В начале года порвался брызговик на машине. Я его не кусал - он сам подох). Поехал в сервис - я туда всегда езжу по таким поводам - мне там нравится. Но что-то в этот раз пошло не так - вроде по номеру заказали, но возникла путаница - для американок и европеек брызговики разные и взаимоНЕзаменяемые. Умом это не понять. Смеяться тоже не нужно. В общем переписываюсь с местным шефом и тактично не касаюсь этой интимной темы. Но перфекционизм зудит как укус мухи цэ-цэ... В итоге я решил тактично намекнуть.

Поэтому я написал оперу.

Свет гаснет и слышно только как чье-то сдерживаемое покашливание. Внезапно кто-то чихает, а с первого ряда раздается громкий звук пердежа. Зал начинает шикать друг на друга. Но и этот шум уходит. Свет прожектора сверху медленно доходит до нижней части занавеса и замирает, немного убавив яркость. Занавес медленно поднимается и в луче прожектора мальчик лет восьми в черном смокинге и бабочкой. Он очень напоминает Робертино Лоретти. Мальчик делает глубокий вдох и тихо начинает петь. Его нежное сопрано выводит терциями одно лишь слово «Где же?». Он повторяет этот вопрос листая октавы как будто страницы старой книги. Сзади сцены включается подсветка и сперва смутно, но все более отчетливо проступают силуэты участников хора. Они тихо вступают на октаву ниже создавая антураж загадочности, повышающей интригу вопросу. Зрители начинают переглядываться и искать то, что потерял мальчик. Хотя никто так и не понимает, что же он хочет найти. Внезапно все стихает и одновременно зал заполняет абсолютная тишина. Спустя секунду тусклый луч выхватывает фигуру мальчика, который практически во всей второй октаве соло выводит свой вопрос «ГДЕ ЖЕ?». Рядом с ним появляется второе пятно прожектора, которое освещает грузную и высокую женщину в огромном платье с огромным бюстом. Сразу становится понятно – женщина очень хочет быть похожей на Монсеррат Кабалье. Внезапно женщина открывает рот и баритоном начинает что-то тихо, но с нарастанием громкости бормотать. Получается очень органичный переход – мальчик-сопрано: «Где же?», женщина-баритон «…неразборчиво…». Включается подсветка хора и вот уже оформляются два гармонических перехода – мальчик-сопрано «где же», хор-смешано «правый» и женщина-баритон, набрав всю свою огромную грудь воздуха, сотрясая зал и громогласно провозглашая победу над дислексией оканчивает музыкальную фразу одним словом… Это слово «БРЫЗГОВИК».

Зрители в неистовстве вскакивают и, подкидывая цилиндры и парики, выкрикивает одно лишь слово «брызговик». Мальчик, падая на колени выбрасывает вперед обе руки и сжав пальцы в виде хэви-метал козы переходит в первую октаву и начинает, истерично качая головой, петь слова «Мы найдем его! Да!!! Мы его найдем! Нет! Он не потеряется! Нет-нет-нет!!! Он не будет потерян!». Женщина рядом, выставив вперед на полшага правую ногу и слегка присев, сжав пере собой кулаки в унисон мальчику поет «Мы найдем его! Нет!!! Мы его найдем! Да! Он не потеряется! Да-да-да, он не будет потерян!». Хор в квинту от нее поддерживает тон «… Даааа!!!.... Неееет!.... Нет-нет-нет!!! ….».

Загорается свет в зале. Звуки разом стихают, зал замирает. Падает занавес. Зрители в слезах обнимают друг друга – у них в глазах читается одно – брызговик будет найден, его не потеряют.

Мама была последней линией обороны. Она была единственным живым существом во Вселенной, которое по договору была обязана верить в миф о твоей исключительности. Она подписывала эту бумагу в момент родов, обменивая часть своей души на право считать тебя гением.

А потом она умерла. И забрала с собой нотариально заверенную копию этого мифа.

Эпоха закончилась. Эпоха самолюбования. Нарциссизма. Самопоиска. Самооправдания. Эпоха, когда твои мелкие трагедии имели вес. Она вышла вместе с ней из комнаты, притворив за собой дверь, оставив тебя наедине с холодным фактом твоего абсолютного, статистического ничтожества.

Процесс умирания занял шесть месяцев. Последние две недели — это был конвейер. Конвейер по демонтажу личности. Ты сидел у кровати. Сначала уходили слова. Потом — узнавание. Потом — контроль над телом. В финале остался только базовый конвейер: что-то входило через трубку, что-то выходило само, минуя сознание.

И вот это — желчь. Не кровь. Не драма. Не искупительная жертва. Желчь. Едкая, горькая, техническая жидкость организма, который больше не нужен. Биологический шлак. И ты смотрел на этот процесс, зная, что в итоге из тебя вытечет примерно то же самое, и никто не будет плакать, потому что плач — это ритуал для уникальных душ, а не для биоотходов.

Итог: личность, обнаружившая, что она никто. Не «униженный», не «потерянный». Никто. Нулевая точка. Пустое место в отчете.

Поэтому теперь ты — Король. Король Прокрастинации. Император Ничегонеделания. Ты созерцаешь свое жалкое бытие с холодной, почти научной точностью, как лаборант наблюдает за бесперспективной культурой в чашке Петри.

И вот тебе сорок три. Ты стоишь в лифте. Лифт поднимается с монотонным гулом, который является саундтреком твоей жизни. Твой этаж. Дверь открывается. Перед тобой коридор, ведущий к двери твоей квартиры.

Задание: войти. Приготовить бутерброды для жены. Она была недовольна. Ты съел свои. Теперь нужно создать новые. Это акт искупления. Небольшой, бытовой.

Но мозг, твой верный, ни на что не годный процессор, уже переводит задачу в другую плоскость. «Бутерброды» — это не еда. Это — символ. «Недовольство» — это не эмоция. Это — обвинение. «Взаимоотношения» — это поле боя, на котором нужно назначить виноватого.

И здесь, в лифте, между первым и вторым этажом, наступает ключевой момент прозрения.
А зачем?
Зачем назначать виноватого,если виноватых нет? Зачем играть в эту игру, если приз — это право быть несчастным в паре, а не в одиночку?
Зачем готовить бутерброды,чтобы замазать трещину, которая расширяется с геологической скоростью?
Зачем делатьчто-либо, когда единственное доказанное состояние вселенной — это энтропия, распад и желчь, вытекающая на больничную простыню?

Ты продолжаешь стоять в лифте. Двери закрываются. Лифт зависает между этажами.
Ты— Король. И твое королевство — это три квадратных метра кабины, в которой ты откладываешь неизбежное возвращение в мир, где бутерброды имеют значение, а твоя уникальность — нет.

И в этой тишине, под гул мотора, есть странное, абсолютное спокойствие. Спокойствие нуля. Спокойствие того, кто наконец-то понял правила игры и отказался в неё играть.

Двери снова откроются. Придется выйти. Придется приготовить эти хуевые бутерброды.
Но пока— ты в лифте. И это единственное место, где ты по-настоящему царствуешь (Точка Нах)