Волшебство отменяется VI⁠⁠

Если выйти из метро в сторону площади Тельмана, встать где-нибудь у входа в "Галерею Аэропорт" и понаблюдать за троллейбусной остановкой, можно заметить опустившуюся старуху в одежде не по размеру и без передних верхних зубов. С жалкими кокетливыми ужимками, вызывающими дрожь отвращения, несчастная пристает к прохожим, выбирая мужчин, и предлагает отсосать тут же, в арке за метро, за символическую плату в одну "глупенькую" водки. Это Лена Уткина, моя одноклассница. То, что вы сейчас видите, моя заслуга.

Как-то я заметила монтажников, поднимающихся на крышу через наш подъезд. Открыв дверь жековским ключём, те вошли на чердак, часа два отработали и так же спокойно, покуривая и вяло матерясь, убрались восвояси. Стала наблюдать. Электрик, два лифтера, снегоуборочная бригада, трое ремонтников и мужик, починяющий антенны. Все это за полгода. Они умудрялись выходить через чердак не в безумный мир изнанки, а на обычную московскую крышу, а сделав свои дела, возвращались обратно целыми и невредимыми. Значит, дело не в самой двери. А в чем? В ключе? Или не только?Проверить это можно было одним лишь способом.

Уткину не любили, и это было странно. Уткину избегали. Ее фишкой была демонстрация вертикального шпагата, когда это ещё не было мейнстримом, а о Волочковой ещё слыхом никто не слыхивал. Невысокая, очень смуглая, гибкая брюнетка, бросившая цирковое училище, внушала всем на районе лишь одно желание: бежать. Дело было в ее черезмерной навязчивости. Стоило лишь однажды не спрятаться в кустах или за гаражами, завидев, идущую вдалеке Ленку, остаться на ее пути и, не дай-то бог, ответить на приветствие, как ты попадал в плен. Уткина приставала к тебе как липучка, не давала прохода, душила своей экстравертной жаждой общения. Оступившийся терял покой. Днём и ночью его преследовала безумная девка, выбравшая себе лучшего друга недели. Наученный горьким опытом народ, при команде "атас, Уткина идёт" рассыпался и искал убежище.

Ленкина мать, сочная разведенка с однушкой, торговала полуфабрикатами в "Кулинарии" у дома Узбека на Планетной, там ее нашел прекрасный принц из Молдавии и без своей жилплощади. С тех пор взрослая деваха, привыкшая разгуливать по квартире в труселях, стала тяготить родительницу, та использовала любой повод чтобы закатить скандал, и под это дело в очередной раз вышвырнуть дочь на улицу. Мы все об этом знали и очень жалели Уткину, но предпочитали делать это издалека, не подвергая риску свое ментальное здоровье.

Глупая, незлобливая, готовая на все, и никому в этом мире не дорогая девчонка была лучшим кандидатом на роль подопытного.

Хотя, возможно, я вру, и мне ничуть не стыдно, и не жаль Лену Уткину, которая легла под моего мужа, оставленного без присмотра, когда я попыталась сбежать на три месяца от чувства вины и Ванькиных глаз на край света.

Эта сцена навсегда вошла в хроники Аэропорта.

Местные называют нашу улицу ХЛАМ-кварталом. Не в ругательном, конечно, смысле. Дома строились от профсоюза художников, литераторов, актеров и музыкантов, отсюда и название, будто нарочно подгоняли. Публика это все неспокойная, подверженная алкоголизму, адьюльтерам и демонстрациям всякого рода. На всю улицу была одна приличная жительница, та самая великая советская поэтесса, с чувственным завыванием декламировавшая про чистую любовь, Бэлла, да и то, если не знать ее накоротке. Сосед Бэллы, известный писатель, наваявший популярный юношеский ужастик про вырезанное сердце героя, скончался, оставив огромную квартиру сыну, не менее известному в узких кругах сценаристу. В квартире творилось страшное. Запойный, страдающий каким-то чудным кожным заболеванием, спровоцировавшим импотенциию, сынок мэтра соцреализма таскал проституток с Ленинградки, и, не умея исполнить мужскую функцию, бил тех смертным боем, связывал, душил и жёг окурками. В соседних квартирах прекрасно слышали крики жертв, но никогда не вмешивались, тем паче не судили строго тех, кого могли причислить к своему кругу. Таков был наш район. И я не перестаю радоваться тому, что детки закатившихся звезд, на которых, согласно пословице, отдохнула природа, разлетелись по дачам, грузиям и казахстанам, сдав квартиры понаехавшим. Воздух над Аэропортом очистился, из форточек перестало нести вонью гнусных семейных секретиков, а в музыкальных комнатах (музыкальных, блядь, комнатах, в которых одинокий рояль сожительствовал со статуэткой негритянки) навсегда поселился аромат узбекского плова и кавказских специй. Даже на этих пестрых подмостках, вымощенных пороками и девиациями, Ленке удалось блестнуть.

Когда я вернулась в Москву, а блудный муж с повинной головой ко мне, Уткина решила бороться за любовь. Раздевшись до кальсон и приколов на грудь иконку, со свечкой наперевес... ах, как было бы это чудесно, но нет, она поступила иначе. Заявившись в гости к матери Михлика, Ленка под бутылку кагора поведала той историю светлой взаимной любви, зародившейся ещё в младших классах, на пути которой встала темная тень ведьмы-разлучницы и змеи подколодной в лице меня. Подпоив тетю Наташу, Уткина уломала ее позвонить сыну и зазвать к себе. Пока всё звучит логично. Но затем... Прилетевший на зов Серёга увидел двух пьяных баб и развернулся на пороге. Тетя Наташа бросилась догонять сына. Лена разделась до трусов, полирнула выпитое вино половиной пузырька Феназепама и отправилась вслед за ушедшими. Гордо промаршировав через двор, Уткина легла на капот, моей, кстати, машины, и торжественно объявила голодовку. Стал подтягиваться заинтересованный народ, было часов семь вечера, лето, будний день, лучшее время для скандала.

Я сидела на балконе и наблюдала. Снизу выкрикивали мое имя в одних предложениях с матерной бранью. Мне было не привыкать. "Я ж тебя люблюююю" — выла Уткина, — "Она же сука, сука! Ты с ней подохнешь!" Наконец, кто-то додумался вызвать скорую и Уткину-старшую. Дальше я перестала смотреть, утратив интерес.

Ленку я нашла на маленькой ярмарке. Трудно поверить, но в те времена на площади Тельмана ещё сидели бабки, торгующие цветами, семечками и носками, стояли яркие палатки с разнообразной едой, тусили бомжы и неформалы, можно было купить флакон духов или сигареты поштучно, или просто бухнуть с кем-то за компанию.

За пятьсот рублей Лена поднялась на крышу с моим ключом и вернулась обратно.

— Как там?

—Сифонит. Погода говно, сейчас дождь пойдет.

Значит, не в ключе дело. Но это была лишь первая часть эксперимента.

— Выпьешь со мной? — Я достала из сумочки бутылку и сделала два шага вверх. Ленка с готовностью затопала следом.

Спустя пятнадцать минут я знала, что дверь открывает именно мое присутствие, а Лену ждёт путешествие с добрыми санитарами и новые друзья в пижамах, которые никогда не будут разбегаться при ее появлении. Каждую весну и каждую осень одиночество Лены будет скрашено единомышленниками по палате.

Никогда не трахайтесь с чужими мужьями. Не трахайтесь, пока не выясните, как далеко способны зайти их жены.

А мои мужья и вовсе табу. Всё, что принадлежит мне — табу. Не плохо бы это всем вам запомнить.