«Если командир не знает, чем занят его подчиненный, значит, подчиненный занят тем, за что командира завтра снимут с должности». (Г.А. Радзевский, вице-адмирал)

В Веб-архиве тырнета, нашел-таки потерянную часть главы, которую опубликовал на своем (ныне покойном) сайте в далеком 2002-м году.

...Описывать весь распорядок дня в "учебке" — тоска зеленая, отлитая в железобетон. Далее следовал обед. После обеда — время на личные нужды, и ни в коем случае нельзя было выходить из помещения роты без особого на то разрешения, словно за порогом начинался открытый космос или минное поле. После отправления личных нужд, опять тоскливое сидение в аудитории. Далее следовали занятия, ужин и опять бессмысленная, изматывающая муштра. Просмотр программы "Время". Пожалуй, на этом политическом таинстве стоит остановиться подробнее.

— Роте построиться на среднем проходе с "баночками" для просмотра программы "Время"!

Над входом в спальное помещение роты, как всевидящее око политбюро, висела полка с телевизором, вот перед этой полкой, водрузив свои пятые точки на деревянные флотские табуретки, рядами как в партере абсурдистского кинотеатра мы и сидели.

— Рота! Много шепота и лишних движений! Бойцы должны сидеть стройными рядами - затылок в затылок, и плевать что кому-то из вас не видно - шеями не вертеть, ясно??? Рота встать! Сесть! Встать! Сесть! Рота встать! Сесть! Встать! Сесть! Рота встать! Сесть! Встать! Сесть! Рота встать! Сесть! Встать! Сесть! Рота встать! Сесть! Встать! Сесть! Отставить! Слишком громко садитесь...

И так до наведения полной, звенящей в ушах абсолютной тишины и бездвижности. В результате всех этих кинетических экзекуций "Рота встать! Сесть! Встать! Сесть!", "бойцы" сидели с безупречно прямыми спинами и руками, намертво приклеенными к коленям, аки египетские сфинксы, глаза были устремлены в одну точку в районе где-то возле телевизора, гипнотизируя диктора.

После этого идеологического просмотра была "вечерняя поверка", построение на среднем проходе и перекличка — ритуал, виртуозно сочетавший элементы античной трагедии и дешевой клоунады из цирка-шапито. Строй из более 230 человек приходилось проверять по несколько раз. Нет, никто не пропадал и не убегал, но некоторые фамилии в списке, располагавшиеся по алфавиту от "А" до "Я", встречались смешные, но более смешным было то, как именно отвечали "Я!" носители этих фамилий.

— Трегубов!

— Я! — это "Я!" было тонюсеньким, похожим на мышиный писк испуганного грызуна.

— Тризна!

— Я! — звучало уже мощное утробное профундо, от которого дребезжали плафоны, и весь строй хватался за животы.

Старшина, читавший список, мстительно ухмылялся, и далее следовало до боли знакомое, отбрасывающее нас на исходную позицию:

— Разойдись!!! Что за смех в строю? Роте построиться на среднем проходе! Ровнясь! Смирно! Абдильдинов!

— Я!

— Абдукадыров!

— Я!

И. Т. Д. Иногда читали по 4-5 раз, ноги начинали гудеть, и только начнут приближаться последние, заветные фамилии в списке:

— Яковлев!

— Я!

— Янаулы!

В ответ из строя жизнерадостно звучало:

— Й-о!

— Янаулы! Вынь "х.." изо рта! Что это за "ё", ё-моё? Рота! Вечерняя поверка будет совершаться до тех пор, пока сын степей Янаулы не научится говорить великое русское "Я"!

— Ровнясь! Смирно! Абдильдинов!

— Я!

— Абдукадыров!..

И так далее... Шарманка заводилась с начала.

Если после долгожданной команды "отбой" кто-то из "бойцов" неосторожно ринется в гальюн, начинались ночные полеты:

— Рота подъем! Построиться на среднем проходе! Ровнясь! Смирно! Вольно, разойдись! Роте приготовиться к "отбою"! Роте полны-ы-й отбой!

Мы летали вверх-вниз, как поршни в перегретом дизеле, но еще не так много. После 4-го "отбой - подъема", и дежурный по роте, и шептавшиеся, все уставали, и на этом экзекуция заканчивалась, но иногда мы просыпались от грохота "полетов" 11-й роты, которая находилась этажом выше, тем уж доставалось по полной программе.

Единственным (и весьма фатальным) неудобством команды "отбой - подъем" было то, что рота была катастрофически перенаселена. Нас было ровно в три раза больше, чем могло вместить по санитарным нормам спальное помещение, посему расстояние между коечками было сокращенно до минимального, так что между койками можно было пройти только боком, втянув живот к позвоночнику. А по команде "подъем" в этот узкий проход с грацией испуганного сайгака соскакивал "боец" с нижней коечки, а на голову ему, подобно карающему метеориту, устремлялся "боец" с верхней.

Конечно, не каждый день был таким монолитным. Четверг был ознаменован как рыбный день, Пятница — банный, Суббота — день большой приборки, воскресенье — выходной (ну почти выходной, с флотской спецификой).

В пятницу нас выводили в ту самую гарнизонную баню — местный филиал чистилища, которую мы однажды посещали. Все та же вонючая, отдающая хлоркой вода, и серые от вековой слизи лавки. Мы раздевались, сдавали портянки, тельняшки и трусы в общую кучу, а после приема водных процедур получали все это свежее из прачечной, при этом личного ничего не было — кто будет разбираться в этой мыльной суете, где моя, и где твоя тельняшка? Флот уравнивал всех.

За неделю до принятия присяги, когда унылая банная пятница уже грозила окончательно растворить нас в своих серых хлорных объятиях, случилось явление Мешиаха народу. Из благословенного отпускного небытия материализовался ОН — старшина роты, старший мичман Гордеев. Само звучание его раскатистой фамилии напоминало рык проснувшегося корабельного дизеля и идеально подходило к его монументальному, отлитому из плоти и устава образу.

Это был мужчина в самом соку, этакий флотский Карлсон-переросток (правда, значительно повыше и без пропеллера), за спиной которого гудела безграничная, дарованная государством власть. На его крупной голове, как корона, гордо покоился шедевр флотского пижонства — радикально переделанная под головной убор группенфюрера СС фуражка. Этот монумент из сукна и картона своими раскидистыми масштабами поразительно напоминал взлетную полосу авианесущего крейсера «Адмирал Кузнецов». Искусственно вздыбленная тулья непропорционально возвышалась раза в два выше его собственной кирпичеподобной морды лица. А на самой этой морде навечно застыло выражение брезгливой оскомины — словно старшина непрерывно жевал лимон, с невыразимым отвращением созерцая наше жалкое салажатское существование.

Природа щедро одарила старшего мичмана лужеными связками. Знаете, есть на противолодочных кораблях такие специальные устройства — для глушения вражеских водолазов-диверсантов? Так вот, голос Гордеева работал точно в этом убойном акустическом диапазоне. От его проникающего в подкорку баса, способного отслаивать старую краску с переборок, хотелось немедленно пойти и повеситься в сушилке на собственной портянке. Добавьте к этому чисто «сундуковский» (как ласково зовут на флоте мичманов), прямолинейный, как ломик, и беспощадный юмор, — и вы поймете, почему он нас мгновенно, с первых же секунд «уважать себя заставил».,

Свой триумфальный выход Гордеев подгадал гениально — он обрушился на нас ровно в тот момент, когда рота вяло переминалась перед самым построением для перехода в баню. Он шагнул на центральный проход, набрал в могучую грудь кубометр воздуха, и стены казармы жалобно содрогнулись, предчувствуя неминуемый акустический апокалипсис.

— Рэта-а-а!! П-с-стр-р-р-а-а-аитса-а-а на среднем прэхэде!

Мы уже умели это делать быстро, рефлексы были вбиты намертво...

— Ротэ-э-аэа!!! Рь-рь-рь-я-ась!

Бойцы интуитивно смекнули, что нужно подравняться, и выполнили приказ, задвигав подбородками.

— Сы-р-р-рн-а-а! — тоже уразумели и замерли, встав по стойке "смирно". И тут прозвучал финальный аккорд:

— Эльнэ-э-э! Зди-и-ись!!!

Вот этого лингвистического ребуса мы не сразу поняли: что за загадочная "эльнэ" и кто такой "здись". Но через 5 напряженных секунд одновременно до всех сразу же дошло, что это было всего лишь скомканное мичманскими связками "вольно - разойдись", но было поздно. Гордеев уже метал молнии и сладострастно стонал, рота снова летала между узкими проходами коек, так как по команде "разойдись" мы должны были пулей добежать до окон. Он был в бешенстве, а может быть, этот хаос доставил ему истинное удовольствие. Казалось, что этот истый "сундук", одиозный представитель своей могучей породы, черпал всю свою духовную энергию в этих командах "эльна" и "здись"... это было для него как "инь" и "янь", две первозданные стихии его сундуковского дзена.

Продолжение следует..

Я с права из Алма-Аты. Учебка в Харькове, потом в батальон в с. Барвенково. Благодатное время, сейчас с трудом представляю, что там твориться.

«Я, гражданин Союза Советских Социалистических Республик, вступая в ряды Вооруженных Сил, принимаю присягу и торжественно клянусь... ...Если же я нарушу эту мою торжественную присягу, то пусть меня постигнет суровая кара советского закона, всеобщая ненависть и презрение трудящихся». — Военная присяга СССР (страны, которой на момент клятвы оставалось жить меньше, чем до первого увольнения)

Давайте снова посмотрим на эту фотографию июня 1991 г.. Внимательно, как следователь на вещдок.

Это не просто кусок глянцевой бумаги, вымоченный в проявителе «Свема». Это алиби целого поколения.

На обороте снимка моей рукой написан не банальный «Привет, мама, вышли денег», а целый философский посыл. Я был блогером еще до интернета. Так что скептики, считающие, что эти строки пишет ЖПТ, могут успокоиться: своей стилистикой я пользуюсь с тех самых времен. Без патчей и апдейтов.

Рота наша тогда напоминала переполненный Ноев ковчег, где каждой твари было не по паре, а по паре сотен. Флот мучительно переходил на «два года», людей нагнали столько, что койки поставили даже в святая святых — в Ленинской комнате.

Ильич с гипсовым укором взирал на то, как уставшие матросы попёрдывают под своими одеялами на месте идеологических занятий и попирают носками яловых сапог светлое будущее.

С нами в росте служил матрос. Лицо его было — печатью рока, непокорность судьбе и легкое недоумение по недоперепитому.

Кулебаев — фигура эпическая. Он мечтал о глубине и тишине атомных отсеков, но погорел на примитивной коммерции и любви к животным (в жареном виде).

Случилось это во время ПХД (Парко-Хозяйственного Дня). Нас отправили на «халтуру» — помогать народному хозяйству на местный мясокомбинат.

Пока остальные, как честные советские матросы, таскали ящики, сей матрос проявил смекалку, достойную Остапа Бендера. Он понял: таскать ящики с ливером — это для плебеев. Настоящие корсары занимаются добычей.

Проявив ловкость рук, которой позавидовал бы карточный шулер, он умудрился спереть с конвейера изрядный кусок говядины. Свежайшей, еще теплой.

Но мясо — актив неликвидный. Его в карман не нальешь, и душу оно не греет. Поэтому он тут же, не отходя от проходной, провернул бартерную сделку века.

Мясо было конвертировано в твердую валюту 90-х — в Водку.

Выпито это было там же, «не отходя от кассы». Компанию ему составил наш легендарный узбек Уолихонов.

Напились они знатно. До состояния «море по колено, старшина по плечо».

Но алкоголь — вещество коварное, оно действует на людей избирательно.

Уолихонов, как истинный сын Востока, опьянел мирно, созерцательно, и превратился в улыбчивого Будду, слившегося с ландшафтом.

А в рыжем Кулебаеве проснулся скандинавский берсерк. Вернувшись в часть, он решил, что Устав внутренней службы оскорбляет его человеческое достоинство, и вступил в неравный рукопашный бой со Старшиной роты Йущенко.

Драка была яркой, как вспышка сверхновой, но короткой. Система, вооруженная опытом и трезвой злостью, победила.

Итог: Кулебаева, как особо опасный элемент, с треском выперли из элитной учебки подплава. Вместо уютной атомной субмарины он загремел на надводный флот — на тяжелый авианесущий крейсер «Киев». Тот самый, что стоял с вырезанным бортом, как вскрытая консервная банка.

Так наш герой стал «летчиком-залетчиком», не отрываясь от палубы.

А хитрый Уолихонов тихо отсиделся в углу, притворившись ветошью, и для него всё закончилось благополучно. Он остался в строю.

Кстати, об Уолихонове. Раз уж он выжил в «мясном бунте», нельзя не рассказать о его звездном часе.

Вечерняя поверка. Средний. Две сотни людей. Строй. Тишина.

Начинается перекличка.

Половина роты — питерские люмпен-интеллигенты, отвечают «Я» с достоинством. Остальные — Вавилонское столпотворение.

Но вся рота ждала Его.

В самом конце списка, почти у финиша, значилась фамилия Уолихонов.

Когда дежурный, набрав воздуха, выкрикивал: «Уолихонов!», происходило чудо.

Узбек, прочистив луженую глотку (закаленную водкой с мясокомбината), выдавал Звук.

— Й-Й-ЙО-О-О-О-У-У!!!

Это было не «Я». Это был нечеловеческий, горловой вопль, сложный акустический гибрид между альпийским йодлем, брачным криком ишака и ревом раненого сайгака.

Этот звук сшибал фуражки с голов офицеров. Рота ложилась от смеха. Старшины багровели. Перекличку начинали заново, но все знали: Уолихонов не изменится. Это был его личный вклад в развал дисциплины.

Июнь 91-го выдался жарким. Солнце палило немилосердно.

Нормальные военморовцы на Балтике и ЧФ в такую погоду ходят в белых хлопковых фланках. Но мы — Краснознаменный Северный Флот! Мы должны страдать красиво и единообразно и запастись теплом про запас на зиму.

Поэтому нас вырядили в шерстяные суконные темно-синие фланки.

Представьте: жара +30, а ты одет в плотную колючую шерсть, как овца перед стрижкой. Мы стояли на плацу с автоматами, мокрые, как мыши, пахнущие распаренным сукном, потом и юностью. Это был наш личный газенваген.

Присягу многие читали по листочкам. Ребята из дальних аулов (включая нашего солиста) по-русски читали с трудом. За них текст читал кто-то другой, а они просто кивали и держались за автомат, как за кетмень, надеясь, что это скоро закончится и «суровая кара советского закона» их минует.

Я же шпарил наизусть, глядя в глаза офицерам, с чувством человека, который подписывает контракт с дьяволом, но надеется на премиальные.

В то время развивалась драма под именем Политический Сюрреализм и «Дорогие Россияне».

Это был финальный аккорд абсурда того лета. Выборы 1991 года.

Именно тогда я впервые увидел Ельцина по телевизору как кандидата в президенты РФССР.

Он выплыл на экран, монументальный и слегка помятый историей, и произнес свою коронную фразу:

— Дорогие россияне... па-анимаешь...

И вот тут меня, простого матроса из Семипалатинска, словно током ударило. Покоробило до самой селезенки.

Я, со своей матросской интуицией, мгновенно почуял подвох. В этом ласковом словосочетании не было ничего хорошего. Это была лингвистическая диверсия.

Я вдруг отчетливо осознал: «советский народ» закончился. Начались «россияне».

А я? Я — не россиянин. Я — казахстанин.

И в ту секунду, стоя перед телевизором в Ленинской комнате, я понял простую и циничную истину: все, кто не попал в эту новую категорию «дорогих россиян», останутся на обочине истории. Нам вежливо намекнули, что банкет продолжается, но нас вычеркнули из списка приглашенных. Мои опасения, увы, сбылись: Империя делила имущество, и мы оказались в графе «Прочее».

Поэтому, когда нас загнали голосовать за президента РСФСР, я совершил свой акт гражданского неповиновения.

Я взял бюллетень, зашел в кабинку и написал поперек размашистым почерком:

«Не являюсь гражданином РСФСР. Гражданин Казахской ССР. Голосовать не имею права». И бросил в урну.

Это была моя личная декларация независимости в отдельно взятой кабинке.

Впрочем, время — самый честный судья.

Бог дал мне дожить до седин и увидеть, как перевернулась шахматная доска. Казахстан, который тогда казался «младшим братом», оставшимся без присмотра, не просто выжил. Он встал на ноги (не на все, конечно, но по крайней мере,на некоторые).

Глядя на нынешний театр абсурда, творящийся в мире, я вижу, что Казахстан стал настоящим оазисом остатков благоразумия.

Тогда же, в 91-м, я начал задумываться о самоидентификации.

В памяти еще были свежи рассказы о декабрьских событиях 1986 года в Алма-Ате (Желтоксан). В советское время нам подавали это как хулиганство. Сейчас — как подвиг. Отпечаток той, советской информации, на мне остался, я помню ту неоднозначность. И недавние события января 2022 года до боли напомнили мне те рассказы. История циклична, как вахта на корабле.

Вот с такими мыслями — о Ельцине, о ворованной говядине и о Родине, которая рассыпалась прямо под нашими шерстяными фланками, — мы и готовились к службе.

Из одной страны (СССР) мы уходили в море, присягая ей же, но уже держа в кармане фигу, а в голове — понимание, что охранять нам придется совсем другие рубежи.