Казалось, со дня на день протрубит последний горн. Бог пошлет своих ангелов покарать грешников, вознесет праведников и запустит апокалипсис — по крайней мере, так мы думали тогда.
Если вы из нашего крошечного городка в кукурузном поясе, то, возможно, уже видели репортажи в новостях. Вы можете знать одну часть нашей истории: про безумие, убийства и крайности, на которые идут люди ради своей веры. Это то, что хотят скормить вам полиция и СМИ, но у этой истории есть и другая сторона.
Здесь большинство относится к религии серьезно, но никто не сравнится с отцом Исааком Грейвсом. Нас было пятеро: отец Исаак, моя сестра Юдифь, братья Ной и Саул, и я. Наша мать «отреклась от веры» вскоре после рождения Саула — так, во всяком случае, говорил нам отец.
Я знал только одно: мы внезапно переехали на другой конец страны, и отцу стало жизненно важно, чтобы мы никому не говорили, где живем. Он твердил, что секретность нужна для нашей безопасности в падшем, безбожном мире, но чем старше я становился, тем больше сомневался в его версии событий.
Я мечтал, что на самом деле всё наоборот: что мама где-то там и отчаянно ищет нас. Может, нанимает частных детективов и колесит по этим пустынным дорогам, а её светлые волосы развеваются на ветру. Я молился, что однажды она свернет на нашу длинную гравийную дорожку. Она найдет нас, даже несмотря на то, что участок огромный, а новый дом скрыт от дороги гектарами леса. Она посигналит, и мы с братьями и сестрой выбежим и запрыгнем к ней в машину. А потом она увезет нас подальше отсюда, туда, где нас не будут знать как «деток того сумасшедшего проповедника», где не нужно одеваться не как все и проводить часы за изучением Библии.
Конечно, мне было стыдно за такие мысли. Каждую ночь я просил у Бога прощения, тем более что, судя по тому, что творилось в мире, отец Исаак всё это время был прав. Все знаки указывали на это. Политические дрязги. Рушащаяся экономика. Глобальная пандемия. Шел 2020 год, и реально казалось, что конец света уже на пороге. Мне было страшно: не только из-за того, что моей веры могло не хватить для спасения, но и потому, что отец бросил свою работу менеджера на стройке. Он тут же пустил в ход свои связи, чтобы начать какой-то масштабный проект в глубине нашего участка, но нам запрещалось приближаться к нему или спрашивать, что это. «Всё откроется в Божий час», — говорил он с тонкой улыбкой на любой вопрос.
Может, мне просто не хватало веры, но меня это не устраивало. Цены и так взлетели до небес, а в семье никто, кроме отца, не был достаточно взрослым, чтобы работать. На что мы собирались жить? В ту ночь, когда отец разбудил нас и позвал на кухню, шел дождь. По радио диктор говорил, что пандемия приняла такой оборот, что в штате объявляют локдаун. Это был момент, которого отец так ждал. Он велел нам идти наверх и собрать рюкзаки с самым дорогим, что у нас есть, потому что мы можем никогда не вернуться назад. Он сказал не волноваться: он построил убежище, где мы, верные, сможем переждать грядущую бурю.
Сердце ушло в пятки, когда я поплелся за отцом в дождливую ночь. Так далеко от города не было никакого светового шума, и наши фонарики выхватывали только пустые поля. Повсюду были следы стройки, но ни единого строения не было видно. Что он здесь строил? В какой-то момент я подумал, не лишился ли он окончательно рассудка. Отец нагнулся и открыл в траве металлический люк размером с человека. Он вставил огромный ключ, который висел у него на шнурке на шее рядом с крестом, и отпер замок. «Здесь мы будем в безопасности, — объяснил он, — пока Божий огонь не очистит этот мир от греха». Один за другим мы спустились по лестнице вниз.
В темноте было мало что видно, но внизу места было примерно столько же, сколько в нашей гостиной наверху. Когда мы все оказались внутри, отец поднялся, задраил люк и щелкнул выключателем. Люди, видевшие кадры в новостях, наверняка думают, что наш бункер был темным, грязным подземельем — и я их не виню, — но поначалу он выглядел иначе. Лампы на солнечных батареях ярко освещали коридоры, стены пахли свежей краской. У нас была вода из скважины, чтобы мыться и пить, таблетки витамина D, чтобы заменить солнце, и запас консервов на 1260 дней. По словам отца, именно столько должно было продлиться Великое Скорбление.
Первая ночь в бункере пролетела незаметно. Ной и Саул до упаду прыгали на своих новых кроватях; Юдифь, которая обожала музыку, была в восторге, обнаружив, что отец распорядился спустить в главный зал её пианино. Как средний ребенок, я часто чувствовал себя обделенным вниманием, и был тронут тем, что отец вспомнил про мою любовь к чтению и наполнил две полки книгами, одобренными церковью. Смех Ноя и Саула. Пронзительные ноты пианино Юдифи, эхом разлетающиеся по коридорам. Шелест страниц моих книг. Эти звуки до сих пор преследуют меня во сне.
Отец объяснил, что почти разорился на строительстве, но это не имело значения: скоро настанет день, когда мирская валюта станет бесполезной бумагой. Там был радиоприемник, чтобы следить за событиями наверху, но отец предупредил, что слушать его можно не больше часа в день. «Там не осталось ничего, кроме разложения и трагедии», — предостерег он.
Помню, я вдруг подумал о матери: как она выживет там, в обреченном мире? Что бы она сказала о грандиозном плане отца по спасению от апокалипсиса? Я старался не задавать себе этот вопрос слишком часто, потому что знал ответ: она велела бы мне бежать. Велела бы держаться от отца как можно дальше, как сделала она сама. С другой стороны, если бы я так и сделал, я бы сейчас был там, наверху, ожидая своей очереди стать жертвой болезней, голода и бог знает чего еще. Благодаря отцу я был в безопасности со своей семьей. Мне больше не нужно было париться о том, что о нас думают в городе, или о том, как сказать отцу, что в восемнадцать я собираюсь съехать. Метры земли и стали отрезали меня от всех проблем мира. Я никогда не был в парке аттракционов и не катался на американских горках, но представлял, что это похоже на то чувство, когда защитная планка опускается и колеса начинают движение. Плохо это или хорошо, но мы все были заперты в этой поездке.
Всё началось на третий месяц с безобидного на первый взгляд вопроса за ужином. Мой младший брат, семилетний Саул, захотел узнать, куда ведут трубы: те, по которым идет вода, и те, по которым уходят отходы. Отец выдал подробное техническое объяснение, но Саул не выглядел убежденным. Я еще подумал: какая ему разница? Саул был любимчиком отца, шумным и веселым пацаном. Почти весь месяц он гонял с братом по коридорам на мини-великах или кидал мяч в кольцо в кладовке — на него было совсем не похоже интересоваться чем-то, что нельзя забросить в корзину.
Когда я спросил его об этом позже, Саул просто пожал плечами. Но пройдя мимо их с Ноем спальни той же ночью, я заметил кое-что странное. Обычно оба брата храпели как лесопилка, но сейчас слышно было только Ноя. Заглянув внутрь, я увидел, что Саул лежит, не смыкая глаз, напряженный как струна, а его глаза в тусклом свете казались неестественно широкими и белыми. Я не понимал, что это значит, но надеялся, что это скоро пройдет. Если нет, придется доложить отцу, а кто знает, как он отреагирует? Внешне отец оставался прежним — строгим, но правильным и полным веры — и всё же я видел напряжение за этим фасадом. Для него это было главное событие всей жизни, и он поставил всё на то, чтобы в бункере всё шло идеально.
Через пару дней я проснулся посреди ночи от какого-то звука. Поскольку отец был уверен, что добропорядочным людям нечего скрывать, дверей в бункере не было. Я привык к разным звукам и мельканию фонариков, когда братья или сестра ходили в туалет или на кухню за водой. Но к чему я не привык, так это к шепоту. Я лежал в темной комнате, представляя тонны земли над головой, и гадал, не мерещится ли мне этот звук ветра в трубах.
Может, поэтому Саул так ими интересовался? Не в силах уснуть, я вылез из кровати и побрел к туалету. Чтобы не привлекать внимания, я не взял фонарик. Я проделывал этот путь столько раз, что думал, справлюсь и так, но в темноте расстояния ощущаются иначе. Голоса то приближались, то отдалялись, и вскоре я понял, что их двое. Наконец я увидел отсвет фонарика, брошенного на пол. Это был фонарик Саула. Я заглянул за угол.
Саул стоял на цыпочках, засунув голову в раковину, и прислушивался к крану. Время от времени он поворачивал голову, бормотал что-то в слив и замирал, ожидая ответа. Я наблюдал за этой безумной сценой больше минуты, когда Саул вдруг выпрямился и уставился прямо на меня. Его глаза будто отражали красный свет, как у собаки на ночном фото. Он никак не мог увидеть меня в кромешной тьме… и всё же я был уверен, что он меня видит. Я медленно попятился и вернулся в комнату. Вопросов стало еще больше, и прошло несколько часов, прежде чем я смог провалиться в сон.
На следующее утро я не мог расслабиться даже в душе. Глаза то и дело косились на сливное отверстие в полу, словно оттуда в любую секунду могло вылезти что-то жуткое. Когда я закончил и вытерся, я решил провести небольшой эксперимент. Я подошел к сливу, наклонился и шепотом сказал «привет». Конечно, ответа не последовало. Никакого жуткого голоса, никаких серых пальцев или черных щупалец, тянущихся к моей шее. Однако отец заметил темные круги у меня под глазами и то, что я постоянно зеваю.
Наградой за ночные бдения стала дополнительная уборка, и к вечеру у меня едва хватило сил попинать мяч с Ноем и Саулом после ужина. Обычно я стоял на воротах, а девятилетний Ной и семилетний Саул носились туда-сюда, пытаясь забить гол. Места во второй кладовке было немного, но это хоть как-то убивало время. Однако в тот вечер Саул, казалось, метил не в ворота, а в меня. Не прошло и пяти минут, как он со всей дури засадил мячом мне в живот, выбив дыхание. Казалось невозможным, чтобы такой маленький мальчик мог так сильно ударить, но я стоял, согнувшись и жадно хватая ртом воздух.
Обычно Саул терпеть не мог, когда кому-то больно, даже насекомым. Он должен был подбежать и спросить, всё ли в порядке. Но он этого не сделал. Мой младший брат стоял на другом конце холодного бетонного помещения и смотрел на мои мучения с ухмылкой на лице. «Я знаю, что ты сделал, — будто говорила эта улыбочка, — и лучше не делай так больше». Через пару ночей я снова услышал шепот Саула, но на этот раз не пошел за ним. Честно говоря, я начал побаиваться собственного братишки. Вместо этого я прокрался на кухню и попытался послушать оттуда. Если меня поймают, всегда можно сказать, что пришел за водой. Теперь я был уверен: в трубах точно кто-то говорил. Голос был глубоким, вкрадчивым, мужским. Он напоминал политика, толкающего речь, вот только я не мог разобрать ни слова. Это звучало как абракадабра или какой-то секретный код, понятный только им двоим.
Потому что, что бы ни говорил этот голос, мой младший брат отвечал ему на том же исковерканном языке.
Учитывая всё странное поведение Саула за последнее время, я понял: тянуть нельзя, надо всё рассказать отцу. Как и Саул до этого, я начал издалека, расспрашивая отца о самом бункере. Правда ли он сам следил за всей стройкой? Могут ли там быть тайные комнаты или ходы, о которых мы не знаем? Отец только рассмеялся и сказал, что я перечитал книжек. А на следующее утро случилось кое-что, заставившее меня напрочь забыть о ночных разговорах Саула.
Наверху началась война. Подробности не важны, тем более теперь я знаю, что всё это было ложью. Но тогда мы ловили только одну радиостанцию — единственную, которая пробивалась в бункер. Всё звучало предельно реально, особенно потому, что идеально ложилось в картину мира отца. В конце концов, Чума уже пришла, разве Война, Голод и Смерть могли сильно отстать? И всё же были знаки, которые мы могли заметить. У диктора был странный акцент, и иногда он неправильно произносил слова — будто кто-то, кто никогда не говорил на человеческом языке, просто имитировал манеру речи местного репортера. Почему-то этот голос напомнил мне тот, из труб.
С каждым днем новости становились всё мрачнее, укрепляя нашу веру и доверие к отцу. Трагедии, якобы происходившие наверху, не вгоняли нас в депрессию, а наоборот — сплотили семью как никогда. По вечерам мы собирались у пианино Юдифи и пели гимны гибнущему миру. Так прошел год. В целом, неплохой год, если закрыть глаза на зловещие перемены в младшем брате.
К тому Рождеству от прежнего веселого Саула не осталось и следа. Он стал наблюдательным и хитрым, вечно возникал из ниоткуда и никогда не забывал обид. Ной раньше постоянно соревновался и возился с младшим братом, но теперь он его почти боялся. Я не винил Ноя… потому что мне и самому было не по себе. Дело было не только в характере, а в том, что Саул откуда-то знал вещи, которые знать было просто невозможно.
Как бы я ни был уверен, что мы живем в конце времен, я не мог не отключаться во время ежедневных часовых лекций отца по Библии. Я пропускал его слова мимо ушей, мечтая о сюжете очередного романа. Раньше никто этого не замечал, пока однажды Саул не прижал меня в коридоре. «Отец может и не видит, что ты творишь, — предупредил он, — но есть кое-кто другой, кто видит всё». Вскоре после этого Юдифь начала выполнять за Саула всю его домашнюю работу. Я не знал, чем он её прижал — может, нашел фото поп-айдола под подушкой или что-то посерьезнее, — но он явно шантажировал сестру. Я был в этом уверен.
Затем, в начале второго года нашего подземелья, Саул начал пророчествовать. Это случилось как-то в пятницу за ужином. Мы ели нашу обычную еду — консервированную фасоль, картошку и тушенку, — когда Саул вдруг встал. Его глаза закатились. Он вцепился в стол так, что костяшки пальцев побелели. И он заговорил — глубоким, зычным голосом, совсем не похожим на его собственный: «В шесть-ноль-шесть зверь пробудится». После этой загадочной фразы брат рухнул на стул.
Отец был в восторге, решив, что на Саула сошло откровение, но что могло значить это пророчество? Мы все нервно следили за часами. В шесть отец включил радио. Шла обычная чернуха: сводки с фронтов, новости о радиоактивных осадках, климатических катастрофах и новых пандемиях. И вдруг приемник издал жуткий статический скрежет. Диктор и еще десятки людей закричали, и радио замолкло. На часах было ровно 18:06. Отцу этого хватило. Мы вступили в финальную стадию, и скоро наступит Царствие Небесное. Саул и раньше был любимчиком, теперь же он стал почти неприкасаемым. Однако следующее его пророчество было куда более туманным.
«Пришел час, когда верные будут испытаны», — внезапно выдал он после молитвы, часто моргая так, что белки глаз мелькали в полумраке. «Мы не должны дрогнуть». Через несколько дней после завтрака отец собрал нас в главном зале. Он хотел знать, не таскает ли кто-то еду втихаря… потому что запасы начали исчезать. Он пообещал, что наказания не будет, если виновный признается, но добавил, что это должно прекратиться. Он рассчитал количество продуктов так, чтобы нам хватило до конца времен, но теперь из-за чьего-то эгоизма придется вводить пайки.
На всех лицах было беспокойство и непонимание — на всех, кроме Саула. Он только задумчиво кивал, но новость его ничуть не удивила. Ной тоже это заметил и с того дня начал пристально следить за братом. Это было непросто. Саул умел растворяться и появляться за углами извилистых коридоров бункера; он всегда был тут как тут, чтобы настучать отцу, если ты выругался, ударив палец, или присел отдохнуть во время уборки. Но если он сам не хотел, чтобы его нашли, выследить его было почти невозможно.
От мысли, что он следит за нами по эху в трубах, у меня мороз шел по коже. А продукты тем временем продолжали пропадать. Кражи длились до самой Пасхи, когда Ной заявил, что хочет кое-что сказать. «И я тоже!» — выкрикнул Саул, перебивая его. «Это Ной ворует еду!» Ной просто потерял дар речи: было ясно, что он сам собирался обвинить Саула, но тот сработал на опережение и лишил его всякого доверия.
«Да ты её даже не ешь! — ныл Ной, пока отец разнимал дерущихся братьев. — Ты её просто выбрасываешь!»
Саул уставился на Ноя. Злоба исказила его лицо, сделав его чужим и каким-то неправильным; на секунду я не узнал собственного брата.
«Тот, кто слышит твою ложь, наблюдает за тобой, — прорычал он, — и ты НЕ уйдешь от суда!» Это тоже оказалось своего рода пророчеством, потому что на следующее утро Ной не проснулся.
С виду казалось, что у него просто остановилось сердце во сне, но я не мог избавиться от подозрений, что всё не так просто. В конце концов, они с Саулом спали в одной комнате — неужели тот ничего не заметил за ночь? Только если он сам это и подстроил, думал я с содроганием.
Отец не решился рисковать нашими жизнями и выходить на поверхность, чтобы похоронить Ноя, так что мы провели обряд и избавились от тела единственным доступным способом: по частям, вместе с мусором. Мы слышали, как отец рыдает на кухне под звуки ударов тесака. Юдифь шептала молитву; я тупил в пол. И только Саул улыбался. После этого наша семья уже никогда не была прежней.
С виду жизнь шла своим чередом — та же еда, те же молитвы, те же ритуалы, — но радость ушла. Мы больше не брызгались водой из ведер во время уборки, и футбольный мяч больше не бился о стены кладовки. Без звонкого голоса Ноя даже гимны звучали как-то не так. Тем временем проблемы с бункером множились.
В крыле, где спал Саул, погас свет. Отец решил, что крысы перегрызли провода, но за два с половиной года под землей мы не видели ни одного грызуна.
Позже в том же коридоре появилось несколько протечек. Сколько бы мы их ни латали, возникали новые, заливая всё лужами и плесенью под сводящий с ума звук капели. Я не понимал, как Саул там живет, но, честно говоря, я был только рад видеть его пореже.
Отец и Юдифь были в недоумении от поломок, но не я. Я всё больше убеждался, что Саул саботирует бункер. Мне не хотелось в это верить, потому что тогда и другие, более жуткие подозрения насчет смерти Ноя становились правдой. Только тогда бункер по-настоящему стал казаться тюрьмой.
Мы жили на половинных пайках, почти всё время в темноте. От постоянного сырого и заплесневелого воздуха у всех начался кашель. Но хуже всего стали проблемы с водой. Однажды утром мы обнаружили, что краны только шипят и выплевывают омерзительную серую жижу. Казалось, скважина пересохла. Отец мучился несколько дней, вслух размышляя, не знак ли это, что пора уходить. В конце концов, без еды и света еще можно протянуть… но без воды — никак. А на третий день вода вернулась так же внезапно, хлынув из кранов чистым, прозрачным потоком.
Это было самое прекрасное зрелище в моей жизни. Мы жадно глотали её, буквально отпихивая друг друга от кранов. Мы так обезумели от жажды, что никто — даже отец — не догадался её сначала прокипятить. Через несколько часов мы с отцом и Юдифью корчились на полу в душевой, изрыгая в слив едкую черную жидкость. Даже когда в желудке ничего не осталось, тело продолжало содрогаться, пытаясь избавиться от заразы, поселившейся внутри.
Я плохо помню, что было дальше. Я проваливался в кошмары и приходил в себя: в одном Юдифь лежала голая в углу ванной и выла по-звериному; в другом отец раз за разом бил лицо о зеркало, умоляя о прощении; в третьем Саул ползал по потолку с вывернутой назад головой, глядя на нас пустыми глазами. «Может, я уже сдох, — думал я, — может, это и есть ад».
Когда через трое суток я пришел в себя, зеркало в ванной лежало грудой осколков. Мы с Юдифью и отцом будто негласно договорились никогда не вспоминать те дни; нам всем было как-то не по себе, хотя я и не мог сказать почему. Только Саула болезнь совсем не зацепила, так же как его не смущали тьма и сырость. Казалось, ему в этом всём даже уютнее.
Отец приказал отныне кипятить всю воду не меньше двадцати минут. Для нас это значило еще больше траты энергии и еще больше темноты. Я начал до ужаса бояться ходить в неосвещенные части бункера. За каждым углом мне мерещился Саул, наблюдающий за мной в кромешной тьме. Когда мы собирались все вместе, он вел себя почти нормально, но я боялся того, что он может сделать, застав меня одного.
Через пять месяцев у Юдифи стал виден живот. Я знал, откуда берутся дети, и знал, что ни я, ни мой младший брат не могли быть отцом. Оставался только один крайне неприятный вариант.
«Среди нас свершилось чудо! — провозгласил отец. — Непорочное зачатие! С приходом этого дитя наше время испытаний наконец закончится».
Я не очень-то верил его словам, но самое странное, что и он, и Юдифь — верили. «Может, я снова ошибаюсь, — думал я. — Может, мою семью реально избрал Бог, а мне просто не хватает веры это увидеть».
Однако пятнадцать месяцев спустя еда почти закончилась… а Юдифь так и не родила. Это было невозможно с точки зрения медицины, особенно учитывая, как мы все голодали, но я не мог спорить с тем, что видел своими глазами. Поначалу Юдифь буквально светилась: она верила каждому слову отца, веря, что носит чудо-ребенка. Но месяцы шли, и моя добрая, очаровательная сестра всё больше уходила в себя. В конце концов она совсем перестала разговаривать. Почти всё время она проводила в постели с закрытыми глазами, сложив руки на огромном животе. Если бы не слабое дыхание, я бы и не понял, что она жива.
Отец тоже самоустранился от семейных дел. Он бродил по коридорам как потерянный исследователь без компаса: бормотал молитвы, начинал какие-то дела и бросал их на полпути. Казалось, его вера окончательно дала трещину.
Поскольку Юдифь была в отключке, а отец не в себе, вся забота о нашем подземном доме легла на мои плечи. Задачи, которые раньше делали пятеро, теперь выполнял я один. Это было невыносимо, учитывая моё истощение, и я сосредоточился только на самом главном: кормить нас, ухаживать за лежачей Юдифью и затыкать самые жуткие дыры в заднем коридоре.
Как-то днем, когда я вливал в Юдифь безвкусный овощной бульон, она вдруг распахнула глаза. Она схватила меня за руку и прижала её к своему животу, который уже не скрывала никакая одежда.
«Знаешь… — прошептала Юдифь. — Эта штука внутри… я не думаю, что это человек. Разве ты не чувствуешь?»
Под кожей Юдифи что-то пульсировало; это напомнило мне бьющуюся рыбу, которая хочет вырваться из сети. Я хотел сказать что-то утешительное, но слова застряли в горле.
Это было начало конца. Без электричества мы не могли ни кипятить воду, ни греть еду, ни контролировать температуру в нашей подземной тюрьме. За три года и одиннадцать месяцев мы проели не только продукты: все наши запасы были на исходе, и я знал, что батарейки в моем фонарике доживают последние минуты. Если я не заставлю отца открыть люк, мы все скоро превратимся в тени в этом душном кошмаре.
Юдифь закричала. Я почувствовал, как её плоть сжалась под моей рукой. Ребенок решил появиться на свет. Я судорожно шарил в поисках фонарика, когда кто-то дернул меня за край рубашки.
«Уходи», — приказал Саул.
Новые истории выходят каждый день
Озвучки самых популярных историй слушай
