Diskman

Diskman

Пикабушник
поставил 5224 плюса и 94 минуса
отредактировал 12 постов
проголосовал за 28 редактирований
40К рейтинг 501 подписчик 437 комментариев 354 поста 134 в горячем
320

Ответ на пост «На тему дня»

Не смог не смэмить...

Ответ на пост «На тему дня» Анекдот, Политика, Дмитрий Медведев, Сергей Шойгу, Мат, Ответ на пост, Картинка с текстом
101

Чистокровный деревенский дворянин

Чистокровный деревенский дворянин Деревня, Кот, Фотография, Длиннопост

Что-то замышляет, приходит и требует кормежки.

Чистокровный деревенский дворянин Деревня, Кот, Фотография, Длиннопост
Чистокровный деревенский дворянин Деревня, Кот, Фотография, Длиннопост

Отзывается на кличку "Чубайс".

Чистокровный деревенский дворянин Деревня, Кот, Фотография, Длиннопост

ЖРАТЬ!!!!

Показать полностью 3
15

Антидиверсант 2 (Секретные архивы 10-го отдела "СМЕРШ")

Антидиверсант 2 (Секретные архивы 10-го отдела "СМЕРШ") Продолжение следует, Георгий Немов, Фантастический рассказ, Великая Отечественная война, Длиннопост

2-я часть сериала "Антидиверсант". Глеб Морозов обладает уникальными способностями и ведет свою войну с фашистской нечестью в составе СМЕРШ.

1-я часть


Летний ветерок нежно поглаживал листья на деревьях ночного леса. Шелест ветвей буквально убаюкивал. Тишина стояла необычайная, словно и нет никакой войны. От довольно широкого и каким-то чудом уцелевшего автомобильного моста, прямо в чащу уходила потрепанная артиллерией дорога. Полная луна, будто понимая всю важность бетонной переправы через реку, старательно освещала пепельным светом охраняемый объект. Ее бледный лик отражался в темной воде, которая медленно, словно смола, протекала под мостом.


Капитан Семихватов подошел к ржавым перилам и ловким щелчком отправил окурок в стремительный полет, который закончился на поверхности водной глади. Проводив глазами светящуюся точку, капитан зычно гаркнул куда-то вниз:


— Новиков, как обстановка?


— Все спокойно, товарищ капитан! — Донеслось из-под моста.


Главное, чтобы никто не уснул на посту. Семихватов лично контролировал каждого бойца своей роты, ибо в случае диверсии отвечать за объект придется ему, капитану Семихватову и отвечать он будет по законам военного времени. Поэтому людей в роту охраны капитан подбирал надежных и проверенных. На нашем берегу переправу блокировали часовые, которые не пропускали на мост никого кроме капитана и разводящего. На другом конце был сооружен целый блокпост. Справа от дороги пулеметное гнездо, обложенное мешками с песком, а слева, в небольшом окопе, притаился рядовой Алиев с противотанковым ружьем. Рядом с самодельным шлагбаумом — два автоматчика. Еще двое постоянно курсировали по мосту, с одного края в другой.


Семихватов уже подходил к пулеметчику, когда его наметанный глаз уловил какое-то движение на самой кромке леса у обочины. Капитан остановился и с тревогой всмотрелся в сумрак, прищурив глаза.

Впереди, метрах в пятидесяти, из ночной чащи на освещенную луной дорогу вышли семеро. Их силуэты зловеще выделялись на фоне чернеющего за их спинами леса. Группа двигалась медленно. Причем первые две фигуры тянули за веревку довольно большой ящик. Остальные шли следом за ними вразвалочку. Сначала капитану показалось, что они пьяные, но в нетрезвой компании, даже на фронте, обычно громко галдят, а эти двигаются молча и лишь только ящик противно скребет по щебню.

— Стой! Кто идет? — Громко выкрикнул Данилов, направляя пулемет в сторону ночных гостей. — Стрелять буду!


Семихватов мгновенно вынул из кобуры свой ТТ. Ребята за его спиной передернули затворы автоматов. Требование Данилова команда с ящиком пропустила мимо ушей. Тогда заговорил пулемет Дегтярева. Данилов дал короткую очередь прямо под ноги тем двоим, что тянули ящик. Фонтаны пыли и камней вздыбились, очерчивая красную линию в метре от идущих, но их реакция, а вернее ее полное отсутствие озадачила даже Семихватова. Полностью проигнорировать такое предупреждение могли только отбитые на всю голову.


Терпение Данилова иссякло, и он резанул длинную очередь прямо по нарушителям. Пулеметчик не убирал пальца с курка, пока не высадил весь диск. Всем было отчетливо видно, как под ударами пуль отдергивались назад руки, запрокидывались головы, подкашивались ноги у шагающих прямо на блокпост отморозков. Но ни один из семерых даже не остановился, будто это была не пулеметная очередь, а легкий встречный ветерок. От такой мистики всех накрыла оторопь. После пулеметного грохота воцарилась звенящая тишина. И лишь только жуткий скрежет деревянного ящика, влачимого по земле, нарушал ее. Словно посланники самой смерти шли за своей добычей.


— А-а-а, шайтан! — разорвал тишину, исполненный ужаса, крик Алиева, поле чего он оглушительно шарахнул из противотанкового ружья. Бронебойная пуля, калибром 14.5 мм. угодила прямо в лоб одному из тех, что тянул ящик. Его башка разлетелась, как тухлая тыква. А тело продолжало шагать вперед и тащить за собой загадочный ящик.

Вот тут действительно стало страшно. Картина противоречила всем законам мироздания. Такого просто не могло быть, но ведь происходило и это пугало до коликов в кишках. Нервы сдали у каждого и все как по команде нажали на курки. Разом заговорили все стволы, буквально перемалывая напирающую нечисть, как в мясорубке.


Шквальный огонь буквально рвал на части жуткую процессию. В стороны отлетали куски плоти, руки, ноги. А через каждые пять секунд Алиев оглушительно разносил очередную голову своим крупным калибром. Наступающие сменяли друг друга у ящика, и когда перемалывался один, то на его место подходил другой и хватался за веревку. Последнего размолотили буквально в паре шагов от моста. Наконец-то ящик остановился и снова воцарилась тишина. Бойцы, тяжело дыша и вытаращив глаза, пытались как-то осмыслить произошедшее, но это было непросто…


***


Морозов и Шахов прибыли на место происшествия уже на следующий день. Прямо у трапа самолета их встретил рослый заместитель командира полка.


— Майор Зарубин. — Представился тот, по очереди протягивая руку каждому из офицеров. Глеб обратил внимание на посеревшее от бессонницы лицо вояки. А еще он почувствовал, как дрожит его крепкая, широкая ладонь.


Глеб бросил быстрый взгляд на Шахова. Тот чуть заметно кивнул, показывая, что тоже обратил внимание на состояние майора.


— Перекусить с дороги не желаете? — Радушно по фронтовой привычке, пробасил Зарубин.


— Спасибо, майор. — Шахов обвел тяжелым взглядом взлетную полосу. — Давайте сначала осмотрим место происшествия, а потом за обедом как раз и обменяемся соображениями.


— Да там, собственно, и смотреть уже нечего! — Прямо на ходу стал рассказывать Зарубин, ему приходилось перекрикивать технику, которая с жутким ревом сновала туда и сюда, перестраиваясь в колонны для марш-броска.


— Мы все прибрали! Скоро по мосту наша колонна пойдет! Наступление начинается!


Все вокруг и правда походило на встревоженный муравейник, солдаты бегали, галдели, а лихие полуторки с красными крестами на бортах буквально летали, как ошпаренные, поднимая клубы пыли, которая вперемешку с выхлопными газами висела сизым туманом в воздухе.


— И дым отечества нам сладок и приятен! — Не сбавляя шагу, лихо процитировал поэта Шахов, пытаясь перекричать лязг гусениц, догнавшей их самоходной установки. — Значит загоним зверя в его же логово, а майор?


— Не только загоним, товарищ Шахов, но и раздавим его там, как насекомое! — Зарубин поднял ладонь на уровень глаз и медленно сжал ее в кулак словно выдавливая сок из воображаемого лимона. Кулак получился что надо, размером чуть больше доброй кувалды.


«От такого кулака фрицам уж точно не поздоровится» — усмехнулся про себя Глеб и перевел взгляд на изрытые взрывами и поросшие ковылем поля...


***


У КПП перед мостом Зарубина с гостями уже ждал Семихватов.


— Здравия желаю! — Козырнул капитан подошедшим офицерам.


— Это капитан Семихватов, непосредственный участник ночного инцидента. — Представил гостям начальника охраны Зарубин.


— Майор Шахов, «СМЕРШ», десятый отдел. — Глядя прямо в глаза Семихватову, Шахов медленно, словно пробуя на прочность, сжал ладонь капитана.


— Так значит, это твой взвод диверсантов положил?


— Так точно, товарищ майор… Мои ребята всех ночью покрошили начисто, ну и я помог, чем смог.


Шахов прищурил глаза, внимательно рассматривая капитана, но уже через мгновение отвел глаза.


— Ну давай, Семихватов, показывай нам «поле боя».


— Прошу следовать за мной. — Капитан махнул рукой часовому и деревянная оглобля шлагбаума, выкрашенная белой краской, медленно двинулась вверх, открывая путь на мост.


На мосту и воздух был чище и шума меньше, поэтому пока офицеры шагали за капитаном по бетонной переправе, Семихватов начал рассказывать, как все произошло.


— Они ночью вон оттуда вышли… — Капитан указал рукой в сторону леса. — Мы их сразу засекли… да они особо и не скрывались... Идут, главное, вразвалочку и ящик за собою из под снарядов волокут… Потом выяснилось, что там фугас был заложен со взрывателем, причем по-хитрому так… если крышку открыть, то сразу детонация… Хорошо у нас саперы опытные. Аккуратно так обезвредили этот подарочек… Да вот он — в стороне от моста стоит… Нам велели сначала вам его показать, а потом ребята отвезут подальше и подорвут…


Офицеры, перебравшись на противоположный берег, подошли к ящику с немецкими орлами и свастиками.


— Если бы они эту «дуру» на мост затащили, то все в щебенку бы разнесли. – Вполголоса констатировал Семихватов, хмуро разглядывая адскую машинку.


— А откуда вонь такая, капитан? – Поморщился Морозов, когда легкий ветерок дунул со стороны леса. Глеб тоже почувствовал неприятное амбре и взглянул на Семихватова.


— А это мы диверсантов в кучку собрали... Вернее все, что от них осталось. Это вот там немного подальше. — Махнул рукой вдоль дороги Семихватов. — Вроде как тоже вам показать надо, а то бы мы давно их закопали, ибо смердят невыносимо.


— Ну пойдем глянем, раз тоже показать надо. — Хитро подмигнул Семихватову Шахов.


***


Метров через пятьдесят, за деревьями, они увидели жуткое зрелище. Гора из фрагментов тел возвышалась метра на полтора, а над ней гудела черная туча мух. Тут же рядом солдаты выкопали яму, и ждали только команды, чтобы захоронить останки.


— Странно, что на одежде крови практически нет. — Глеб перевел взгляд на Семихватова. — Это как понимать?


— Вы верно подметили, товарищ капитан… — Семихватов смущенно кашлянул. — Мы и сами в ту ночь обалдели, когда стали осматривать останки. Мало того, что на их шмотках крови почти не было, так они еще и воняли так… словно... дня три назад уже мертвяками были...


Последнюю фразу Семихватов произнес так словно сам себе не верил, он перевел взгляд на Шахова и умолк, видимо ожидая, что майор в лучшем случае покрутит пальцем у виска, а в худшем отправит его в психушку.


По немного отрешенному виду Зарубина можно было догадаться, почему он возложил «почетную» обязанность докладчика на Семихватова. Сам Зарубин ни за что не стал бы рассказывать такую дикую, для ушей советского офицера, историю. Это же форменное мракобесие, утверждать, что диверсанты сначала умерли, а потом пришли взрывать мост. За такие слова, да в условиях военного времени, заместитель командира части мог лишиться не только должности, но и свободы. Ну, а с капитана что возьмешь, может его контузило в бою да привиделось не пойми что.

Для подобных происшествий, которые не укладывались в логику привычного мировоззрения, существовала специальная кодовая фраза, которую знал только высший офицерский состав. Нужно было просто доложить командованию, что в таком-то месте произошел инцидент «номер десять». Более не требовалось никаких пояснений, за дело сразу брался 10-й отдел.


На лице Шахова не промелькнула даже тень улыбки. Во-первых, он и не с таким сталкивался, а во-вторых, даже скептическая ухмылка могла в такой момент начисто подорвать всю атмосферу доверия, которая в подобных случаях выстраивалась с большим трудом.


— Скажи-ка капитан… — Наконец задумчиво протянул он и обернулся к Семихватову. — А вы обратили внимание, что диверсанты из разных родов войск, словно набирались в случайном порядке? — Шахов подошел ближе к Семихватову и прищурился.


— Так точно, товарищ майор. Мы это тоже по обрывкам одежды и по знакам отличия определили. Там и летчик, и танкист… три пехотинца и даже саперы… Странные какие-то диверсанты… Да и перли они напролом… Всякого на фронте насмотрелся, но такое первый раз вижу… Может гадостью какой их накачали?


— Да гадостью у них давно все мозги забиты… Ты нам теперь покажи, где они из леса вынырнули. А этих… — Шахов махнул в сторону останков. —Можно закапывать, и, желательно, вместе с мухами.


Семихватов пронзительно свистнул в сторону троих бойцов, что загорали в траве на почтительном расстоянии от зловонной кучи. Те подскочили на ноги, а капитан зычно скомандовал:


— Хорони вражину!


Солдаты, побросав окурки, схватили лопаты и бодро зашагали выполнять приказ.


Авторы: Георгий Немов, Евгений Гришин

Редактор: Екатерина Сазонова

Серия: Секретные архивы 10 отдела «СМЕРШ»


Продолжение в комментариях


Источник

Показать полностью
23

Антидиверсант

Антидиверсант Георгий Немов, Фантастический рассказ, Великая Отечественная война, Длиннопост

Группа дозорных вернулась в расположение основного отряда раньше условленного времени. Грязные и уставшие бойцы вереницей выходили из пелены густого утреннего тумана и буквально влились с ног у большого партизанского костра. В хвосте шеренги двое ребят несли на себе раненого незнакомца в изорванной гимнастерке.

Навстречу дозорным из землянки торопливо вышел командир отряда народных мстителей и на ходу затягивая ремень, строго бросил старшему группы:

— Что случилось, Роман?

— Да вот, Назар Петрович, беглеца спасли. — Торопливо козырнув, молодой боец кивнул в сторону раненого. — Только из-за него пришлось потом по болотам плутать — за ним фрицы с собаками гнались. Без нас его бы точно сцапали.

Раненого подвели к командиру. Вид у него был ужасный. Лицо в ссадинах и кровоподтеках, левое плечо перебинтовано, ноги подкашиваются, а темные глаза едва виднелись через узкие багровые щели заплывших век.

— Успели допросить? — Осмотрев бедолагу, спросил командир.

— Прямо на ходу, Назар Петрович… И перевязали и допросили. Говорит, что три дня назад в плен попал, немцы его там отмутузили не слабо, но ему сбежать удалось. Документов при нем, естественно, нет… Да вы и сами видите в каком он состоянии...

— Ваше имя и звание! — Стальным голосом обратился командир к беглецу.

— Капитан Калнас, восьмой артиллерийский полк. — С трудом произнес тот разбитыми губами.

— Эстонец что ли? — прищурился Назар.

— Нет… Латыш. — Пошатываясь, уточнил раненый.

К собеседникам стали подтягиваться любопытные — всем было интересно узнать, кого притащил в лагерь Ромка.

— Чагин! — Рявкнул Назар в толпу, из которой тут же вынырнул парень с трофейным «шмайсером» наперевес. — Капитана первым делом в лазарет отведешь и накормишь, потом под замок и охрану выстави — пусть отлежится, а завтра уже допросим, как положено.

— Есть, товарищ командир! — Гаркнул в ответ Чагин и бросился выполнять приказ.

Назар повернулся к рослому мужчине со шрамом на лице. Тот стоял у дерева и прищурив один глаз буквально буравил взглядом беглеца.

— Что думаешь, Глеб? — Кивнул Назар в сторону удаляющегося Калнаса.

— Ох, не нравится мне этот «бегунок», командир. — Медленно разглаживая черные, как воронье крыло усы, процедил Глеб. — Он хоть и на ногах еле держится, а энергия от него так и стелется по земле… Аж слышу, как трещит все вокруг... Не простой этот капитан… Ой, не простой…

Назар бросил задумчивый взгляд в сторону лазарета, в котором только что скрылся раненый и вздохнул.

— Глеб, ты давай-ка сейчас ребят своих собери и в дозор заступай. А вернешься, тогда мы его и допросим со всем пристрастием. Если этот Калнас подсадным окажется, то обещаю, не стану тянуть ни секунды, сразу его в расход пущу.

— Добро, Назар Петрович…

***

Глеба Морозова бойцы уважали не меньше, чем командира. За глаза в отряде его называли «Неспящим». А все из-за ранения в голову. Тогда он едва выжил. Партизаны ему даже настоящего профессора выкрали прямо из немецкого тылового госпиталя. Впрочем, и этот фашистский эскулап сильно сомневался в том, что Глеб выживет. Но Морозов выкарабкался. Мало того, у Глеба появилась одна удивительная особенность — после ранения он перестал… спать. Нет, ему, конечно, требовался отдых, и он мог в свободное время с удовольствием поваляться с закрытыми глазами, но, как пояснил, озадаченный этим феноменом, профессор, мозг Глеба никогда не засыпал целиком. Его полушария спали как бы по очереди… А еще Морозов, будучи сыном лесника-отшельника, прекрасно разбирался в травах, умел вызывать лешего, отводить глаза врагам… одним словом, талантов у мужика и по пальцам не перечтешь. Да и лес для Глеба был родным домом…Но вот только после ранения некоторые стали его откровенно побаиваться…

***

Забрав с собой семерых бойцов, Морозов ушел в дозор, а в отряде начались обычные партизанские будни.

День прошел спокойно, а когда солнце закатилось за горизонт обитатели лагеря стали дружно подтягиваться на поляну, поближе к жаркому костру, откуда уже лилась тихая мелодия, которую извлекал из своей гитары Гришка-циган. Размяв пальцы о струны, он тихо затянул песню о кочевой жизни, попутном ветре и лихих скакунах…

Дед Семен, которого по старинке звали в отряде завхозом, крякнув по-стариковски, присел рядом с Гришкой на пень, раскурил трубку и блаженно прикрыл глаза. Лесной костер лихо потрескивал дровишками, а над поляной взошла полная луна. Погода стояла хорошая и у костра собрался почти весь отряд. Кто-то лежал прямо на мягкой траве, а кто-то просто стоял, прислонившись к деревьям, которые чуть слышно шелестели листвой. Огонь освещал суровые, бородатые лица партизан. Но постепенно их черты смягчались, а в глазах затеплился мечтательный огонек…

Беда пришла внезапно.

Первой рухнула на землю кухарка Катерина.

Следом за ней, словно бревна, попадали стоявшие на ногах бойцы.

А уже следом за ними, как по команде, завалились на бок, все сидевшие вокруг костра.

Жалобно лязгнула струнами гитара и ее корпус смачно хрустнул под тяжестью бесчувственного Гришкиного тела.

Казалось, что безжалостная смерть внезапно выкосила весь отряд.

Но это было не так.

Люди спали. Это было заметно по мерному, глубокому дыханию каждого из них.

Все, что произошло следом за этим, было похоже на кровавый кошмар...

Первым рядом с землянкой беглеца очень медленно и не открывая глаз встал на ноги часовой. Он достал из кармана ключи и отпер чулан, в котором сидел арестант. Из землянки, сжимая ладонями виски, наружу выбрался капитан. Он шел, пошатываясь и с трудом перебирая ногами. Под закрытыми веками судорожно метались зрачки. От напряжения на шее вздулись вены, а из носа струилась кровь. Но уже через пару шагов Калнас остановился, вскинул голову и заорал словно от боли дико и протяжно, широко раскрыв рот.

Едва затих его крик, все вокруг ожило. Партизаны с закрытыми глазами стали медленно и жутко подниматься на ноги. В руках людей зловеще блеснуло оружие. Кто-то сжимал в кулаке штык, а кто-то держал нож или короткую лопату. Вслед за этим, словно по беззвучной команде, люди начали безжалостно убивать друг друга. Жуткое зрелище происходило в полной тишине под мирное потрескивание костра и шелест листвы. Мертвые падали, не издавая ни единого стона. В воздухе мелькали финки, топоры, лопаты в ход шло все кроме огнестрельного оружия…

Когда рухнул замертво последний партизан, Калнас открыл глаза и обессиленный сел на землю. Его тело дрожало. Осмотрев поляну, он немного отдышался, потом взял автомат, оседлал лошадь и не проронив больше ни звука скрылся в ночной чаще…

***

Дозорные вернулись лишь под утро. Столпившись у догоревшего кострища, они с суеверным ужасом осматривали опустевший лагерь. Клочья тумана медленно клубились между распростертыми на земле телами. Даже у бывалых мужиков перехватило дыхание от этого зрелища. Восемь бойцов словно истуканы замерли на месте еще не до конца веря своим глазам.

На спине лежащего посреди поляны деда Семена сидел огромный черный ворон и мрачно посматривал на бойцов своими блестящими глазами. Но уже через мгновение он громко каркнул и взмыл в верх тяжело взмахнув крыльями.

Глеб мрачно молчал, нахмурив густые брови. Увиденное не оставляло никаких сомнений в том, что люди внезапно схватили все, что попалось под руку и принялись с остервенением убивать друг друга. Но это просто не укладывалось в голове. Не поддавалось никакому логическому объяснению.

Да и какое здесь может быть объяснение?

Это было чудовищно…

Это было за гранью добра и зла...

— Это ж как такое могло произойти, командир? — сдавленным горлом прохрипел, наконец, пришедший в себя Федор. — Как же они так друг дружку-то ... соколики? — По его лицу побежали скупые слезы. — Так ведь не бывает… Чего же делать-то теперь? А?

— Могилу копать... братскую. — Каким-то загробным голосом ответил Глеб и взял в руки лопату, лежавшую недалеко на залитой кровью траве.

Когда схоронили товарищей, Морозов приказал запрягать лошадей и грузить подводы. Бойцы работали молча и ловко. Каждый знал, что нужно делать.

Вскоре были заложены четыре телеги. Погрузили все самое ценное — оружие, патроны, продовольствие. Когда же обоз был готов, то в лесу уже смеркалось. Оставаться дольше в этом месте не было сил.

— К Мирону Громову в отряд пойдем. — Наконец, огласил свое решение Глеб.

— Почитай, верст сорок лесом топать. — Хмуро покачал головой Федор. Потом вздохнул и добавил. — Да и тут оставаться нельзя…

Глеб подхватил свою лошадь под узду и повел по тропинке прочь от лагеря, который в один миг превратился из теплого партизанского гнезда в проклятое место.

Три подводы, скрипя колесами, тронулись в след за ним. Ребята попрыгали на солому в телегах и позволили себе расслабиться. Лошади хорошо знали эти места, поэтому сами шли друг за дружкой, изредка пофыркивая и мотая мордами…

Федор забрался на первую телегу, почесал макушку и мрачно буркнул в спину Глебу очередную версию случившегося, которые возникали в его голове, каждые двадцать минут.

— А может им в еду чего подсыпали? А?

— Если бы что и подсыпали, то сразу яду. — Холодно, даже не оборачиваясь, срезал предположение Глеб.

— Твоя правда, командир… Ну, а сам-то ты, что думаешь?

— Не знаю, Федор... Никогда с подобным не сталкивался... Только вот, люди даже под гипнозом на такое не способны… Опять же бегунка этого Калнаса кто-то освободил… — Морозов задумчиво покачал головой. — Сдается мне, что его это рук дело.

— Глеб, ну как один пленный мог такое сотворить? Он ведь еле на ногах держался.

— Так-то оно так, но куда же он пропал в таком случае? Только, если выкрали его?

Федор, не торопясь достал из-за пазухи мешочек с сухарями и снова погрузился в свои непростые размышления. Через пару минут он выдвинул новую версию:

— А может его отперли, чтобы прикончить, а он в лес умудрился сбежать, да и заблудился по незнанке?

— Тогда выходит, что только он один не поддался этому мороку, раз тоже убивать не кинулся. — Глеб тяжело вздохнул и потрепал лошадь за ухом, та довольно фыркнула и повела ушами.

— Эх Муха-Муха, а ты ведь знаешь, как все было, только рассказать не можешь.

Гнедая словно в подтверждение его слов тряхнула гривой и закивала мордой…

***

В лесу совершенно стемнело, но полная луна огромным фонарем освещала тропу.

Где-то ухал филин. Жутким ехидным смехом прокричала ночная птица. Партизаны привыкли к вылазкам в темное время суток и Глеб уверенно вел обоз по сумеречной чаще.

Вдруг Муха испуганно заржала и остановилась, как вкопанная.

Глеб насторожился.

Федор спрыгнул с телеги и передернув затвор автомата подошел к командиру. Муха явно учуяла впереди какую-то опасность. Обоз остановился, и бойцы бесшумно спрятались за деревьями.

— Засада, командир? — Шепотом спросил Федор.

— Пока не знаю. — Буркнул Глеб, вглядываясь в полумрак леса.

В это мгновение раздался громкий треск кустарника и на тропу перед изумленными партизанами вышел огромный олень. В этом месте тропа шла в горку, и олень остановился на возвышении метрах в пятнадцать перед обозом. Развернувшись к людям, он направил на них свои огромные рога, взрыл передним копытом землю и замер словно перед атакой. Размеры ночного гостя просто поражали. Казалось, что Муха была ему по колено. Но самым жутким было то, что зверюга светилась тусклым мертвенно-зеленым светом. Даже клубы воздуха, с шумом вырывавшиеся из его ноздрей, мерцали цветом болотной осоки.

Необъяснимое чувство страха сковало всех бойцов. Глеб почувствовал, как бедная Муха затряслась, словно осиновый лист. Федор сжал автомат до хруста в пальцах. Но ни у кого даже и мысли не было стрелять. Каким-то шестым чувством, каждый из них осознал, что это существо не олень вовсе.

Зверь смотрел исподлобья, рассержено фыркал и рыл копытом землю. Правда, его глаз никто не видел. Они, словно две черные дыры на светящейся голове, сверлили всех сразу и каждого по отдельности каким-то замогильным пронизывающим взглядом. Время словно остановилось…

Внезапно странный зверь сошел с тропы и так же шумно, как и пришел, скрылся в темной чаще.

— Что это было? — Тихо, словно опасаясь, что зверь вернется, прошептал Федор.

— Там тропа лешего. — Так же тихо сказал Глеб и, взяв перепуганную Муху за узду, повел ее в сторону от дороги в поисках полянки для ночлега.

***

Через полчаса во временном лагере уже горел костер и дымился котелок, над которым хлопотал бывший корабельный кок Костя. Уставшие от долгой дороги партизаны улеглись рядом и с нетерпением вдыхали аромат бурлящей похлебки, которая вот-вот должна была дойти до «цимуса», как выражался Константин.

— Глеб, а это правда леший был? — Все обратили лица к Морозову и притихли, ибо этот вопрос интересовал не только Федора.

— Федь, а ты тут оленей когда-нибудь видел? Тем более светящихся?

— Однако, я лешего совсем по-другому представлял. — Федор вынул деревянную ложку из-за голенища сапога и крякнув, потянулся к котелку снять пробу.

— Хозяин леса, он может кем угодно обернуться. — Подкинул веток в костер Глеб. — Хоть волком, хоть оленем... Только не любит он, когда ночью кто-либо по его тропинкам ходит. Вот и предупредил нас, чтобы не совались до утра в ту сторону, иначе худо будет.

— Что-то много бесовщины у нас приключилось за сегодня. — Грустно заметил рыжий Сашка Шмелев.

— А оно так и бывает, Сань. — Хитро прищурился Морозов. — Если уж начнет крутить, то потом так и будет лезть со всех щелей.

— Так, может наших тоже он порешил? — Буквально замер с ложкой у рта Федор.

— Нет, Федь… Во-первых, мы давно там лагерем стояли, место, обжитое людьми, лешак такое обходит стороной. — Глеб почесал затылок, и тоже достал ложку из-за голенища. — А во-вторых, я обнес нашу стоянку... — Глеб на секунду умолк, поймав на себе недоуменный взгляд бойцов. — Э-э-э… Ну, в общем ритуал такой совершил… вроде как защиту поставил от напасти всякой лесной… Это точно не он, не его это метод.

— Ну, раз уж у нас речь зашла про всякое-такое непонятное, — снимая котелок с огня включился в разговор Костя. — то хочу вам историю рассказать, которую мне один старый моряк поведал... Вроде, как прадед его, был участником тех событий… А произошло это еще в царские времена, уж не знаю при каком царе, только корабли тогда еще под парусами ходили. — Костя стал осторожно помешивать похлебку половником. — Так вот, однажды отправлена была экспедиция из двух парусников в северную часть Тихого океана, чтобы там острова новые отыскать, да и район тот поподробнее изучить значит. Один корабль «Святой Петр» назывался, а другой, кажется, «Святой Павел»... — Он, наконец, разлил бойцам долгожданную похлебку и продолжил под стук ложек. — Недели две шли они без особых приключений, а на третью в туман попали, да такой густой, что растеряли друг друга. Три дня пытались встретиться, но так и не вышло.

Костя-моряк умел рассказывать истории, его вкрадчивый голос, да еще у ночного костра буквально приковывал все внимание слушателей. Сидя в кругу мерцающего света, бойцы жадно ловили каждое слово, не забывая при этом уплетать горячее варево. За их спинами, в темноте мирно паслись лошади, тихо похрустывая травой. А костер, словно пытаясь достать до звезд, время от времени с треском выбрасывал в ночное небо мириады искр.

Константин уселся поудобнее, прислонившись к колесу телеги и продолжил:

— Так вот, не знаю, что дальше было с парусником «Святой Петр», а корабль «Святой Павел» обнаружил-таки остров, которого еще не было на картах. Сразу же стали искать удобную бухту. Но камни и отмели не позволяли паруснику даже близко подойти к берегу и после недолгого совещания было принято решение высадить на остров небольшую команду в одной из двух, имевшихся на корабле, шлюпок… Вся команда была вооружена, да еще и пушку им выдали на всякий случай. При успешной высадке на берег команда должна была разжечь сигнальный костер, а вот если пристать к берегу не получится, то лодке следовало немедленно вернуться на корабль… Погода стояла ясная и видимость была отличной. Но как только лодка зашла за скалы, то словно сгинула… — Для пущего эффекта кок развел руками. — Уже и вечер наступил, а сигналов от смельчаков все не было… К вечеру погода испортилась, а к утру побережье затянуло туманом. Несколько дней дул шквалистый ветер и шел дождь. А когда погода улучшилась и туман рассеялся, то моряки «Святого Павла» увидели на берегу костер… В подзорную трубу были видны даже фигуры людей у костра. Одни сидели, другие неторопливо ходили, словно собирая ветки для огня. Но никто из них совершенно не реагировал на выстрелы из корабельной пушки. Костер на берегу горел до полуночи, а потом погас.

Тут рассказчик умолк, поднялся на ноги, достал солдатскую фляжку и не спеша отхлебнул воды. Затем, под удивленными взглядами бойцов, улегся в телегу, натянул фуражку на глаза и сделал вид что собирается отходить ко сну.

— Э-э-э, морячек! Ты совсем совесть потерял? — Развел от возмущения руками Федор. — Что там дальше с кораблем-то было?

— Да ничего особенного. — Закусив в зубах соломинку, лениво пробубнил Константин. — Капитан решил, что у первой команды что-то случилось и отправили им на помощь вторую команду. Но все повторилось, как в страшном сне. Сначала лодка скрылась за скалой, а потом люди появились на берегу, развели костер и стали бродить, как ни в чем не бывало. При этом они не обращали никакого внимания на сигналы с корабля. А в полночь костер погас и на утро берег пуст...

— Может это мираж такой был, а? — выдал версию рыжий Сашка.

— Может и мираж, а может и помешательство, коллективное. — тяжело вздохнул кок. — Только вот покрутился там тот кораблик еще пару дней, да и уплыл восвояси, потому как запасов воды на борту оставалось совсем мало, а на берег ни одна живая душа больше не вышла... Во как...

— Ладно, кончай байки травить! Всем отбой, а я на часах! — Завтра нам еще топать и топать! — Сурово прервал ночные посиделки Глеб и парни полезли в телеги, ютится между ящиками и тюками на соломе.

А Морозов неторопливо пошел обходить стоянку, изредка вырезая на деревьях острой финкой лишь ему понятные символы.


© Георгий Немов, Евгений Гришин

Продолжение в комментариях

Источник

Показать полностью
46

Из деревенского чата

Из деревенского чата Чат, Юмор, WhatsApp, Скриншот
Показать полностью 1
13

Борщ. Славянский. Неполитический

На фоне нынешней ситуации, но кушать что-то надо. Фоток не будет, не стал...


Ну и вот.


Зазудело так, что борща захотелось, нашего, славянского, но быстро.


Итак. Сука, до трясучки борща захотелось, хорошего, жирного, вкусного.


Что делать, в наших политических реалиях, когда скоро и свекла под санкциями будет?


Сварил две свеклы, небольшие, час в кипятке, потом остыть, все. Очистил и потер на терке, отложил в сторонку.


Морковку почистить, потереть. Лук почистить, порезать полукольцами.


Отдельно порезать три или четыре картофелины, порезать на полоски. И ещё капустки, среднего, полкачанчика нашинковать.


Кидаем капусту и картошку в кипящую воду, чуть подсаливаем. Варим минут 20.


Отдельно у меня пару банок тушенки разобрано на мясо, жир и жижу. Мясо порезанное. Тушенка, как вы любите.


Пассируем лук с морковкой на жире от тушенки. Потом кидаем это в сваренную картошку с капустой. Потом мясо и жижа тушенки.


Как закипело, туда ещё потертую свеклу, соль по вкусу, выжатый через давилку чеснок.


10 минут и готово.


Остыло, на на ночь в холодильник. На следующий день за уши не оторвешь.


Можно, конечно, сварить на мясном бульоне... Но так быстрее.

Ничем никому не настаиваю. Варите, жарьте, парьте в свое удовольствие.

Показать полностью

Связной

Игорь Иванович провёл рукой по лавочке, вытирая пыль.


После этого он аккуратно приподнял полы плаща, чтобы не помять и сел на холодные деревянные брусья, плавно загибающиеся сзади в невысокую спинку, увенчанную чугунной полосой.


По случаю начавшейся трудовой недели площадка возле отключенного на зиму фонтана была пуста, только через ряд почти голых деревьев виднелись суета машин и спешащие на работу люди. В самом сквере было безлюдно – кроме сидевшего Игоря Ивановича и уже уходящего с чувством выполненного долга дворника в оранжевом жилете, державшего в руках растрёпанную метлу, никого не было.


«Хоть бы листья за собой убрал, подлец!», - лениво подумал Игорь Иванович, глядя на уже разметаемые стылым осенним ветром кучи красновато-жёлтых листьев, небрежно сметенные с многоугольных плиток дорожек. Один, особенно яркий лист кружился прямо над торчавшими вверх, как связка металлических шлангов, трубками фонтана. Никак не мог решиться – то ли лечь сверху, придавая сооружению вид памятника октябрю, то ли лететь дальше, туда, под колеса беспокойному стаду машин.


Лист вздрогнул в воздухе и всё-таки нырнул вниз, сваливаясь куда-то в чашу фонтана, скрывшись из глаз досужего наблюдателя. Игорь Иванович удовлетворённо хмыкнул, проследив его полёт, и полез во внутренний карман плаща за фляжкой. Сами движения его были неторопливы, но уверенны, как жесты человека сильного и спокойного. Недлинные волосы, тщательно причёсанные перед выходом из дома, уже порядком взъерошил ветер, разложив пряди в полном беспорядке, а одну даже закинув на лоб. Это, впрочем, никак не мешало доставать фляжку.


Коричневая кожа, простроченная квадратами, придавала сосуду вид благородный и дорогой – не зря трудились неведомые испанские умельцы. Внутри, конечно же, был коньяк. Не то, чтобы Игорь Иванович был алкоголиком, но в такую погоду, да ещё и сидя, было довольно зябко, а фляжка была с собой. Стаканчиков, полным набором к ней прилагавшихся, он из дома не захватил, но напиток, хотя и купленный тремя днями ранее в соседнем супермаркете, был не настолько отвратителен, чтобы требовать стаканчика и закуски – вполне можно сделать пару глотков прямо так, не содрогаясь от внутреннего ужаса и телесной тоски, присущей употреблению плохого алкоголя.


Уже заворачивая крышку после трёх быстрых глотков, он подумал, что неплохо бы теперь и закурить. Мысль была весьма неожиданной, потому что курить он бросил ещё год назад, без особой радости, но, к счастью, и без мучений, присущих части курильщиков при отказе от любимого зелья. Так, немного потерпел, да и бросил. А теперь вот захотелось.


Странно.


Вытерев губы краем носового платка, Игорь Иванович откинулся на спинку скамейки, мельком подумав, что может испачкать плащ, но не придав этому особого значения. Захватившее его желание закурить вытеснило почти все остальные мысли.


Нет уж. Зря он, что ли, бросал? Да и вредное это занятие, судя по всему.

Утешившись этими мыслями под приятно гревший изнутри коньяк, он мечтательно смотрел вдаль. Подлец - дворник уже скрылся из виду, листья разбросало ветром обратно на дорожки, а в сквере так никого из людей и не появилось. Зато прилетела стая нахальных воробьёв, искавших, чем бы поживиться. Решительно непонятно было, что им здесь делать – летнее изобилие, когда в окружавших переполненные урны кучах еды было вдоволь, минуло уже месяца полтора назад, и сейчас – как любит теперь говорить молодёжь – ловить было нечего.


Игорь Иванович выбросил нахальных птах из головы и снова устремил взгляд туда, к дальнему краю сквера, откуда ждал появления своего сегодняшнего визави. Пока никого не было, только мелькнули серые форменные куртки постовых полицейских, совершавших обход участка. Один из них издалека оценил сидевшего человека и счёл его неперспективным для разговора, поэтому даже заходить в сквер наряд не стал, обходя ограду по периметру.


Ааа… Вот и сегодняшний связной, как для себя называл этих недолгих знакомцев Игорь Иванович, предпочитая это немного книжное слово всем прочим для обозначения встречавшихся с ним людей.


Чудом разминувшись с полицейскими – или, скорее, пропустив их, - к скамейке приближался какой-то подпрыгивающей походкой молодой паренёк. Короткие, стоящие торчком волосы подчёркивали смешно оттопыренные уши. Кожаная куртка и модные зауженные джинсы. Тяжёлые, измазанные в осенней грязи ботинки. Рюкзачок. Большие, совсем не уличные наушники, обхватывающие шею, как какой-то странный пластиковый шарф.


Ну что ж…


Связной, так же нелепо подпрыгивая при ходьбе, подошёл к скамейке и остановился. Игорь Иванович молчал, созерцая немного сумасшедшие глаза парня и ждал условленного пароля.


- Здорово, дядя, - неожиданным для тщедушного юношеского тельца басом сказал связной. – Меня Виктор прислал. Есть чего?


Также молча, словно не желая тратить на него слова, Игорь Иванович сунул руку во внутренний карман плаща. С другой стороны, не туда, где лежала заветная фляжка.


- Деньги, - не вынимая руку, произнес он.

Связной, даже стоя на месте, умудрялся как-то покачиваться, словно собирался подпрыгнуть. Потом засопел и полез в карман джинсов, как-то по-девичьи приподняв край куртки и изогнувшись, чтобы достать содержимое.


- Щас, да… Достану, - всё так же басом проворчал парень и с лёгким усилием выдернул из кармана свёрнутые трубкой деньги. – Пятьсот баксов, как договорились.


- Давай.


Парень развернул трубочку и начал пересчитывать деньги. Всё это время из наушников доносился какой-то плохо различимый речитатив. Очередной негр рассказывает о своём детстве на помойках Детройта?


Ну-ну…


Игорь Иванович достал из кармана небольшой пакетик, завёрнутый в бумагу и перетянутый крест-накрест резинкой для денег. Связной протянул старавшиеся свернуться обратно в трубку зеленовато-серые купюры и взял пакетик.


- А, это… Виктор говорил…


- Иди отсюда, - неожиданно зло и громко сказал Игорь Иванович. – Понял?


- Да чё ты? Понял, понял… - Связной отступил на шаг назад, едва не запутавшись в своих тяжёлых ботинках.


- Вали, сказал! – Игорь Иванович встал, оказавшись чуть ли не на голову выше связного. Из-под распахнувшегося плаща красноречиво выглядывали ремни плечевой кобуры. Парню же не обязательно знать, что сунутый в неё пистолет – всего лишь пластиковая копия настоящего оружия.


Связной как-то обиженно сморщился, отвернулся и пошёл к выходу из сквера, на ходу цепляя на оттопыренные уши бубнящие наушники.

Игорь Иванович направился в другую сторону, широким, но неторопливым шагом, напоминая со стороны то ли чиновника на прогулке, то ли занятого иным важным, но не очень срочным делом человека. Пройдя пару десятков шагов, он услышал сзади громкий хлопок, обративший на себя внимание разве только стаи воробьёв и заставивший её подняться ненадолго в воздух.


Оборачиваться не стоило – уже привычная картина лежавшего на земле связного, с пробитыми осколками внутренностями и раскинутыми руками Игоря Ивановича интересовала мало. Куда больше внимания заслуживало неудержимое желание закурить, да ещё внезапно всплывшая в голове мысль.


И в самом деле – не купить ли трость?


Прогулки с ней будут элегантнее.


© Юрий Мори

Показать полностью
16

Под водой

– Кобелино, кобелино, есть одна награда – смерть! – на последнем слове голос соседки срывается в хриплый хохот. Невнятно гудит задетая её телом труба, похотливо бормочет Муравьед. Пугачёва в своём замке должна вздрогнуть и крепче обнять муляж Галкина, чтоб отпустило.


Ровное журчание душа скрывает дальнейшие слова, шорохи, движения. Вода смывает соседское соитие в канализацию и дальше, дальше. Туда, где в осклизлых трубах под нашим домом, под детской площадкой, под гаражами, пугая червей, проносится усталым поездом метро в никуда: ...ерть, ...ерть...


А я смотрю в зеркало над старым умывальником.


Прыщи на лбу давно уже не подростковые, просто прыщи. Русые до белёсого волосы по плечи. Никакой помады – я и так редко её достаю, а уж в ванную – зачем? И глаза... Ох, уж эти серые утиные глазки. Тьфу!

Меня зовут Анфиса. Печаль эта со мной уже тридцать три года. И я стою перед зеркалом, слушаю соседей сверху и вздрагиваю, зябко поводя плечами.


По странному капризу строителей вентиляция доносит по вертикали санузлов почти все звуки громче шёпота. Этажа на три в обе стороны, затухая. Поэтому я не пою в ванной, мне стыдно. Только чищу зубы, сплёвывая на покрытый трещинками фаянс, придерживаю на груди норовящий соскользнуть халат и слушаю чужую жизнь.


– Анечка... – задыхаясь, зовёт мать. Встать она не может, только повышает голос.


Я открываю тугой кран и смываю белые с красными нитками крови разводы с умывальника. Прах к праху, пусть вода унесёт и это.


Ненависть. Меня ведёт за руку ненависть ко всем этим людям вокруг. К самой себе, не давая даже зайти к зубному. Впрочем, я вру – на платную клинику просто нет денег, а в районную поликлинику – страшно.


Вообще без зубов оставят.


– Что, мать?


Я зову её так уже год после инсульта. Не мама, не мамочка, не... Все эти слова в прошлом, до ненависти. И до её инсульта, превратившего человека в парализованную наполовину опухшую куклу.


– Принеси воды, Анечка.


И здесь вода. Повсюду одна вода... Не оборачиваясь, толкаю задницей дверь ванной, она бьётся о косяк и со скрипом приоткрывается заново: защёлка давно сломана. Новая ручка? Не смешите меня. У нас на лекарства с трудом хватает. Пенсия двенадцать, моя зарплата – двадцать три. На руки. Чистыми. Иногда я запираюсь в ванной и беззвучно плачу.


– Да, мать.


Мне пора бежать на работу, но я стою и смотрю, как она держит неловкой правой рукой стакан, проливает на себя воду. Полуприкрытый глаз дробится гранями и кажется жутковатым размытым пятном. В комнате воняет больницей, мочой и неуверенной смертью.


Мать почти роняет пустой стакан. Я иду на кухню, наливаю ей воду, со стуком ставлю на тумбочку, придвигаю ближе домашний телефон.


– Звони Сергевне, если что. Ей два этажа вверх, а мне полчаса езды. И полчаса обратно, не забудь. И с работы выпрут за отсутствие, я и так...

Она поджимает губы. Парализованная половина лица остаётся застывшей маской, поэтому кажется, что мать ухмыляется.


– Беги, Анечка, – невнятно говорит она и сжимает здоровой рукой одеяло в комок.


Одеваюсь по-солдатски, минуты за две, стараясь не оборачиваться. Не видеть её за приоткрытой дверцей шкафа. Я опаздываю, шеф снова скажет, что таких работниц, как я, на порог бы...


Уже на лестнице сталкиваюсь с Муравьедом: плюгавый мужичок, с плешью и редкими зубами, мразь. Но Натаху ебёт исправно, тут ничего не скажешь, то-то она напевает.


– А что, Анфиска, не завалиться ли нам вечерком в кафетерий?

Мне хочется ударить его. По-мужски, кулаком в зубы, чтобы стереть похотливую улыбочку. Чтобы не смотрел так сально, скот, хуй ещё от жены не просох, а туда же – в кафе-е-терий... Гнида.


– Пошёл бы ты в жопу!


Он не обижается, скалится и норовит схватить меня за задницу.


– А что? Могу и в жопу. У нас слесарь один в сервисе только туда бабу свою и пользует. Красота, говорит, твёрденько всё, а то пиздёнка расшатанная.


И улыбается. Эта тварь улыбается.


Я понимаю, что бить его уже не хочется. А вот заблевать ему потёртую куртку, чтобы он охуел и отстал – да. Уворачиваюсь от растопыренной пятерни и сбегаю вниз по стёртым ступенькам. Мелкая ересь дождя, запах ноября. Детская площадка. Проход между гаражей. Лужи. Короткий огрызок улицы, угол, остановка автобуса. Лезу в сумочку за мелочью и понимаю, что телефон забыла на зарядке. Мать теперь не дозвонится, как ни старайся. Мне почему-то становится тепло и спокойно. День без идиотских вопросов хотя бы от неё.


...есть одна награда – смех...


В автобусе холодно и душно. Странное сочетание, но так бывает. Негромкое радио, привычные остановки. Люди заходят и выходят, дождь за окнами превращается в мерзкую липкую пелену. А ведь придётся выйти, окунуться в неё с головой.


Пункт выдачи. Глупее работать только в пункте приёма, это ещё одна ступень вниз, на самое дно, где медленно гуляют призраки таджикских дворников. Выдачи. Само слово сродни вою и плачу.


Я опаздываю на три минуты, скользнув за спинами первых клиентов в сторону двери в подсобку. Марина уже работает, шефа пока нет, удача, удача... Вы-да-ча. Куртку на вешалку, бейджик на плоскую грудь слева, дежурную улыбку на лицо по центру. Под маску.


Понурой феей я появляюсь за стойкой. Глаза и маска. И напротив меня – глаза и маска. Дуэль сонных взглядов, мир без любви. И так весь день. И так – всю жизнь.


Ближе к обеду приходит соседка Натаха. Меня, конечно, не узнаёт: и в подъезде-то не здоровается, а уж здесь все на одно лицо. С марлевым выражением.


– Код сто тридцать два.


Даже интересно, что эта корова заказала. Явно не виагру, Муравьед и так хорош.


Тонометр? Я не спешу обратно в зал, не барыня, подождёт.


Открываю белую с синим коробку, разворачиваю плёнку. Прибор, смешной хобот шланга к манжете, какие-то провода. А дорогая штуковина, не по моим доходам. Матери Сергевна меряет давление старым, советским ещё, уродцем с грушей, внимательно следя за пульсом через фонендоскоп. Сидит, поджав губы, вслушивается.


Дёшево и сердито, как раз для нас. Для нищих.


Аккуратно роняю тонометр на стопку чьих-то коробок: разбить не разобьётся, но хоть поломается что-то внутри. Раз, другой, третий, мягко, но неотвратимо.


Так ей и надо. Так им всем и надо.


Заворачиваю всё как было и несу на выдачу. Забирай, тварь, забирай. Он хороший.


– Анфиса Леонидовна, нельзя ли побыстрее? Клиент ждёт.


– Да, Евгений Евгеньевич.


Натаха нервно стучит акрилом когтей по стойке, пианистка хуева. Второй рукой держит телефон, понятно, что спешить ей некуда, но каков вид...


– Ваш заказ.


Она не глядя суёт приборчик в цветастый шоппер и уходит. Правильно, Муравьеду надо здоровье контролировать, а то сотрётся напрочь раньше срока.


День тянется соплёй, за окнами темнеет, а на часах всё ещё шесть. С минутами. Мы работаем до семи вечера, потом надо ещё в магазин, надо ещё доехать.


Ноги болят. Говорят, это у всех от работы продавцом, но позже. К сорока пяти. А у меня вот уже вовсю. Бракованная модель человека, без особого прошлого, без какого-то завтра. Русая белка в колесе.


– Закрываем, – распоряжается шеф. – Марин, подвезти?


Меня не спрашивает. Скоротечный отсос – это не ко мне.


– Спасибо, Евгений Евгеньевич, – масляно соглашается напарница. Ну да совет вам и любовь, сидения только не заляпайте.


Улица, магазин, размазанные пятна фонарей, сырость, автобус.


– Мать, я дома! – бросая пакеты с едой на пол, говорю я. – Телефон забыла, вот ведь овца. Ты как?


К привычной вони подмешивается острый аромат спирта с нотками чего-то медицинского, специфического. Камфора, что ли?


Я переступаю через пакеты, не разуваясь, и заглядываю в комнату. Матери нет. Вообще нет, только развороченная грязная постель, подушка – почему-то на полу, россыпь бумажек возле шкафа. На тумбочке пустые стаканы, ампулы, ватка с пятном крови.


– Документы искали. Паспорт, полис...


Сергеевна, соседка снизу, сидит за столом, теребит в руках платок.


– И чего? – глупо спрашиваю я.


– Нашли. Не сразу только. И чего она Наташке позвонила, не могла меня подождать...


Соседка начинает плакать. Беззвучно, просто капли по щекам текут сами.


– На полчаса я, дура, вышла... Хлебушка купить... А она весь подъезд обзвонила.


На тумбочке возле моего кресла, по ночам становящегося кроватью, начинает биться в беззвучной истерике телефон. Я обхожу Сергевну, словно боясь её коснуться, беру трубку.


– Да. Да, я. Погодите, но... Ясно. Да не глухая, всё поняла. Валерьянки? Может, и выпью. До свидания, ага.


Аккуратно, будто хрустальную, кладу трубку на место, даже не сдёрнув с зарядки. Двенадцать пропущенных.


– Мамке твоей худо стало, а ты ж без телефона...

– Забыла.


– Да понятно... Давление померять хотела. Мне звонит, а меня нет дома. Она к Натахе, вдруг поможет. Та и пришла, прибор новый, электронный, точный.


Я почему-то вижу, как роняю его на коробки. Раз, другой, третий.


– И чего? – будто поломанная игрушка, повторяю я.


– Так это, криз... Двести на сто сорок. Мать твоя чего сказала, то ей Натаха и дала выпить. Такое же сбивать нужно срочно.


Я сажусь на материну постель. Плевать, что в куртке и джинсах, не важно это.


– Лекарства приняла, а ей совсем худо, Анечка. «Скорую» вызвали, это я уж, а мамка сознание теряет. Бредила чего-то, тебя звала. Я Наташке говорю, давай мне померяем, твоим новым электронным. А его видать заклинило, двести на сто сорок. У меня. У Наташки. Поломанный он, бракованный. Мать еле вытащили, тяжелящая... А кто звонил-то?


– Из больницы.


Сергевна шевелится, платком щёку вытирает. Теперь у неё только одна мокрая, правая.


– И что говорят?


– Да уже ничего. Валерьянки посоветовали. Пустырничку. Стресс, всё-таки... Ну, и соболезнования. Не приходя в сознание.


Сергевна встаёт и идёт к двери, не хочет мне мешать, наверное. Обходит пакеты с покупками, выходит на лестницу. Там как раз Муравьед домой поднимается, видно сейчас, откуда погоняло: рожа пьяная, голова наклонена, обводит ступеньки заплывшими глазами, словно добычу ищет. А руки врастопырку и пальцами шевелит. Охотник вернулся с холмов...


Я запираю дверь и иду в санузел, включаю воду и сажусь на холодный край ванны.


Трубы гудят, смывают под землю всё, что было, всё, что накопилось за жизнь, с негромким шелестом льётся вода, под которой мы все живём, проклявшие сами себя. Бракованные модели человека.


© Юрий Мори

Показать полностью
8

Ключ на старт

В кабине неудобно.


Лежишь, как в гробу, глядя в кошачьих размеров окошко, время от времени вздыхаешь и даёшь себе клятву: уволюсь! Завтра же!


Но – завтра наступает, а всё повторяется по накатанной. Рапорт комиссии. Пропахший потом скафандр с неудобными штанинами и ещё более кривыми рукавами. Дурацкий шлем: стоит надеть, как начинает чесаться нос. Перчатки, из-за которых он кажется сам себе вратарём неведомой сборной. Ловцом голубого мячика в белых пятнах облаков, того самого, что за иллюминатором. Автобус. Ракета, высотой с многоэтажный дом. Кабина, шланги, карандаш на верёвке.


– Подключение!


– Есть подключение!


– Ключ на старт!


– Есть ключ на старт!


В кабине всё продумано с какой-то изуверской логикой. Теснота, углы, панель недоступных для управления приборов. Сперва нехитрый пароль – умножить семнадцать на тридцать два. Справился – будут тебе приборы, нет – значит, спятил и никакого возвращения на землю недостоин. Зачем нам безумные герои космоса?


Он вздыхает и зажмуривается. В наушниках, сквозь неизбежное шипение помех говорят двое – Главный и руководитель полёта. Один командует другим, другой командует ракетой. Военная логика.


– ...Три... два... один... Пуск!


Теперь надо улыбнуться. Несмотря на и вопреки всему. И заветное:


– Поехали!


При этом желудок прилипает к хребту, а в глазах темнеет от перегрузки. Голова весом в тонну, не меньше. Кажется, что нос чешется где-то далеко, уже там, на орбите. А он пока ещё здесь, хотя и в процессе гонки за носом.

Ничего. И не такое терпели, а уж нос-то – чепуха. Догоним, что нам стоит!


Спиной кажется, что снизу ракету пинает великан. Все этажи, дрожа, медленно поднимаются к звёздам. Наступает решающий момент. Последний. Главный. Если всё пойдёт по плану, через девять минут – блаженная темнота в иллюминаторе, время покоя и недолгого счастья...


***


–...Андрей Андреевич, голубчик! А почему он у вас привязан? Буйный?


– Нет, что вы! Личное желание пациента. Хочет чувствовать себя покорителем космоса. Первопроходцем, так сказать. Вот перед уколом и привязываем. Для полноты переживаний.


Оба врача, старый и молодой, останавливаются перед койкой, к которой эластичными бинтами примотан немолодой уже человек. Голова у него запрокинута, глаза закатились так, что видны одни белки. Из приоткрытого рта, в котором виднеются ровные ненастоящие зубы, доносится тихий стон. Человек заметно дрожит – если бы не бинты, мог бы и вовсе скатиться на пахнущий хлоркой пол.


– Андрей Андреевич, а он в обычной жизни – кто?


Тот доктор, что помоложе, мнётся, но в конце концов выдавливает:

– А вы сами не узнаете? По телевизору же частенько... Правда, там он в костюме и несколько... благообразнее.


Пожилой наклоняется и негромко ахает:


– Не может быть! Он?! Точно: он... Но зачем ему?


– Детская мечта, профессор. Говорит – один сеанс в месяц, и чувствует себя человеком. К звёздам гораздо важнее стремиться, чем постоянно планировать и управлять...


– Не надо! Не продолжайте! А то сейчас договоримся до... ненужных выводов. Пойдёмте к остальным пациентам, голубчик.


Врачи отходят от койки и не видят, как в налитых кровавыми прожилками белках глаз отражается темнота космоса. Безбрежное ничто, не требующее выборов, отчётов, исполнения указов президента и вечного страха сказать что-то не то перед камерой. Недоступное счастье маленького человека при большой должности.


Ещё бы нос кто почесал...


© Юрий Мори
Показать полностью
8

Невидимка

Фантазия


Человек? Почему же сразу – человек? Как будто других разумных существ в нашем городе нет. Впрочем, начнём с начала. Со времен основания римского Лондиниума здесь живёт множество маленького народца, из тех, что тянутся к людям. Не то, чтобы всем нам нравились повадки этих шумных говорливых великанов, грязь на улицах и непременные пабы, из которых время от времени выкидывают на мостовую упившихся посетителей.


Вовсе нет. Притягивает другое: цивилизация, способы жить не частью природы, а становиться другими вместе – чем дальше, тем больше. Ну и мелкие изобретения неплохи, вроде джина, лодок, обуви и одежды.

Нам их размеры не подходят, даже детские, но сам принцип...

Сегодня надо сходить к башмачнику, из наших, разумеется. Хотя какая разница – та же деревянная лапа для обуви, те же гвозди во рту, шляпками наружу, отчего башмачник не поддерживает беседу, а обходится мычанием. И кивками, конечно, постукивая игрушечным молотком, вгоняя очередной медный гвоздик в толстую кожу подошвы.

Почему не стальной? Холодное железо для нас вредно, как и проточная вода. Спасибо лондонским мостам, вторая проблема решена за нас людьми.


Простите, я же не представился. Вот до чего доводит жизнь в одиночестве, одичал, да... А хотелось бы оставаться джентльменом в любых обстоятельствах.


Меня зовут Криш и я – невидимка.


Народец наш немногочисленный, в дальнем родстве с лесными гномами, лепреконами, и немного – с Болотным Воинством. Впрочем, последние – существа агрессивные, даже нам страшновато с ними общаться. Да и ну их, до ближайших болот три дня ходу, если, конечно, не запрыгнуть на крышу дилижанса. Тогда гораздо быстрее, но мне лично нечего делать на их болотах.


Сыро, ветрено, да и само Воинство... Брр!


А вот невидимость – это и хорошо, и плохо. Хорошо, потому что в любое время можно спрятаться, а плохо... Я люблю гулять по туманным улицам, постукивая тростью о булыжники дорог, шаркая подошвами по мостовой. Без этих мелких приятных деталей прогулка превращается в бегство привидения, но в одежде меня – видно. И как раз это плохо, когда в вас четыре дюйма роста. Собаки нас не трогают, от лошадей можно увернуться, но люди... Именно в них проблема.


– Криш, нам опять придётся переезжать!


– Зачем? – Мне всего двенадцать, и слова мамы кажутся странными. Благословенное было время, моё детство.


– Ты опять бродил в куртке и штанах по улице, люди начали перешёптываться, что видели гнома.


– А мне-то что?


– Криш, ты – балбес! Дело кончится облавой. А это не только собаки – с ними мы договоримся. Это сами люди, их глупые дети. Это ещё и кошки, Криш, кошки-крысоловы! Соседи-домовые сказали, что это последняя капля. Им страшно.


Правда... кто и как смог бы организовать кошек – одному Великому Древу известно. Они же по натуре одиночки, но и спорить с мамой не стоит. Запрет был, он нарушен, скажет переезжать в другой район – придётся подчиниться. Молча.


– Да, мама...


– Что ты дакаешь! Я сколько раз тебе...


С тех пор прошло лет сто.


В мире людей гремели войны, не цепляя, впрочем, благословенную Британию – всё больше на континенте и в колониях. Человечество изобрело газовые фонари, железные дороги и электричество. Пар победил грубую силу. И мама... Этот век она, увы, не пережила. Не буду рассказывать, это личное, это слишком больно.


А я остался один. И теперь гулял по ночному Лондону на свой страх и риск, выбирая ночи потемнее, желательно, с туманом. В нём недостатка здесь никогда не испытывали, а теперь ещё и смог от многочисленных заводов. К тому же люди почти перестали верить в маленький народец, что нам только на руку.


Я живу на чердаке небольшого дома в самом начале Ланкастер-Гейт. Это удобно, недалеко от шумного центра, но и совсем рядом с Кенсингтонскими садами – всегда можно на пару часов пойти в парк, вернуться, так сказать, к корням и истокам. Главное, не лезть к Круглому пруду, и – уж тем паче – к Лонг Уотер. Плавать-то я не умею.


Башмачник работает недалеко от меня, как раз на Бейсуотер-роуд, служащей границей между жилыми кварталами и уютными зарослями парка. Осталось только найти трость, накинуть длинное пальто – ночи в сентябре уже промозглые, а я немолод, и старые ботинки. Строгий полосатый костюм уже на мне. Что же ещё? Ах да, кепи и, разумеется, саквояж. Там пусто, лишь на дне несколько гиней в уплату за новую обувь.

Дорого? Жизнь в столице обязывает к некоторым тратам, как же иначе. К тому же, я прекрасно зарабатываю. Многие секреты так и напрашиваются на перепродажу, а подсмотреть чужое письмо или подслушать переговоры, оставаясь решительно незамеченным, для меня – очень несложно.


Вы, вероятно, решили, что я из той мерзкой породы соглядатаев и шантажистов, вынюхивающих супружеские тайны? Гнусных людей, которым не подаст руки и последний нищий? Это не так. Я работаю на Великобританию и Её Величество королеву Викторию, продли Бог её дни. Только так, поэтому мне нечего стыдиться. Я такой же честный англичанин, как и окружающие меня люди. Просто маленький и невидимый, но это, в конце концов, детали и частности.


В германском и русском посольствах отдали бы последний шиллинг, чтобы узнать, кто я, и как мне удалось раздобыть, например, письма графа... Впрочем, молчу, молчу! Мы ступаем на скользкую тропинку государственных секретов и интересов короны. А ходить лучше по сухим и ровным дорогам, если хочешь прожить дольше. И не потерять уважение к себе.


Кроме того, полиция, которой я иногда помогаю, тоже постоянно просит поменьше говорить об этом.


Туман плотно накрыл улицу. Облепил её, словно сам воздух пропитался водой, оседающей на всем и везде. Не то что неба – фонарей, жёлтыми пятнами ломающих муть ночи, почти не видно. Нечто чуть светлее мрака, не более того. Спасает, что мы видим в темноте, иначе в такую ночь даже я не рискнул бы выйти наружу. Угол дома, перекрёсток. Даже вблизи фонарь напоминает уходящую вверх колонну, на которой, где-то очень высоко, поселился светлячок. Легонько касаюсь фонаря тростью – рукой, даже через перчатку, это больно. Бронзовый наконечник звенит о железо. Тихий колокол ночной столицы, мелодия ночи – и только для меня.


– Нечто неладное в воздухе... – тихо говорю я пустой улице. Фонарному столбу. Перекрёстку и далёкому стуку копыт – ночной кэб, не иначе. Либо почтовый дилижанс. Все остальные давно спят, а мне вот не по себе. – Что-то скоро случится.


Сейчас? Нет. Чуть позже. Но совсем рядом запах... Я не знаю, как назвать его. Беды? Вероятно, так. Чужой беды, джентльмены.


На Бейсуотер-роуд фонари не горят вообще. Это не игра воображения, я же умудрился увидеть их свет на своей улице. А здесь темно как в аду. Полоса парка за вычурным чугунным забором кажется отсюда, с моей стороны улицы, заброшенным лесом. Деревья сливаются в единый массив, переплетаются между собой, тихо шевелясь на ветру. Жутковато даже для маленького народца, что и говорить о людях. Кстати, вон один из них бежит по мостовой. Эхо шагов гаснет в тумане, их почти не слышно, но они есть.


Великое Древо, это девушка! Да-да, отсюда я уже вижу дешёвое платье, накидку с капюшоном – непременно из грубой шотландской шерсти, какие носят молочницы и служанки. Дробный перестук деревянных подошв и хриплое, загнанное дыхание.


Она явно спасается от кого-то, но... Даже я, со своим тонким слухом не могу понять, кто преследователь. Улица позади беглянки пуста, она уходит во мрак. Никого? А чей голос тогда гуляет в тумане, отражаясь от стен домов:


– Пос-с-стойте, мисс-с-с... Вам не с-с-скрытьс-ся.


Низкий, глухой голос, шипящий, как рассерженная королевская кобра. Из индийских владений любят привозить подобных тварей отставные офицеры. Люди вообще странные существа.


– Помогите! – неизвестно кому на бегу кричит девушка. Её голос слаб, вряд ли кто-нибудь услышит призыв и – тем более – придёт на помощь. А выговор простонародный, я не ошибся: типичная служанка. Вот она всё ближе, я вижу раскрасневшееся круглое лицо. Растрепанные на бегу волосы, слипшимися прядями из-под чепца, на который надвинут капюшон.


– Пожалуйста, помогите!


Теперь я слышу преследователя. Странный звук – так мог бы передвигаться тигр, если бы они водились в Лондоне. И умели говорить, разумеется. Мягкие тяжёлые прыжки, всё ближе и ближе.


Насчёт кобры я точно заблуждался, у них нет лап.


Я опёрся на трость, прикидывая, чем могу помочь. Выходило, что ничем: револьверов моего размера не бывает, да и железо, проклятое железо... А сражаться тростью с чем-то большим просто глупо. Да он меня и не заметит, наступит и всё: теперь я вижу охотника, и он... огромен. Даже по человеческим меркам. Он страшен и зубаст. И самое главное – я, без ложной скромности знаток людей и маленького народца, понятия не имею, что это.


Точнее, кто.


Девушка пробегает мимо меня, прижавшегося к стене дома, от неё пахнет потом и страхом. Преследователь вновь шипит и делает последний, длинный прыжок, вытягиваясь в полёте и вновь собираясь в тугую пружину уже возле девушки. Прямо за её спиной.


– Пожалуйста!.. – звучит как выстрел. Потому что дальше слов уже нет, только крик боли и жутковатый хруст раздираемого мяса. Чудовище довольно рычит, негромко, но достаточно убедительно, чтобы я и дальше притворялся частью стены, закопчённой, как и все лондонские постройки старше десяти лет от роду.


Эхо уносит звуки ночной охоты в туман, бросает их в пелену деревьев, словно остатки мяса другим, слабым, хищникам и трупоедам.


На место смерти девушки лучше не смотреть. Голову в чепце чудовище оторвало напрочь и отбросило в сторону, она лежит там, как потерявшийся глобус. Лужа крови и белеющие в темноте кости. И зверь, жуткий зверь, рычащий и когтистый. Меня передёргивает от отвращения, хочется стакан джина залпом и никогда больше не видеть этого охотника. Кем бы он ни был.


Тяжёлая, какая-то сплющенная голова с горящими в темноте красными глазами время от времени поднимается от пищи, недовольно поворачивается по сторонам. Вряд ли он меня чует, но что-то мешает зверю спокойно жрать: он то и дело поводит треугольными ушами по сторонам. Рыжий густой мех лоснится на боках и слишком коротких для такого туловища лапах. Длинный хвост нетерпеливо хлещет по мостовой словно мокрая верёвка: ш-ш-шлёп! Странная тварь, но главное – разумная. Я бы сказал, тигр, но несколько карикатурный. Судя по картинкам в газетах и иллюстрациям Брэма, они выглядят по-другому.


От этого и вовсе не по себе.


Однако спокойно завершить трапезу ему не дают. И я здесь совершенно ни при чём – нарастая, вдалеке слышится топот копыт, потом полицейские свистки, а затем туман с трудом, но прорезают пятна ручных фонарей. Не сказать, чтобы они вовремя, но хоть что-то. Покой подданных Её Величества в надёжных руках.


– Вон он! Вон! Стреляй, Джим!


– Инспектор, не вижу цель!


– Там кто-то есть. Не промахнись, как в прошлый раз.


Вместо этой глупой перебранки давно бы уже стреляли. А так толку мало: зверь облизывается, длинным, отливающим алым языком, лениво поднимается на лапы, вытягивает одну и что-то чертит прямо в кровавой луже. Хмурится, чертит заново.


Фыркает и бормочет что-то себе под нос. После чего делает великолепный прыжок. Второй такой же уносит поджарое тёмное тело через забор Кенсингтонских садов, а там поймать эту тварь не сможет и весь Скотланд-Ярд. Шум ломаемых кустов стихает почти мгновенно – конечно, с его-то прыжками по семь футов за раз глупо затаиваться на месте. Остаются кровавые брызги на месте несчастной жертвы, первые выстрелы из полицейского кэба непонятно куда, и я. Бежать через улицу сейчас лишнее, стоит затаиться и ждать.


А, нет! Он тоже никуда не делся – я вижу два багровых глаза в гуще деревьев. Он сидит и внимательно смотрит, чем кончится дело. Я вообще перестаю что-либо понимать. Чего он ждёт?!


– Какого чёрта, Джим! Он сбежал. Перестань немедленно!

Над моей головой пуля выбивает из стены кусочки камня, мелкое крошево. Будь я просто с человека, здесь бы и остался, но нет. Не обращая внимания на суетливый танец фонарей поблизости, на беспорядочную пальбу и свечи в окнах домов, я быстро раздеваюсь. Всё долой, всю одежду в пустой саквояж, и не обращать внимания на ночную сырость. Жизнь дороже.


Луч фонаря окидывает стену, возле которой я стою, и скользит дальше. Саквояж я незаметно сдвигаю в сторону низкого окошка подвала, его и специально будут искать, вряд ли найдут. Заберу потом, куда он денется.

– Инспектор, вот место убийства! – преувеличенно громко орёт полисмен. Выслуживается? Ну, это не грех. Хотя в ушах звенит от его крика.

Над нами загораются свечи в окнах, размазанными пятнами бродят по мокрым от тумана стёклам; кто-то приподнимает стекло и выглядывает наружу.


– Джимми, перестань стрелять! – командует из кэба некто невидимый. Грубый и незнакомый мне голос, а ведь всех толковых офицеров я знаю, хоть и не решался встречаться лично. – Это дельце будет посложнее убийства на Сатерленд-авеню!


Видели бы вы убийцу вблизи, офицер... Впрочем, можете перелезть ограду и познакомиться, это не так уж сложно.


– Судя по следам, это какой-то зверь, инспектор. И… Здесь какой-то знак!

Надо же. Первое разумное умозаключение, неплохо для полисмена. Тяжёлый кислый запах крови смешивается с пороховой вонью, чесночным духом от кого-то из столпившихся вокруг останков несчастной девушки полисменов и ясной ноткой односолодового виски – это уже от инспектора, рядовым напиток не по карману.


– Послушайте, инспектор… Может быть, сообщить об этом случае мистеру Холмсу? Если газеты не врут, это очень похоже на... Храни нас Бог, уже пять раз встречалось подобное!


Отлично! Я надеюсь, этот молодой человек сделает неплохую карьеру. По крайней мере, он складывает два и два, получая на выходе четыре, а не какую-то иную цифру. Впрочем, посмотрим, что скажет инспектор – теперь я рассмотрел его в лучах фонарей и узнал Лестрейда. Адски упёртый тип, но смел и решителен. Хотя бы это у него есть. Мозги к кулакам и револьверу, увы, приложить забыли.


– Помолчите, Смитсон! Я сам решаю, кому и о чём сообщать. Впрочем, берите кэб и привезите этого умника сюда вместе с его усатым доктором. Последний раз они жаловались, что мы затоптали все следы.

Понятно. Разглядываю начерченную зверем сложную загогулину на темнеющей кровавой лужице и понимаю – по всей видимости, мне придётся дождаться великого сыщика, а потом взять дело в свои невидимые руки, раз уж так встали звёзды.


Топот копыт по булыжнику затихает вдали, Смитсон спешит. Остальной полицейский отряд занимается – на мой взгляд – сущей ерундой, обыскивает тело покойной, осматривает тротуары и мостовую. Лестрейд зачем-то прикладывает к разорванной шее голову, словно надеясь, что она прирастёт обратно. Жильцы дома, потревоженные шумом, торчали в окнах, вид полиции их успокаивал.


© Юрий Мори


Продолжение в комментариях

Показать полностью
Отличная работа, все прочитано!