На флоте нет зверя страшнее, чем скучающий годок. А если помножить эту скуку на неограниченный доступ к сложной технике — жди беды, трибунала и седых волос у командира воинской части.

Жемчужиной учебно-тренировочного комплекса была барокамера. Массивная стальная бочка, опутанная паутиной трубопроводов, манометров и вентилей, созданная для суровых водолазных тренировок. Но у годков на эту цистерну имелись свои, сугубо психоделические виды.

Весь фокус заключался в химии процесса. Воздух почти на восемьдесят процентов состоит из азота. При нормальном атмосферном давлении это абсолютно инертный газ, мы им дышим и не замечаем. Но стоит задраить тяжелый люк и нагнать в камеру приличное давление, как безобидная физика оборачивается жесткой нейрохимией. С ростом давления растворимость газов в жидкостях тела увеличивается, и азот начинает активно впитываться в кровь, а главное — он физически блокирует нормальную передачу импульсов в мозгу. Водолазы называют это азотным наркозом. Каждая лишняя атмосфера бьет по нейронам, как стакан неразбавленного спирта.

Обычно флотские гурманы-экстремалы давили в камере четыре бара — эквивалент сорока метров глубины. На четырех атмосферах наступает легкая, звенящая эйфория: гравитация исчезает, море кажется по колено, а старшина гауптвахты — милейшим человеком.

Но в тот роковой день двое годков УТК решили уйти в астрал с концами и расширить сознание до абсолюта. Они залезли внутрь, а снаружи оставили страхующего — своего же кореша, надежного, как лодочный швартов. Тот задраил кремальеру, крутанул вентиль подачи и медленно дожал давление до семи бар. Семь атмосфер - как они просили! Семьдесят метров виртуальной толщи ледяной воды.

На таком давлении азот бьет по коре головного мозга кувалдой. Эйфория мгновенно сменяется тяжелейшим токсическим опьянением. Начинаются жесточайшие, многосерийные галлюцинации и полный распад личности. Годки внутри моментально забыли, кто они, в каком океане служат и какого цвета на них тельняшки. Они стремительно регрессировали по эволюционной лестнице, опустились на карачки и принялись ползать по рифленой палубе камеры, пуская слюни и пытаясь поймать невидимых рыб.

Страхующий кореш посмотрел на манометры, сверился с часами и прикинул хрен к носу: следующее стравливание по графику декомпрессии нужно делать только через полчаса. Времени вагон. Он оставил корешей и выскочил на перекур.

И надо же было такому случиться, что именно в курилке его отловил старшина УТК — суровый, прожженный мичман с запасом дел до самого ДМБ.

— О, боец! Ты-то мне и нужен, — обрадовался мичман. — Бери вон те пожарные рукава и тащи на склад, потом вернешься и переберешь клапана на компрессоре. Бегом!

Страхующий покрылся липким холодным потом. Отказать мичману он не мог. А сказать: «Товарищ мичман, никак не могу, у меня там два йэблана в барокамере на семи атмосферах маринуются» — значило подписать себе и товарищам путевку на кичу с предварительным расстрелом через повешение. Он сглотнул, схватил рукава и с ужасом подумал, что управится минут за двадцать.

Именно в эти бесхозные двадцать минут в тренировочный зал вошел молодой матрос. «Карась». Существо с огромными испуганными глазами и девственно чистым разумом.

К моменту описываемых событий матрос прослужилина УТК ровно неделю. В его гладко отполированный мозг успели загрузить только базовые инстинкты: свою пайку масла за завтраком беспрекословно отдавать годкам, а палубу и гальюны гомосечишь ветошью до ослепительного зеркального блеска. Он был биологическим придатком к швабре системы "машка". Никто не читал ему лекций про закон Бойля-Мариотта. Пока ещё никто не объяснял, что сброс давления с семи бар — это математически выверенный процесс по декомпрессионным таблицам, чтобы растворенный в крови азот не вскипел пузырьками, как открытое шампанское.

Вооружившись куском фланели, карась подошел протереть толстый иллюминатор барокамеры. Заглянул внутрь и обомлел. За бронестеклом два уважаемых старослужащих авторитета лазали на четвереньках, мычали и терлись лбами о переборку. В добром крестьянском сердце молодого бойца что-то екнуло. «Задыхаются, бедолаги! Воздуху им не хватает!» — пронеслась в голове спасительная мысль.

Желая совершить подвиг, карась бросил ветошь, подскочил к пульту и, увидев здоровенный маховик аварийного сброса, с дурной молодецкой силой крутанул его до упора. Он не срабатывал. Тогда он рванул рычаг кремальер люка.

Физика не прощает невежества. Произошло то, что в науке называется «взрывной декомпрессией».

Семь атмосфер, зажатых в стальном брюхе камеры, нашли выход с грохотом выстрела из главного калибра. Тяжеленную крышку люка шибануло с такой яростью, что она сыграла телом матроса-спасателя в лапту. Карась отлетел на три метра, рухнул в угол и немедленно покинул этот жестокий мир, уйдя в глубокий спасительный нокаут.

Одновременно с этим, из открывшейся горловины, подгоняемые ураганным выхлопом расширяющегося воздуха, вылетели оба годка. Перепад давления сработал как идеальная пневматическая пушка. Их выплюнуло наружу с такой чудовищной скоростью, что они пролетели через весь тренировочный зал и впечатались в противоположную переборку кирпичной стены. Туловища буквально размазало по штукатурке, точь-в-точь как кота Тома в мультике, когда на него сбрасывают наковальню.

Легкие, не успевшие стравить воздух, раздулись до предела, барабанные перепонки с треском лопнули, а в закипевшей крови мог бы начаться кровавый карнавал кессонной болезни, да эти два туловища уже покинули этот бренный мир и упокоились таким вот сложно-техническим способом.

Эта история стала на флоте памятником абсолютной беспечности. Ведь если ты собираешься предаваться пороку на сложном оборудовании, твой страхующий должен быть прикован к манометру наручниками. А молодому пополнению недостаточно просто объяснить, кому отдавать масло. Иначе однажды этот неграмотный, но предельно инициативный боец из самых лучших побуждений откроет кингстоны, чтобы помыть палубу свежей водичкой.

В анналах истории блокадного Ленинграда есть имена, чьи подвиги сложно переоценить. Одно из них — Нина Васильевна Соколова, инженер, чья воля и профессионализм помогли в 1942 году совершить почти невозможное: обеспечить город горючим и электроэнергией.
Под её руководством по дну Ладожского озера был проложен сначала трубопровод, а затем и силовой кабель, ставшие настоящими артериями жизни для осаждённого города.
Путь к этому достижению был непростым. Уроженка Череповца, Нина Соколова в начале 1930-х отправилась в Ленинград, где блестяще окончила Институт инженеров водного транспорта. Молодой специалист-гидротехник попала в легендарный ЭПРОН — Экспедицию подводных работ особого назначения.
Уже её первый серьёзный проект — строительство порта в Сочи — ярко проявил главную черту характера Нины Васильевны. Возглавив группу водолазов, она заявила, что, неся ответственность за результат, обязана лично видеть, что творится на глубине.
Однако стандартное водолазное снаряжение, рассчитанное на мужчин, совершенно не подходило для хрупкой женщины ростом всего 157 см. Не смирившись с этим, Соколова прошла курсы водолазного дела и проявила такую настойчивость, что для неё в индивидуальном порядке сконструировали специальный костюм, который, впрочем, всё равно весил почти как два таких человека, как она.
Судьба привела её на военную службу ещё в 1939 году, где она получила звание военинженера 3-го ранга. С началом Великой Отечественной войны всё подразделение ЭПРОНа было мобилизовано. Именно специалистам Соколовой доверили обеспечивать бесперебойную работу «Дороги жизни».
В условиях постоянных обстрелов её водолазы восстанавливали повреждённые подводные коммуникации и поднимали со дна затонувшие грузовики. Работа велась настолько оперативно, что машины, извлечённые из ледяной воды, после недолгого ремонта снова отправлялись в рейсы по ладожскому льду.
К весне 1942-го, несмотря на героические усилия, стало ясно: накопленных в Ленинграде запасов топлива катастрофически не хватает как для города, так и для фронта. Навигация по озеру после таяния льда сама по себе была сопряжена с огромным риском.
И тогда Соколова выдвинула смелое, почти авантюрное предложение, которое многим показалось фантастикой: проложить от Кобоны по дну Ладоги сборный бензопровод.
Одобрение из Москвы поступило с условием: начать сразу после ледохода и уложиться в 50 суток. Ленинградцы принимали на себя всю полноту ответственности. Масштаб задачи был титаническим — почти 30 километров подводной трассы. Уже 5 мая в Кобоне закипела работа.
Технология напоминала ювелирный монтаж гигантской конструкции. На берегу секции труб сваривали в 200-метровые «плети», которые затем, удерживаемые бревенчатыми поплавками, буксировали к линии прокладки.
Стыковка происходила прямо на плотах, после чего готовый участок медленно погружался на дно. Водолазы, среди которых была и Соколова, тщательно обследовали каждую «нитку», фиксируя её и становясь, по сути, живым нервом этой уникальной системы.
Труд проходил в невероятном темпе, почти без перерывов, под огнём противника и в условиях скудного пайка. Ладога, известная своими коварными весенними штормами, постоянно испытывала строителей на прочность. Нина Васильевна лично погружалась ежедневно, чтобы контролировать каждый этап.
И этот титанический труд увенчался успехом, который превзошёл все ожидания: трубопровод длиной в 30 километров был проложен за 41 день! Топливная блокада Ленинграда была прорвана. Примечательно, что немецкое командование так и не узнало о существовании этой стратегической магистрали.
Едва завершив одну операцию, Нина Васильевна возглавила следующую, не менее важную — прокладку по тому же подводному маршруту силового кабеля, который должен был вернуть Ленинграду электричество.
Технология была схожей, но не менее сложной: отрезки кабеля соединялись на барже с помощью свинцовых муфт, каждая из которых весила почти четверть тонны.
И вновь было совершено немыслимое: на монтаж и укладку 23 километров подводной линии ушло лишь 47 суток. 23 сентября 1942 года по дну Ладоги побежал ток, и в осаждённом городе вновь забился энергетический пульс.
К слову, во время этих работ Соколова получила серьёзную контузию и осколочные ранения от разорвавшегося рядом снаряда. Но, проявив свою обычную несгибаемость, она отказалась от длительной госпитализации и, едва получив первую помощь, вернулась к руководству операцией.
Войну Нина Васильевна завершила в звании инженера-подполковника, но не рассталась с любимым делом. Её отряд занимался разминированием турбин Свирской ГЭС, восстанавливал порты в Риге, Таллине и Ростове-на-Дону.
В отставку инженер-полковник Соколова вышла лишь в 1958 году, посвятив себя преподавательской работе — она щедро делилась своим уникальным опытом с курсантами военных училищ.
Её жизнь стала настоящим примером мужества, инженерного гения и беззаветной преданности Родине.