«Ровнее не будет»⁠⁠

Сначала была просто ложка.

Деревянная, с облупленным краем.

Потом к ложке потребовалась справка,

что ты имел право выгребать ею со дна чай.

А потом пришли с синей папкой

и сказали: «Пиши. Перечитывай. Уточняй».

Сначала — ложка. Потом — налог на сукно.

Потом — разрешение дышать в открытое окно.

Потом — указ № 800-дробь-четыре,

что в нашей самой правильной в мире квартире

некоторым родам положен двойной суп,

а остальным — рой мух да остывший труп.

Печать лязгнула — тяжёлая, как обух по лбу.

Краски не пожалели: фиолетовая, глухая.

Кто с правильной меткой — того не повлекут в гробу

раньше срока. Ему даже кашель прощают, пыхтя и чихая.

А у нас на лбу — невидимая сажа,

подпись репродуктора, сухая кража.

Правитель где-то там, в чистых простынях, в масле.

Голос из железяки шипит, что мы не напрасно гасли.

Голос ласковый такой, сытый, бархатный, без тела:

«Граждане! Война опять немного усложнилась.

Вводится учёт на детские костыли и на то, чтоб земля не истлела».

И в конце мелким шрифтом, где мокро от слёз и мыла:

для первых — шинель из сукна и палата с печкой,

для вторых — повестка, окоп да петля над крылечком.

Мы стоим.

Очередь за хлебом,

очередь за водой,

очередь за бумажкой, что сын твой умер не сам, а стал звездой.

Перед нами — ихние, «ровные». В чистых пальто.

Им — спецковерт, гуманитарная булка, молчание и покой.

Им разрешено умирать в постели, когда полтинник.

А нам — штамп на затылок,

да в яму, где глина и ильник.

Война-то, оказывается, не просто пуля в живот.

Она разрослась. Обросла бюрократией, сука, жиреет и жрёт!

Раньше хватало винтовки и сапога,

теперь нужен взнос за донос на врага,

разрешение на выезд из собственного двора,

пошлина за то, что старуха не умерла вчера,

комиссия по измерению ширины черепа и длины носа,

десять рублей за отсутствие ответа на три вопроса.

И чем глубже сугроб, тем толще их гербовый лист.

Мы шьём им мундиры. Наш народ — перегной и глист.

А их народ — золотой, привилегированный, ровный.

Им под сиреной — убежище с мягким диваном,

нам под сиреной — стояние пред истуканом.

Я переписываю. Пальцы в чернилах и гное.

Чернила кончаются — пиши кровью, экономь остальное.

Пишу: Иванов — категория «верх».

Пишу: Эрчим — на убой, на смех.

Строчка съезжает. Ритм спотыкается. Слышишь?

Это не стих, это гроб под ногами скрипит все тише и тише.

Умер вчера. Ну, думал, всё. Конец поборам,

конец брезенту, кичам и заборам.

Ан нет.

Просыпаюсь в темноте, а там — снова стол.

И тот же репродуктор вещает про наш общий костёл.

Очередь из скелетов тянется за переучётом.

Подходит моя очередь. Главный в халате с золотым отчётом

смотрит в фолиант, плюёт на печать:

«Ты чего удрал без разрешения? А ну-ка назад, скучать!»

Я говорю: «Я же мёртвый! Вот пробоина, вот дыра!»

А он мне папкой по роже: «Не умничай, тварь, с утра!

Налоги за тлен не уплачены, гроб не промаркирован,

твой народ для вечного ада давно забронирован.

Ишь че захотел — в покой, в тишину, в небытие!

Тут на том свете тоже порядок. Всё не твоё».

Смотрю в его список, а там черным по белому, прямо в глаз,

застрял намертво наш древний, единственный указ:

«Ровным народом — парад, гуляния да отпущение грехов.

А остальным — переучёт в грязи. До скончания веков.

Потому что есть народы… ну, вы поняли…

ровнее, чем другие».