Человечество испытало странное облегчение.

Оно больше не было одиноко.

Все войны, открытия, трагедии, любовь, музыка и смерть оказались деятельностью одной-единственной клетки огромного существа, размеры которого невозможно было выразить никакой системой единиц.

Религии раскололись.

Философия получила нервный срыв.

Экономика почему-то почти не изменилась.

Главный вопрос возник лишь спустя десятилетие.

Какой именно частью организма мы являемся?

Над этим работали лучшие умы Земли.

Картировали потоки энергии.

Сравнивали химические сигнатуры.

Изучали ритмы космического микроволнового фона, теперь уже признанного разновидностью кровообращения.

Ответ получили в полной тишине.

Сначала никто не поверил.

Потом перепроверили.

Потом проверили тех, кто перепроверял.

Ошибки не было.

Наш сектор соответствовал одному из самых специализированных участков организма.

Мы были тканью полового члена.

Несколько дней мир пребывал в состоянии коллективного шока.

Психиатры увольнялись.

Комики стали главными философами эпохи.

Политики впервые за всю историю предпочли вообще ничего не говорить.

Историки с неожиданным азартом начали переосмысливать человеческую цивилизацию.

— Значит… все наши войны…

— Локальное воспаление.

— Великие произведения искусства?

— Вероятно, обмен сигналами между клетками.

— А технический прогресс?

— Созревание ткани.

После первой волны ужаса пришло неожиданное спокойствие.

Биологи рассчитали возраст Макроорганизма.

Он оказался настолько старым, что процессы размножения должны были прекратиться миллиарды наших лет назад.

Все признаки говорили о глубокой старости.

Гормональная активность почти отсутствовала.

Функции угасали.

Человечество вздохнуло с облегчением.

— Значит… никакой эрекции уже не будет.

Эта фраза попала во все учебники истории.

Началась эпоха оптимизма.

Люди снова строили города.

Писали книги.

Исследовали космос — теперь уже скорее из любопытства, чем из страха.

Даже шутки стали добрее.

Каждый год отмечали День Несостоявшейся Эрекции.

Он быстро стал самым любимым праздником.

Все закончилось через сто двадцать семь лет.

Приборы первыми заметили изменения.

Гравитационные волны приобрели странную направленность.

Расстояния между галактиками начали сокращаться.

Темная энергия внезапно изменила знак.

Астрофизики, наблюдавшие графики, долго молчали.

Один из них спросил:

— Может ли… старик…

Ему никто не ответил.

Потому что все уже поняли.

Где-то за пределами пространства, времени и всех известных человеку измерений древний организм, переживший эпохи рождения звезд и смерти вселенных, встретил кого-то.

И впервые за бесчисленные эоны почувствовал любовь.

Никто так и не узнал, к кому.

Да это уже и не имело значения.

Когда началось возбуждение, никто не увидел гигантского движения.

Для клеток невозможно увидеть движение собственного тела.

Они ощущают лишь катастрофу.

Пространство вытянулось.

Материя испытала напряжение.

Фундаментальные константы стали меняться быстрее скорости света.

Галактики рвались, словно слишком слабые белковые нити.

Звезды вспыхивали от механического стресса.

Планеты рассыпались в пыль.

На Земле в тот момент не было паники.

Лишь один старый астрофизик, глядя на распадающееся небо, тихо произнес:

— Кажется… все-таки смог.

Это были последние слова человеческой цивилизации.

Макроорганизм не заметил гибели нескольких триллионов клеток.

Как человек не замечает исчезновения отдельных эпителиальных клеток.

Он был слишком счастлив.

И впервые за вечность снова почувствовал себя молодым.