Флотский поход в баню
Это было лето девяносто первого года. То самое, последнее, душное, липкое лето Империи, когда воздух был наэлектризован не то надвигающейся грозой, не то предчувствием грандиозного всесоюзного бардака. Но техническому экипажу, запертому в железной утробе завода «Звёздочка», было глубоко плевать на геополитику. Экипаж волновала гигиена.
Потому что именно в тот момент, когда солнце над Северодвинском решило устроить филиал Ташкента и начало плавить гудрон на крышах цехов вместе с мозгами политдело, гарнизонная помывочная — этот храм флотской чистоты — совершила акт суицида. Трубопровод, старый, как Цусимское сражение, крякнул, плюнул ржавчиной и испустил вонючий ржавый дух.
И тогда случилось невероятное. Технический экипаж повели в город. В народ. В гражданскую баню № ХЗ.
Это был не поход. Это был библейский Исход, переписанный пьяным мичманом в жанре трагифарса.
Впереди, развернутым строем, плыли тринадцать «годков». Тринадцать апостолов ленности и неуставных взаимоотношений. Это была элита, «белая кость», которой устав был не писан, а если и писан, то исключительно на туалетной бумаге. Их бескозырки чудом держались на самых макушках, удерживаемые лишь силой собственного гонора и лаком «Прелесть». Какого херринга они попёрлись в баню в бескозырках? Кто знает. Гюйсы развевались, как паруса «Летучего Голландца», а ремни висели где-то расплющенным бляхами в районе паха, всем своим видом демонстрируя презрение к гравитации и дисциплине. Они не шли — они несли себя, как хрустальные вазы, сканируя пространство на предмет доступных женщин и недоступного алкоголя.
А за ними, в арьергарде, словно пленные римлянами варвары, плелись двое.
Имантс — латыш, тонкий, как велосипедная спица, с глазами цвета балтийской тоски, в которых плескалась вся скорбь оккупированной интеллигенции. Он тащил авоську с мочалками, и вид имел мученический.
И Бакыт — киргыз, сбитый, крепкий, с лицом плоским и невозмутимым, как поверхность озера Иссык-Куль в штиль. Бакыт нес стратегический запас хозяйственного мыла «Банное», которым при желании можно было глушить рыбу или строить баррикады.
Как только процессия миновала КПП завода, реальность треснула.
Свобода ударила по ноздрям запахом пыли, тополиного пуха и духов «Дзинтарс».
— Свобода, Бакыт, — философски заметил Имантс, перекладывая авоську из руки в руку. — Понятие сугубо относительное. Вот мы идем. Вроде бы вольно. Но мы в форме, мы в строю, и мы — часть системы. Это как длинный поводок: собака бежит и думает, что она волк, пока цепь не натянется и ошейник не передавит кадык.
Бакыт посмотрел на него, щурясь от безжалостного северного солнца, и ответил с прагматизмом кочевника:
— Свобода, Имантс, это когда ты идешь, и тебе не хочется жрать. А сейчас я хочу чебурек. И бабу. Но сначала чебурек.
И тут навстречу им выплыло видение.
Выпускной. Июнь девяносто первого. Десятый класс.
Десять девчонок. Стайка райских птиц, случайно залетевших в этот город серых бушлатов и ржавого железа. На них были те самые, безумные мини-юбки эпохи перестройки — оружие массового поражения, запрещенное Женевской конвенцией. Белые фартуки сняты, банты развязаны, а ноги...
У них были ноги. Длинные, загорелые северным, жадным загаром ноги, которые казались бесконечными, как полярный день.
Строй «годков» сбился с шага. Тринадцать голов повернулись синхронно, как башни главного калибра на линкоре. В воздухе повисла тишина, плотная, как войлок в зимних сапогах. Девчонки прошли сквозь строй, обдав моряков запахом лака, помады и невыносимой, кричащей юности. Они смеялись. Они даже не смотрели на этих «зеленых человечков». Для них этот строй был просто декорацией, кустами у дороги. Они шли в свою взрослую жизнь, еще не зная, что страны, выдавшей им аттестаты, через два месяца не станет.
— Богини... — прошептал Имантс, провожая взглядом колышущиеся подолы. — Они как ангелы, Бакыт. Недосягаемые. Чистая эстетика системы "ЯБЫВДУЛ".
— У третьей слева икры хорошие, — деловито оценил Бакыт. — Как у молодой кобылицы. Сильные. Такая в юрту войдет — юрта сама сложится.
В бане №3 пахло сырым деревом, пивом и вениками. И вот здесь, в предбаннике, началось главное таинство.
Сначала на липкие лавки полетели бескозырки — символы гордыни. За ними — голландки с лычками, погонами и значками «За дальний поход», которые делят людей на господ и холопов. Потом — штаны. И, наконец, застиранное, убогое казенное белье.
И они остались голыми.
В густом, молочном тумане парилки исчезли «годки», исчезли «караси», растворились национальности и звания.
Не было больше грозного старшины Мамедова, от рыка которого дрожали переборки. Был просто волосатый, потеющий мужик с кривыми ногами и шрамом от аппендицита.
Не было рафинированного Имантса. Был тощий парень с торчащими ребрами, похожий на снятого с креста мученика.
Не было Бакыта-азиата. Был просто коренастый человек с бронзовой кожей.
— Три мне спину, латыш! — рявкнул кто-то из тумана. Но в этом крике уже не было той стали, что в казарме. Это была просьба человека к человеку, прикрытая привычной грубостью.
Имантс тер спину Бакыту, Бакыт тер спину Имантсу. Мочалки ходили ходуном, сдирая слой мазута, въевшийся в поры, сдирая усталость, сдирая саму суть матросского бытия.
— Знаешь, — сказал Имантс, сплевывая мыльную пену, — баня — это чистилище. Единственное доступное нам демократическое учреждение. Мы сюда приходим, как рождаемся — голыми, мокрыми и орущими. И уходим, как умираем — очищенными. Здесь нет званий. Перед Богом, паром и шайкой все равны. Адмирал без штанов ничем не отличается от матроса, разве что живот больше, да печень хуже.
— Адмирал без штанов смешной, — согласился Бакыт, намыливая голову тем самым кирпичом. — А мы красивые. Молодые. И живые.
Вода смывала всё. Она смывала страх перед гауптвахтой. Смывала тоску по дому. Смывала пыль того странного, последнего лета. Они стояли под ржавыми северодвинскими душами, и эта вода казалась им святой, как Иордан.
Обратно шли медленно. Форма снова налипла на тела, снова вернулись погоны, снова на плечи легла тяжесть иерархии. Но внутри, под сукном и бязью, они были новыми. Легкими. Звенящими.
Солнце клонилось к закату, окрашивая белые ночи в перламутр. «Годки» уже не гоготали, не скалили зубы на прохожих, они шли тихо, умиротворенные теплом.
Имантс посмотрел на небо, потом на Бакыта и тихо сказал:
— А все-таки, Бакыт, мы счастливые. Эта страна трещит по швам, котлы лопаются, а мы чистые.
Бакыт кивнул, похлопал себя по карману бушлата и невозмутимо ответил:
— Чистота — залог здоровья. А кусок мыла я всё-таки сэкономил. Пригодится. Времена нынче смутные, Имантс. Мыло — оно надежнее свободы.
И они вошли в ворота КПП, возвращаясь в свое добровольное железобетонное рабство, но в душах у них всё еще плескалась вода гражданской бани, в которой на полтора часа они были просто людьми. Равными, голыми и свободными.
