Мы бегали по улицам уральского индустриального города одной большой интернациональной компанией, не делясь по цвету между собой. Да и взрослые нас тоже не делили. Любому ребенку можно было придти на любой нац-праздник устраиваемый любым землячеством, и по хозяйски усесться за стол, накрытый прямо во дворе, если дом многоквартирный, или просто на улице если частный. Любому ребенку. Наши родители были спокойны, за то, что мы будем сыты. Потому что праздники шли чередой нескончаемой, сегодня у грузин, - завтра у туркмен… Проще было видимо смириться, а не тратить немало сил на подчинение пацанской вольницы, и заманиванию нас домой, отрыву от наиважнейших детских дел.

Даже язык у детей был свой, в основе русский(который знали все, иначе леденцов не получишь в магазине, а тому, кто плохо с ним управлялся - помогали обьясниться, свой же пацан!) А слова в этом языке - смесь из всех имеющихся в наличии. Он вошел в нас как-то незаметно, в той же игре... Обратившимся к нам взрослым - отвечали каждому на его языке... Всем нам было поровну, какого цвета волосы, глаза, кожа. Главное, чтобы в игре не «хлыздил», и не «конил», не трусил при столкновениях с соседним кварталом, не ябедничал, и много других пацанских «не…» Все эти «не» обьединяли нас крепче всех идеологий. Соблюдай их, и ты свой. Те же, кто эти «не» не соблюдал – не уважались так же независимо от национальности…

И вот картина маслом - дед в национальном халате во дворе, неспешно помешивает деревянной лопаткой в большущем казане, откуда вырывается дурманящий детский дух, дивный, волшебный запах, на который мы все и пришли как на дудку Гамельноского крысолова... Халва! Над забором мелькают вихрастые разноцветные макушки, в его щели просовываются носы, пятачки и хоботы с раздувающимися ноздрями, вбирающие в себя сладкие молекулы, висящие в воздухе ... Рядом со мной – как наши, так и братва с соседнего квартала, с которыми мы с утра(причем – с каждого утра) не на шутку воевали, расселись понимашь, как приличные… Но ладно, - слон Хатхи обьявил перемирие…

И вот он, долгожданный миг, - Дед снял пену на специальный поднос! И хитро улыбаясь в бороду(типа нас он не видит, ага) кладет ее в двух шагах, и поворачивается к ней спиной! О! Это чувство риска собственными ушами! Когда крадешься на цыпочках, туда, потом обратно, уже с этим подносом... Дед никогда не поворачивался слишком рано, давал время достаточно. Потом деланно громко возмущался - "Зачем шайтан унес доску? Пену - еще туда сюда, ни один иблис не откажется, но как он будет есть доску!?" Доску мы всегда хихикая – «незаметно» возвращали.

— Серёжа… это было… как у Хемингуэя… только жёстче. Но все таки в следующий раз давайте встретимся в более спокойной обстановке..

Она вдруг встаёт (как-то выкрутилась из костюма), хватает меня за тельняшку и в состоянии аффекта выдаёт:

— Я выхожу за тебя!

И за шлем тоже!

Это будет наша семейная реликвия!

Дети будут спать в нём, как в колыбели!

Я:

— Свет, ты чего, я ж на флоте ещё по контракту два года!

Она:

— Ничего! Я буду приезжать каждое увольнение! С чемоданом стихов и смазкой для шлема!

Она оставила номер телефона, но с той ночи мы больше не виделись.

Я об этом случае ребятам не рассказал ни слова.

В тот же день, сразу после обеда, нас весь экипаж вызывают к коменданту порта.

Мы стоим, переглядываемся: «За что? Мы ж даже не пили… почти».

Заходим.

Комендант, увидев меня, становится не красный, а прямо свекольный, аж фиолетовый.

Орёт так, что стакан на столе подпрыгивает:

— Вашу ж мать, товарищи моряки!

Чего вам не хватает?!

Водка и бабы уже не устраивают?!

Утренняя смена идёт на работу и видит картину Репина:

Контрактник с диким рвением трахает водолаза в полной экипировке!

Прямо на палубе!

Овсянникова опознали сразу, а я и вся общественность требуем ответа:

КТО БЫЛ В ШЛЕМЕ, СУКИНЫ ДЕТИ?!

Экипаж поворачивается ко мне, как по команде.

Я стою, красный, как сам комендант, и только мычу:

— Товарищ комендант… это… недоразумение… технического характера…

Короче, через час я уже писал рапорт перевода в береговую часть «по состоянию здоровья и полной психологической несовместимости с экипажем».

Так я и продолжил служить, но уже на суше — подальше от флота, коменданта и водолазных костюмов с сюрпризом внутри 😏

В прошлом году. Я в яме под «Газелью», весь в масле. Пищит телефон. ММС от неизвестного номера. Открываю, чуть не родил прямо в картер.

Фото: пацан лет восьми в парадной форме, бескозырка на два размера больше, глаза мои, очки мамины.

Серега показывает мне фото на телефоне.

Я осторожно спрашиваю: «Это тот? Из шлема?»

Он кивает глазами.

Я читаю текст под фото: «Сереженька, знакомься, это наш Артём. Стал нахимовцем. Хочет стать боевым водолазом».

И вторая смс: «Надел мой старый мотоциклетный шлем и читает Блока наизусть, пока не сдастся. Пока держится 12 минут»

У Сереги глаза покраснели, щёки задрожали, а потом из-под седых усов потекли две здоровенные мужские слезы, прямо по щетине, цок-цок-цок, и шлёпнулись в кружку с пивом, подняв маленькую пенную шапку.

Он шмыгнул носом, вытер лицо рукавом спецовки и прохрипел еле слышно:

«Саня… я ж тогда думал, что просто Светку в шлеме уделал за всю русскую литературу. А оказалось, я устроил Сталинградскую битву с русским Серебряным веком. И проиграл по всем фронтам…»

Я утешаю: «Серега, оказывается, ты прошёл весь путь Раскольникова, только вместо Сонечки у тебя Света в шлеме, вместо каторги — мытарства и скитания на суше, а покаяние — сын, который вместо «Записок из подполья» будет тебе скоро присылать «Записки из-под шлема»

Я присмотрелся.. а в углу кабины висит фотка Артёмки в бескозырке, обклеенная скотчем и обцелованная пивными губами.

А под ней кривая, пьяная, но самая тёплая надпись в мире:

«Моему Артёмке.

Папа ждёт тебя сильней, чем первую кружку после трёхмесячной вахты»