Инцидент произошел вечером 22 октября 2025 года на набережной Центрального городского озера. Обвиняемый ехал верхом на лошади по пешеходной дорожке в рекреационной зоне курорта. Двое прохожих — мужчина и женщина из семейной пары — сделали ему замечание за нарушение общественного порядка.

В ответ всадник обрушил на них поток нецензурной брани и националистических высказываний. Он нанес мужчине не менее трех ударов плетью, а женщине — не менее двух.

По уточненным данным, обвиняемый носил маску, а рядом с ним скакал еще один всадник в аналогичном виде. Они вдвоем нарушали порядок в популярном месте отдыха. Следственный комитет по Кисловодску возбудил дело сразу после происшествия, установив личность главного фигуранта за сутки.

Обвиняемый ранее привлекался к ответственности и имел судимости. Другие отдыхающие вмешались и остановили конфликт, не дав ситуации усугубиться.

Суд учел агрессивный характер действий преступника: он умышленно применил плетку как оружие в людном месте, грубо нарушил общественный порядок и проявил неуважение к закону. Мужчина носил маску, что следствие расценило как попытку скрыть личность. Максимальное наказание по статье — до 7 лет лишения свободы.

Гражданские иски потерпевшего гр. В. и потерпевшей гр. В. о взыскании компенсации морального вреда в размере 250000 рублей и 150000 рублей удовлетворены.

— Приговором Кисловодского городского суда гр. Э. признан виновным в совершении вышеуказанного преступления и ему окончательно назначено наказание в виде лишения свободы на срок 4 года 06 месяцев с отбыванием наказания в исправительной колонии строгого режима, — сообщили в пресс-службе судов Ставропольского края.

https://kislovodsky--stv.sudrf.ru/modules.php?name=press_dep...

Согласно информации в карточке суда, осужденный — Эрккенов Артур Абук-Алиевич.

https://www.kommersant.ru/doc/8572559

https://www.kommersant.ru/doc/8251563

https://kavkaz.mk.ru/social/2025/12/05/v-kislovodske-napravl...

https://sevkavportal.ru/news/dzhigita-s-pletkoj-v-kislovodsk...

Кеша придавленным тараканом прятался в отеле так, как не прятался даже в детстве от дедовского ремня. Он забился в узкое пространство между стенами, не предназначенное ни для жизни, ни для хранения. С одной стороны была прачечная, с другой — кладовка, а промеж них, за шкафом с простынями, хватило места для тощего испуганного мальчишки.

Колени уже затекли. В поясницу сводило тупой болью, и Кеша клялся никогда больше не потешаться над скрюченными стариками, если выползет из простенка живым. Грязь на штанах успела подсохнуть и ткань неприятно тянула на бедрах. Рукав рубашки был разодран у локтя, на запястье саднила длинная царапина, а под ногтями чернела штукатурная крошка, смешанная с чем-то липким и темным.

Кеша сидел на корточках, дышал ртом и старался не шевелиться, чтобы не создавать лишнего шума. Шорохов здесь и без него хватало. Где-то в глубине дома перекатывались трубы, поскрипывали доски, шуршало полотно занавесок и тихо, почти стыдливо, звенело стекло. Обычная жизнь старого пансионата, если очень хочется себя успокоить. Но Кеша уже не обманывался внешним очарованием этого места.

Он вытер ладонь о штанину. Пальцы дрожали от злости и усталости. Страх был где-то глубже, ближе к желудку. Там он жил последние пару дней и не утихал ни на минуту даже в короткие моменты тревожного полусна.

В коридоре, если верить памяти, должно было уже стать пусто. Ужин закончился и гости разошлись по номерам, чтобы подготовиться к ночной жизни. Музыка из зала стихла, даже местная прислуга, улыбчивая и тихая, перестала мелькать по углам. Отель должен был успокоиться ненадолго. Отправиться переваривать события дня. Но спокойствие у него было особое. Оно напоминало сытую собаку, которая лежит с закрытыми глазами, но в любую секунду может открыть глаза и заметить нарушителя.

Кеша замер и прислушался.

Тишина в коридоре чуть сдвинулась. Будто кто-то очень аккуратно повернул голову в его сторону.

Потом послышался голос.

— Сударь, — сказал кто-то с мягкой старомодной любезностью, от которой хотелось блевать, — вы заблудились.

Кеша прикрыл глаза.

Они начинали с одного и того же. Всегда с вежливости. С заботы. С приглашения.

Он промолчал.

Голос подождал. Потом повторил, уже ближе:

— Ваш номер готов. Вас ждут.

«Вас ждут» было хуже всего. В этих двух словах слышалось продолжение, на которое Кеша совершенно не рассчитывал.

Кеша осторожно выглянул через простыни из своего убежища. В прачечной было пусто.

Коридор на поверку тоже оказался безлюдным.

Теплый свет под матовыми плафонами. Густой ковер цвета спелого винограда с витиеватым узоров. Лепнина, которую недавно явно подкрашивали. Медные ручки на дверях.

Только в дальнем конце, у стены, висела новая латунная табличка.

Кеша прищурился и выругался себе под нос, когда понял, что на табличке было его имя.

Не просто «Кеша» или «Станислав», а полностью — с фамилией и отчеством. Так его называли только в двух случаях: когда собирались вручить пиздюлей или когда оформляли что-то очень неприятное и официальное.

Он выскочил из прачечной и резко метнулся в сторону своего номера. Кеша старался делать это быстро, чтобы не оставалось пространства подумать или струсить. Так обычно люди открывают письмо из налоговой или дверь в темную комнату, за которой что-то подозрительно шумит.

Кеша подошел к табличке, сорвал ее одним движением и тут же выронил. Металл был горячим. На пальцах остался липкий след, словно табличка успела дотронуться до него в ответ.

— Любезный, не пристало так обращаться с казенным имуществом — заметил голос почти ласково.

Кеша посмотрел в пустой коридор.

— Пошел ты нахуй, — ответил он срывающимся голосом.

Он развернулся и пошел в противоположную сторону, где, должен был быть служебный проход. Что угодно, только не нафталиновые номера с их кружевными салфетками и затхлым воздухом.

Коридор послушно принял его волю, мягко впитал звук шагов звук в ворс ковра и позволил пройти ровно до поворота.

За поворотом было то же самое.

Тот же свет. Тот же узор. Тот же медный отблеск. И еще одна аккуратная табличка на двери.

Под потолком тихо заиграла музыка. Отель оживился. Запахло духами, нагретым деревом, сладким вином, старой пудрой и еще чем-то неуместно знакомым.

Кеша медленно выдохнул.

— Ну конечно, — сказал он. — А хули мелочиться.

В дальнем конце коридора, там, где свет чуть плыл над ковром, на секунду мелькнули фигуры. Мужчина в темном сюртуке. Дама в светлой шляпке. Чьи-то белые перчатки. Чьи-то зубы, осклабленные в вежливой улыбке. И тут же — ничего. Пусто. Только воздух немного дрожал, как над костром.

Кеша посмотрел вниз.

Ковер под ботинками темнел. Сначала он подумал, что это тень. Потом понял: ворс влажный. Даже мокрый. И пахло от него не водой.

Сырым подвалом. Плесенью. Старым перегноем.

Даже здесь, на своем парадном верхнем этаже, отель не мог до конца скрыть все, что у него внутри.

Кеша сунул руку в карман, нащупал огрызок карандаша и присел. Быстро, нервно поставил на плинтусе метку. Просто чтобы проверить, останется ли здесь хоть что-то, что сделал он, а не это сраное место.

Выпрямился. Сделал три шага. Обернулся.

Плинтус был чистый, как будто никакой метки не было и самого Кеши тут тоже никогда не было.

— Хорошо, — сказал Кеша. — Хочешь играть — давай играть.

Он подошел к двери, где красовалась табличка с его именем, и взялся за ручку.

За дверью оказалась лестница вниз.

Из проема тянуло влажной темнотой, гнилью, каменной сыростью и чем-то старым, очень старым, что не жило наверху и не должно было иметь права на голос.

Голос, впрочем, у этого чего-то был.

— Кша…— позвали снизу. — …ы …де, …лять?

Гриф.

То есть, конечно, не он. Но голос — его. Интонация — его. Даром, что отель так и не смог сделать его речь хоть сколько-то четкой. Как воды в рот набрал.

Кеша замер на первой ступеньке.

Рука сама сжалась в кулак.

— Сука, — повторил он уже почти шепотом. — По больному бьешь.

Он знал, что вниз идти нельзя. Знал. Для этого даже большого ума не требовалось. Но стоять наверху, пока отель перебирает голоса в его памяти было еще хуже.

Кеша спустился на ступеньку ниже.

Потом еще на одну.

Доски под ногами не скрипнули. Камень по стенам был мокрый, местами скользкий. В темноте снизу что-то чуть слышно шевельнулось. Запах стал гуще, телеснее. Теперь в нем ясно проступали тухлое белье, плесень, кислая известка и сладковатый железистый душок, витающий в помещении, где много больных и немощных

Снизу снова донеслось:

— …еша, …лять! ...ди сюда!

Кеша остановился и впервые за два дня до него дошло, что он остался один и никто на помощь ему не придет.

Не один в комнате. Не один пошел посмотреть на сто метров вперед. По-настоящему один, внутри места, которое запудрило мозги все, кто мог бы ему помочь. Группа где-то наверху. В своем красивом курортном пиздеце. Пьет местную воду, вальсирует в парчовых нарядах и беспамятно утопает в веселье.

А он торчит в брюхе отеля. Грязный, злой и никому не нужный, кроме этого проклятого места.

Ему захотелось обратно так сильно, что в горле свело от подступающих слез.

И именно в этот момент что-то мягко коснулось его щиколотки.

Кеша шарахнулся назад, впечатался плечом в стену и едва не полетел вниз. Сердце ударило где-то в горле. Он пнул темноту ботинком.

Под ногой что-то хрустнуло.

Он выругался теперь уже в полный голос. Мат эхом расползся по лестнице, ударился о стены и вернулся каким-то чужим, тонким, почти женским голосом.

Кеша на секунду прикрыл лицо рукой.

Потом очень медленно выпрямился и полез обратно наверх. Он хотел бы себе сказать, что это тактическое отступление, но так заливисто врать он еще не научится.

Кеша попросту не был приспособлен один кидаться в неизвестность и зубами рвать все, что встанет на пути. У него даже зубы для этого были какие-то неубедительные. Один он годился разве что на то, чтобы влезть куда не надо, не сдохнуть чудом и испортить жизнь всем вокруг. Впрочем, иногда именно это и было полезно.

Чего-чего, а неудачи вокруг себя он мог посеять достаточно, чтобы этой твари жизнь медом не показалась. По крайней мере — это был весь его план.

Наверху было светло, тепло и все так же идеально.

У двери выхода его уже ждали.

Мальчик лет двенадцати в форме коридорного. Чистый, причесанный, с вежливой и немного усталой улыбкой.

— Сударь, — сказал мальчик, глядя мимо него. — Господа уже спрашивали, где вы.

Кеша посмотрел на него.

Потом — на его ботинки,  брюки, жилеточку служащего. У мальчика была одна пуговица не в тот ряд. И ногти на руках обкусаны до мяса. Это было первое живое, что Кеша увидел в этом месте за последние полчаса.

— Ты тоже заблудился? — спросил он.

Мальчик дергано моргнул. Потом снова натянул на лицо кривую улыбку.
— Прошу вас следовать за мной.

Кеша усмехнулся. Плюнул бы, если бы рот не пересох.

Мальчик развернулся и пошел вперед с прыгучей легкостью, выученной годами болезненных уроков и существования в чужом удобстве вместо собственного. На тонкой шее под жестким воротничком поблескивала полоска пота. Ботинки были начищены до блеска, но у пяток кожа стерлась почти до мяса и пропитала белые носочки кровью. Шагал он ровно, не хромая. Видимо, боль тоже вошла в привычку.

Коридор скоро вывел их к широкой парадной лестнице, которой Кеша до этого не видел. Ступени были отполированы до гладкости тысячами подошв. Перила пахли лаком, дорогими духами, горячими ладонями и тем сладковатым потом, оставшимся после танцев и слишком долгих прикосновений. По стенам шли завитки позолоты, в нишах стояли фарфоровые вазы с цветами — вроде бы живыми, но запах от них шел тяжелый и бутафорный.

Сверху доносилась музыка и гвалт жизни, доведенной до такой густоты, что ей впору было стекать по стенам. Скрипка, смех, хлопки карт по сукну, звон бокалов, чей-то сиплый восторг, чей-то сдавленный вскрик, быстро заглушенный общим весельем. Все это сливалось в одну большую жирную волну, которая накатывала и обещала сразу и радость, и забытье, и блуд, и легкость, и чужие руки поверх собственных плеч, и даже чужую жизнь, если своя уже поднадоела.

На верхней площадке стало жарче. Воздух налился вином, табаком, духами, пудрой и терпким запахом человеческого желания. Мальчик распахнул двустворчатую дверь, и шум, свет и запахи разом ударили Кеше в лицо.

Зал был огромный. Под потолком вились пары. Женские юбки, оголяя щиколотки, летели вокруг ног белой, алой, золотистой пеной. Мундиры, жилеты, черные фраки, перчатки, медали, напомаженные усы, драгоценности, веера, блестящие от пота виски, смех, от которого хотелось то ли присоединиться, то ли немедленно выйти на воздух. И всюду — лица. Слишком довольные, слишком расслабленные и слишком пьяные от здешней красивой жизни.

Тут были не только танцующие. У проемов за тяжелыми шторами шла своя, более деловая и менее стыдливая жизнь. За карточными столами проигрывали деньги, украшения и, кажется, последние остатки собственного достоинства. На низких диванчиках смеялись дамы с напудренными лицами и мужчины с мягкими руками, чьи взгляды были такими же липкими, как наливка в бокалах.

В углах, куда свет попадал совсем скупо сидели теснее, дышали громче, гладили медленнее. Женщина с тяжелой грудью и звонким смехом лениво водила пальцем по краю чужого бокала. Юноша в белых перчатках, накрашенный не хуже столичной актрисы, терпеливо слушал пошлость, наклонив голову так, чтобы серьга красиво блестела в свете люстры. Старый господин с перстнем на отечном пальце, не стесняясь, приценивался сразу к двум юным барышням и одному кудрявому офицеру.

Кеша стоял на пороге, не двигаясь, и чувствовал, как отель с удовольствием показывает ему преддверие своих лучших комнат и удовольствий.

— Ну и блядки, — пробормотал он себе под нос.

— Благодарю, сударь, — тут же отозвался мальчик, будто это был комплимент заведению.

Кеша хотел уже съязвить, но краем глаза увидел Шалома.

Шалом двигался по залу медленно, ровно и безукоризненно, положив огромную ладонь на тонкую талию высокой брюнетки в жемчужном платье. Рядом с ними кружилась вторая дама — рыжеватая, с пышной грудью и мягким, бессмысленно счастливым лицом. И Шалом вел их обеих так, будто всю жизнь только этим и занимался.

Поворот, второй, короткий поклон, едва заметный нажим ладони, от которого женщины расцветали, как цветы под внимательным взглядом умелого садовника.

Кеша почувствовал, как внутри поднимается что-то кислое.

Он уже пытался достучаться до него.

Несколько часов назад он увидел Шалома в курительной гостиной. Тот сидел среди седых господ и трех разморенных от шампанского дам, пил из маленькой рюмки что-то прозрачное, кивал в нужных местах и выглядел беспрекословно уместно среди тяжелой мебели, ковров и густого табачного дыма. Кеша тогда подошел, схватил его за рукав и тихо, но с такой злостью, что зубы сводило, сказал:

— Шалом. Хватит. Пошли. Это хуйня какая-то.

Шалом повернул голову, посмотрел на него спокойно и даже с легким удивлением.

— Молодой человек, — сказал он чужим, вязким голосом, — не мешайте.

И снял Кешину руку со своего рукава так аккуратно, что было еще обиднее, чем если бы просто въебал или брезгливо отбросил по обыкновению.

Теперь он скользил по паркету в вальсе, и дамы при нем выглядели совершенно счастливыми. Кеша успел даже поймать взгляд одной из них — пустоватый, пьяный и влюбленный.

— Шалом! — рявкнул он через зал.

Музыка не сбилась. Никто не обернулся. Даже Шалом не вздрогнул. Только брюнетка у него под рукой засмеялась чуть громче.

Кеша шагнул было вперед, но мальчик ловко, без грубости, встал чуть боком, преграждая дорогу.

— Прошу вас, сударь, не сейчас, — сказал он вполголоса. — Господин занят.

— Он не господин, — сквозь зубы сказал Кеша. — Он долбоеб.

Вокруг Шалома продолжала крутиться человеческая карусель. Мимо пронесся офицер с уже поплывшим взглядом, у карточного стола кто-то хрипло заорал, что его обсчитали, за колонной женщина в золотистом платье вполсилы оттолкнула от себя слишком настойчивого кавалера и тут же прижалась к нему обратно, уже смеясь. Где-то в верхней галерее зааплодировали, кто-то уронил бокал, и звон стекла утонул в общем гуле, как мелкая рыба в бурной реке.

И все эти люди не были частью отеля в том смысле, в каком были частью отеля ковры, лестницы или эта мерзкая вежливость. Они были такими же гостями. Такими же одураченными идиотами.

От этого становилось только хуже. Если бы зал был набит покорными куклами, Кеша бы не злился. Кукол не жалко. Но эти были живые. И именно живость делала их такими беспомощными.

— Они ведь сами думают, что им хорошо, — вырвалось у него.

— В основном, да, сударь, — тихо ответил мальчик. — Вы правы, как и всегда.

Кеша посмотрел на него внимательнее.

Мальчик стоял ровно, как и положено обслуге. Только пальцы у него были сцеплены слишком сильно, до белых костяшек. И под выученной улыбкой уже начинало проступать испуганное мальчишеское лицо.

Музыка сменилась. Танец потек медленнее, тягуче, почти липко. Пары перестроились, зашуршали юбки, задвигались плечи, чужие руки легли куда-то ниже, чем полагалось приличному обществу. У карточных столов прибавилось шума. В одной из боковых комнат уже откровенно стонали.

Кеша вдруг очень ясно понял, что если задержится здесь еще хоть на пять минут, рискует угодить в слишком большое количество неловких ситуаций. Значит, пришло время создавать их самому.

— Иди, займись чем-нибудь — сказал он мальчику. — Пока я тут кого-нибудь не убил у тебя на глазах.

— Это тоже здесь случается, — спокойно ответил тот.

Мальчик откланялся, а Кеша бросился наводить суету сквозь музыку, духоту, шелк, табачный дым, блеск стекла и людское забытье.

План у него был надежный, как у всякого нормального долбоеба: влезть в самую середину, все испортить и надеяться, что дальше оно как-нибудь само образуется. На большее его никогда особенно не хватало. С тонкой работой, дипломатией и прочими взрослыми вещами у них в группе вообще был дефицит. Зато мелкие пакости и общая способность оказываться в эпицентре чужого невезения у Кеши получались почти профессионально.

Он первым делом снял с подноса у проходящего лакея сразу два бокала. Один осушил в три глотка, даже не поняв, что пьет, — сладкое, холодное, с пузырьками и каким-то душным цветочным послевкусием. Второй держал в руке, пока протискивался между танцующими, и в конце концов вылил половину прямо на белоснежный рукав молодого офицера.

Вышло красиво. Синяя лента через грудь, золотые пуговицы, розовая физиономия, тонкие усы и мокрое пятно, расползающееся по локтю.

— Ах ты... — начал офицер, разворачиваясь.

— Простите великодушно, — сказал Кеша с такой искренностью, что самому захотелось себе дать в рожу. — Пол тут какой-то скользкий.

Офицер уже набирал в грудь воздух для правильного мужского скандала, когда под ним с мерзким хрустом подломилась ножка стула. Он дернулся, взмахнул рукой, зацепил соседний столик, и тот осыпал его фейверком салата, тарелкой с виноградом и свечой в серебряном подсвечнике.

Свеча упала на скатерть, и та зашлась пляшущими оранжевыми огоньками.

Завизжала дама в зеленом. Захохотал кто-то в углу. Лакеи бросились тушить. Офицер, потеряв остатки достоинства, сыпал ругательствами, пытаясь одновременно встать, отряхнуться и не наступить в лужу вина.

Кеша уже шел дальше. Он на ходу вспоминал сбивчивые объяснения Олеси.

— Это не в теле, — говорила она. — Тело тебе не поможет. И мозги тоже. Не там ищи.

— А где? — огрызнулся Кеша. — В жопе, что ли?

— Почти, — равнодушно ответила Олеся. — Рядом. Как будто у тебя есть еще одна мышца. Где-то между мыслями, эмоциями и ощущениями.

Он тогда ни черта не понял.

Теперь, посреди музыки, кислого шампанского и людского веселья, до него наконец дошло.

Кеша не стал шевелиться. Только чуть подобрался изнутри, как перед ударом. Не живот. Не плечи. Не пальцы. Не что-то, что он мог бы описать. Что-то одновременно очень осязаемое и совершенно несуществующее.

Сначала ничего не произошло.

Потом у ближайшей люстры разом погасли две лампы, а бокал в руке у лакея треснул вдоль ножки без всякой причины.

Скрипач взвизгнул не той нотой и неожиданно для себя очень неприлично выругался.

У полной дамы в вишневом платье с хрустом лопнул корсаж, и она обеими руками схватилась за сползающую к пупку грудь.

Кеша медленно открыл глаза. Он ощутил детскую радость совершенного озорства. Такую, от которой хочется немедленно сделать еще большую пакость.

На ходу он поймал взгляд Шалома. Тот как раз разворачивал очередную даму, и на секунду в нем что-то дрогнуло. Раздражение и отвращение прошедшее рябью по расслабленному лицу, было родным и знакомым. Не проснулся, но уже не спал так сладко.

— Давай, шкаф, — пробормотал Кеша себе под нос. — Одупляйся уже.

Он прошел к карточным столам. Монеты, фишки, перстни, запонки, какие-то записки, часы на цепочке и дамская брошка лежали на столе вперемешку с картами и дурно пахнущей жадностью.

— Подвиньтесь, — сказал Кеша, впихиваясь между стариком с красными веками и каким-то усатым господином, который пах дорогим одеколоном. — Мне тоже интересно, как тут люди себе жизнь калечат.

Никто его, конечно, не приглашал, но возражать впрямую тоже не стали. За столом все были слишком заняты собственным высокомерием, чтобы всерьез обращать внимание на окружающих.

Кеша без спроса взял с сукна колоду и перетасовал. Гладкие с виду карты в пальцах цеплялись друг за друга. Несколько штук склеились краями, одна из середины порвалась, оставив у него на пальцах белесый влажный след.

— У вас карты мокрые, — заметил он. — Это у вас тут так принято или кто-то из господ от азарта вспотел сильнее нужного?

Усатый господин нахмурился, забрал у него колоду и тоже потрогал. На чистом белом пальце осталась серая, чуть липкая полоска.

Старик с красными веками поднес карту к носу, сморщился и отдернул руку.

— Чем это от них... — начал он, но договорить не успел.

Потому что в этот момент под зеленым сукном что-то тихо чавкнуло.

Дама по соседству прижала пальцы к губам. Усатый господин вскочил слишком резко и тут же наступил на собственную штанину, накренился вбок и повалился куда-то под стол.

Кеша не выдержал и заржал. Громко, от души.

Смех оказался заразным. Кто-то за ближайшими столами тоже хрюкнул. Потом еще один. Секунды хватило, чтобы благородная карточная тишина пошла трещинами.

— Что это за блядство?! — заорал усатый господин.

Вот это было уже по-человечески. Без приторной сладости и радости.

Кеша почувствовал, что ему даже дышать стало легче.

Он не стал дожидаться, пока его назначат виноватым и попытаются поймать. Он нырнул обратно в зал, в самый эпицентр танца. Скрипка тянула что-то тягучее и медленное. Пары перестраивались, юбки шелестели, кто-то уже изрядно перепутал вальс с прелюдией к тому, чем обычно занимаются за закрытыми дверями.

Кеша подхватил с подноса виноградину и сунул в рот. Кожица лопнула, и язык тут же обожгло кислой горечью. Какая-то подгнившая дрянь, густо посыпанная сахаром.

Он выплюнул это прямо в кашпо с пальмой и увидел, как по соседству у музыканта на скрипке лопнула струна.

Высокая дама в сиреневом промахнулась мимо такта, ее кавалер наступил ей на ногу, она вскрикнула, качнулась и повисла на чужом плече. Каблук у нее подломился, юбка задралась выше приличного, и под дорогим шелком мелькнула щиколотка, синяя, распухшая, с мокнущей язвой у косточки. Она поморщилась, но быстро вернулась к прежнему кокетству.

Он двинулся к оркестру. По дороге игриво подтолкнул плечом поднос с рюмками. Лакей, худой как жердь, мастерски попытался спасти положение, но именно в этот момент с галереи сверху кто-то уронил пепельницу. Она грохнулась рядом, лакей дернулся, поднос качнулся — и три десятка рюмок разом полетел в толпу.

Стекло. Визг. Хохот. Ругань.

Чья-то кровь на скатерти. Немного. Совсем чуть-чуть. Но кровь здесь, среди атласных перчаток, сразу выделялась слишком ярко.

Оркестранты попытались начать новую мелодию. Второй скрипач занес смычок. Флейтист облизнул губы. Пианистка в кружевных митенках села прямее.

Кеша подошел к роялю, облокотился на него и посмотрел на клавиши. Белые были желтоватыми от времени. На одной черной тянулась тонкая нитка пыли. А между молоточками, если заглянуть сбоку, влажно темнело что-то волокнистое.

Пианистка подняла на него глаза. Глаза были прекрасные. И совершенно мертвые от усталости.

— Сударь, не мешайте работать, прошу вас — сказала она.

— Так я и не мешаю. Я восхищаюсь.

Он нажал клавишу и вместо звука рояль издал звучную отрыжку.

В зале пошел ропот. То самое драгоценное, нужное раздражение, из которого потом вырастает паника. Люди начали вертеть головами. Замечать чужую испачканную штанину. Запах, который минуту назад казался просто тяжеловатым. Лакея с порезанной ладонью.

Праздник на секунду перестал быть всеобъемлющим.

Кеша почувствовал, как у него начинают трястись руки от очень знакомого, почти веселого бешенства. Он крутанулся на месте, оглядел зал и увидел на сервировочном столе под серебряным колпаком целую башню пирожных. Белый крем, ягоды, сахарная пудра — такая красота, что даже обидно.

Кеша подошел, поднял колпак и с наслаждением увидел, как из-под нижнего ряда медленно выползает жирная серая мокрица.

Потом вторая.

Потом третья.

Рядом уже стояла дама в персиковом, тянулась за десертом. Кеша молча отступил вбок.

Она взяла одно. Надкусила. Замерла.

Губы ее дрогнули. Лицо пошло скривилось — недоумение, ужас, попытка сохранить приличие.

Ее вывернуло прямо в серебряную вазу с фруктами.

Кто-то заорал, что даме дурно. Кто-то потребовал воды. Кто-то начал пятиться от стола, как будто тошнота была заразной.

Шалом остановился.

Прямо посреди танца. Обе его дамы по инерции сделали еще по шагу, а он нет. Просто замер и медленно повернул голову туда, где у десертного стола уже собиралась суета.

Его лицо стало неприятно внимательным.

Кеша поймал этот взгляд и понял, что не ошибся. Еще немного, и шкаф начнет думать.

Он поднял ближайший бокал, отсалютовал Шалому через весь зал и залпом выпил. В бокале оказалось кислое шампанское с привкусом дохлых мух.

— Вот теперь, — пробормотал Кеша, вытирая рот тыльной стороной ладони, — можно и дальше.

Он еще не знал, чем именно добьет этот вечер, когда пол под ногами мягко качнулся. Не сильно, но достаточно, чтобы понять, что отель больше не хотел его присутствия в зале.

Ковер у Кеши под ботинками вспух бугром. Он едва удержал равновесие, врезался плечом в колонну и услышал, как вокруг сразу несколько дверей распахнулись сами по себе.

Из темных проемов повеяло кисловатым запахом, который он чувствовал за дверью своего номера.

Кеша огляделся.

К нему уже шли трое лакеев. Те же белые перчатки, те же прямые спины, те же учтивые лица — только улыбки у них стали уже не человеческие. Слишком широкие и пустые. И двигались они неприятно слаженно.

За их спинами из толпы выскользнул и мальчик-коридорный. Лицо у него было серое, глаза — стеклянные.

— Сударь, — сказал он тихо. — Кажется, вам пора вниз.

— А мне кажется, вам всем пора нахуй, — ответил Кеша.

Он рванул в сторону, прямо через танцующих.

Танцующие заорали, брызнули в стороны. Кто-то еще пытался сохранить лицо, музыку, праздник, пока мимо летел Кеша, цепляя чужие локти, юбки, стулья и подносы. За спиной слышался синхронный топот местных служек.

Отель гнался за ним. И видит Бог, Кеша не хотел знать, что будет, если догонит.

Кеша бросился через распахнутую боковую дверь, в узкий служебный проход, по каким-то лестницам, выраставшим там, где их как будто бы не должно быть. За спиной неслись белые перчатки, лакированные подошвы и мерзкий шорох похожий на передвижение огромной сороконожки.

Кеша влетел в первую попавшуюся дверь и захлопнул ее за собой. Он согнулся пополам, хватая ртом воздух. Сердце колотилось в горле и висках, пульсировало в разбитой губе. Пот щипал глаза.

Комната оказалась длинной, светлой и удивительно уютной. Высокие окна были занавешены тонкими шторами цвета топленого молока. По стенам тянулись нарисованные зайцы, кораблики, синие цветочки и какие-то добрые бессмысленные ангелы с детскими лицами. На полу лежал бледно-голубой ковер, с вытертым узором из облаков. В углу стоял шкаф с книжками, на которых золотом поблескивали потертые буквы. Рядом — низкие кроватки, умывальники, маленькие стулья, деревянные лошадки, кубики, один барабан с продавленной кожей и фарфоровая кукла, у которой не хватало половины волос.

Пахло здесь тоже не так, как в остальном отеле. Мылом. Подсохшей манной кашей. Детским молочным потом. Влажными после дневного сна простынями.

Из дальней комнаты доносился детский смех и мягкий женский голос.

— А теперь все по местам. Кто будет шуметь, тот останется без сказки.

Кеша замер. Голос был знакомый.

Проем в соседнюю комнату был прикрыт светлой занавеской. Кеша отодвинул ее двумя пальцами и заглянул внутрь.

Там сидели дети. Штук десять. Может, двенадцать. Разного возраста — от совсем мелких до уже почти подростков. Чистые. Причесанные. В белых рубашечках, матросках, платьицах, гольфиках. У одной девочки на коленях лежала тряпичная кукла. Мальчик у окна сосал палец, глядя в одну точку. Еще двое, взявшись за руки, раскачивались в такт чему-то своему. Все были подозрительно тихими и хорошо воспитанными для детей.

А перед ними сидела Киса. Она читала им сказку.

На ней было светлое платье, простое, почти домашнее. Волосы убраны наверх и перехвачены лентой. На шее — тонкая цепочка. Ни яркой помады, ни вызывающего каблука, ни нарочитой сексуальности. Только длинные пальцы, мягко лежащие на раскрытой книге, спокойная спина и удивительная расслабленность лица.

Дети слушали чинно, почти с удовольствием. Один мальчик ковырял ногтем край табуретки. Девочка в белом воротничке обнимала плюшевого мишку. Самый мелкий уже клевал носом, но изо всех сил держался, чтобы не уснуть.

Киса подняла глаза на шум. Скользнула по Кеше взглядом.

— Молодой человек, вы мешаете.

Один из мальчишек тихо хихикнул и тут же зажал рот обеими руками.

Киса недовольно щелкнула пальцами, не отрываясь от книги.

— Я же просила без глупостей. Сейчас все останетесь без сказкочки.

Дети притихли.

Кеша все еще стоял на пороге, пытаясь понять, что его бесит сильнее — то, что она его не узнала, или то, как естественно у нее здесь все получалось.

— Кис... — начал он.

Она подняла на него глаза еще раз. Уже внимательнее. Но не узнавая. Просто как на особенно навязчивого гостя.

— Если вы к врачу, вам не сюда, — сказала она. — И дверь за собой прикройте, тут дует.

Кеша прикрыл дверь локтем. Просто потому, что не хотел, чтобы все гнавшееся за ним ввалилось к детям.

Киса кивнула, принимая это за послушание, и снова опустила глаза в книгу.

— На чем мы остановились? — спросила она у детей.

— На волке, — шепотом подсказала девочка с куклой.

— Правильно, — сказала Киса. — На волке. И вот, значит, волк стоял под окном и думал, что его никто не видит, хотя поросята видели его и готовились наподдать серому негоднику.

Мальчик у окна опять тихо засмеялся.

Кеша смотрел на нее и чувствовал, как внутри медленно поднимается смесь негодования и обиды на чертов отель.

Старая гнилая обезьяна просто дала ей тех, о ком можно заботиться. И она утонула в этой заботе.

— Так, — сказал Кеша.

Киса не отреагировала.

— Так, — повторил он громче.

Она подняла голову и терпеливо посмотрела на него поверх книги.

— Молодой человек, — сказала она, — либо сядьте тихо, либо выйдите.

Кеша оглянулся на закрытую дверь, за которой отель ждал его ответа, и послушно сел. Киса была ему нужна. Нужна, возможно, как никогда прежде.