском крысолове.

Некоторые исследователи считают, что именно в прохладном отношении Хармса к «цветам жизни» и кроется успех его произведений для детей. Он был свободен от заискивания перед маленькими, от желания угодить им, подстроиться под их потребности, возможно, потому, что отчасти сам был большим ребенком. Дети такое чувствуют.

Хармса очень ценил Самуил Маршак, руководивший в те годы детским отделом Госиздата. Другим человеком, убедившим Хармса попробовать себя в качестве детского автора, был его близкий друг Борис Житков, сам много писавший для детей.

Дебют «детского Хармса» состоялся вскоре после нашумевших «Трех левых часов»: в феврале 1928 года в журнале «Ёж» вышли его стихотворение «Иван Иваныч Самовар» и рассказ «Озорная пробка».

«Был наиболее счастлив в тюрьме»

Конец 1920-х был довольно благополучным временем для нашего героя. Благодаря Маршаку и журналам «Ёж» и «Чиж» Хармс мог более-менее регулярно зарабатывать литературным трудом. Весной 1928 года он наконец женился на своей давней возлюбленной Эстер Русаковой.

Но счастье длилось недолго: в советской стране начался период «закручивания гаек» и борьбы с инакомыслием. Обэриуты были легкой мишенью.

В декабре 1931-го Хармса арестовало ОГПУ наряду с Туфановым, Введенским, Калашниковым и другими литераторами. Им вменяли антисоветскую агитацию, которую они вели якобы зашифрованным образом через свое авангардное творчество. Туфанов получил наибольший срок – пять лет лагерей. Хармсу присудили три, но благодаря хлопотам отца, бывшего политкаторжанина, лагерь заменили на ссылку, и писатель отправился в Курск, где уже жил высланный Введенский. Но пробыл там менее полугода, без работы и денег, получив в итоге разрешение вернуться в Ленинград.

Спустя несколько лет Хармс будет с неожиданной благодарностью вспоминать месяцы, проведенные в тюрьме. Правда, причина этого кроется не в том, что условия там оказались комфортными. «Я был наиболее счастлив, когда у меня отняли перо и бумагу и запретили что-либо делать. У меня не было тревоги, что я не делаю чего-то по своей вине. Совесть была спокойна», – писал Хармс в дневнике, тем самым показывая, что большую часть жизни его, видимо, изводили мысли о том, что он не делает чего-то важного, свойственные творческим и совестливым людям.

Писатель добавлял: «Но если бы меня спросили, не хочу ли я опять туда или в положение, подобное тюрьме, я сказал бы: нет, не хочу».

Разговор с фонарным столбом

Все 1930-е Хармс писал «в стол», причем стихов становилось меньше, а прозы больше. Его и в относительно вольные 1920-е не хотели печатать, а теперь и мечтать о публикации уже не стоило.

Вместо шумных творческих вечеров стихи и прозу читали в узком кругу друзей-чинарей. Из сочинений Хармса исчезала веселая беспечность, они все больше окрашивались в мрачные тона.

Летом 1934 года Хармс женился во второй раз – на Марине Малич. Щеголь и острослов, он весьма интересовался женским полом, и его жизнь в этом плане была крайне насыщенной. Искренне любя своих жен (отношения с Эстер он не раз безуспешно пытался восстановить), Хармс регулярно «отвлекался» на других дам. Среди его любовниц были художницы Алиса Порет и Рене О'Коннель-Михайловская, которую он называл фрау Рене. Тем не менее Хармс порой ворчал на своего друга Александра Введенского, чье донжуанство, казалось, выходило далеко за любые мыслимые пределы.

Даниил Хармс и Алиса Порет, 1930-е

Тяга к экстравагантному поведению не оставляла Хармса и во взрослом возрасте. Он любил эпатировать окружающих, во время прогулки внезапно вскарабкавшись на дерево или вступив в обстоятельную беседу с фонарным столбом. Это был его личный театр абсурда.

Время исчезающих людей

Внутренняя жизнь Хармса могла удивить не меньше. В круг его интересов входили православная аскетика, каббала, буддизм, йога, карты таро, алхимия и даже черная магия.

Это были не отвлеченные изыскания. Хармс твердо верил, что миром управляют не только физические, но и духовные законы. Малич вспоминала, как в начале войны муж помог ей избежать отправки на рытье окопов, понимая, что такая работа ей не под силу. Несколько дней он подолгу молился на могиле отца и в конце концов получил из иного мира фразу «красный платок». На первый взгляд, она не имела смысла, но, повторяя ее, Малич непостижимым образом получила освобождение от трудовой повинности: словно повинуясь какой-то невидимой силе, работники сборного пункта выдали ей нужную справку, при этом оставаясь глухими к плачу и мольбам множества других женщин.

Хармсу тоже до поры удавалось избегать больших неприятностей, хотя легкой его жизнь в конце 1930-х не назовешь. После того как перестали печатать его детские вещи, писателю с женой приходилось голодать. Его дневники того времени полны отчаяния: «И теперь уже больше никаких надежд. Я говорю Марине, что получу завтра 100 рублей, но это враки. Я никаких денег ниоткуда не получу». «Я гибну материально и гибну как творец. У меня совершенно нет светлых перспектив». «Вчера папа сказал мне, что пока я буду Хармс, меня будут преследовать нужды».

Хармс на балконе Дома книги (середина 1930-х)

И все же писатель пытается не падать духом: «Спасибо Тебе, Боже, что по сие время кормил нас. А уж дальше да будет Воля Твоя».

Именно в это время Хармс работает над самыми известными своими произведениями: циклом «Случаи» («Математик и Андрей Семенович», «Неудачный спектакль», «Пакин и Ракукин») и жуткой повестью «Старуха».

А публиковать Хармса перестали после того, как в мартовском номере 1937-го в журнале «Чиж» появилось его стихотворение «Из дома вышел человек»: «И вот однажды на заре/ Вошел он в темный лес./ И с той поры,/ И с той поры,/ И с той поры исчез».

В год, когда слишком много советских граждан выходили из дома и бесследно исчезали, этот вроде бы невинный детский стишок звучал зловещим намеком. Летом 1937-го обэриут Николай Олейников, единственный коммунист в этой компании, вышел из дома в сопровождении сотрудников ОГПУ и уже не вернулся, поскольку вскоре был расстрелян. В следующем году пришли за Заболоцким. Хармса же тогда не тронули, оставив ему четыре года жизни, пусть и в голоде, но зато на свободе.

Иллюзия обмана

«Не было бы счастья, да несчастье помогло»: положение Хармса немного улучшилось после того, как осенью 1939-го он получил диагноз «шизофрения».

Когда началась Вторая мировая, писатель понял, что рано или поздно она дойдет и до СССР. Воевать для него, ипохондрика и невротика, было равносильно смертному приговору, и Хармс решил получить белый билет. Досконально изучив психиатрическую литературу и имея многолетний опыт чудачеств и эксцентрики, он убедительно симулировал душевную болезнь. Ему не только выдали белый билет, но и назначили денежное пособие от Литфонда. Некоторое время спустя сняли и запрет на публикацию его детских произведений.

Однако временное улучшение жизненных условий не вело к счастливому концу. В августе 1941-го Хармса арестовали по подозрению в распространении «пораженческих настроений»: кто-то донес, что писатель, пребывая в свойственном ему унынии, говорил, что первая же немецкая бомба попадет в его дом, и тому подобное.

Поскольку у Хармса был психиатрический диагноз, его поместили в соответствующее отделение тюремной больницы «Крестов». Это произошло в декабре, а 2 февраля 1942 года писатель скончался, то ли от голода, то ли от лечения. На последней тюремной фотографии он крайне изможден.

В 1960 году Хармса посмертно реабилитировали. Изредка переиздавались его детские книги, но по большому счету до перестройки он оставался полуподпольным автором, чьи произведения ходили в самиздате или выпускались за границей.

Но и этого могло бы не быть, если бы не Друскин, спасший архив писателя.

В перестройку, в конце 1980-х, началась большая мода на Хармса. Страна открывала для себя причудливый мир его фантазии, его непревзойденный юмор, по Хармсу ставили спектакли, снимали фильмы и мультфильмы.

Хармс проник даже в повседневную жизнь: в компаниях пересказывали друг другу «Лев Толстой очень любил детей...» и другие миниатюры, не зная, что их автор не Хармс, а авангардный художник Владимир Пятницкий, ради развлечения сочинявший в 1960-х анекдоты «под Хармса».

В дневнике писателя есть такая запись: «Цель всякой человеческой жизни одна: бессмертие. Есть одна прямая линия, на которой лежит всё земное. И только то, что не лежит на этой линии, может свидетельствовать о бессмертии. И потому человек ищет отклонение от этой земной линии и называет его прекрасным и гениальным». Всё творчество Хармса было попыткой отклониться от той самой земной линии.

источник https://profile.ru/culture/otklonenie-ot-linii-120-let-so-dn...