Подсолнухи. Рассказ⁠⁠

Павлу Викторовичу было семьдесят семь. Из них сорок два он проработал директором школы. Сперва простым учителем географии, потом завучем, а там и до директорского кресла дослужился. Уважаемый человек в деревне. Всегда с прямой спиной, в чистой рубашке, с портфелем. Никого не обидел, так говорили. И жена рядом, и дети в люди вышли.

Только одна тайная мысль не давала ему покоя. Одна-единственная. Как заноза под ногтем, и не вытащить, и не забыть.

Иногда просыпался среди ночи, садился на кровать, смотрел в темноту. Жена вздыхала рядом.

-Паш, ты чего? Сердце?

-Спи. Ничего. Нормально всё.

Но сердце болело, душа покоя не находила.

Он никогда никому об этом не рассказывал. Стыдно было. Ни жене, ни детям, ни друзьям-товарищам. Стыдно и страшно. А теперь, на закате жизни, стыд этот сделался невыносимым.

И вот, одним июньским утром, в деревню приехала женщина. Большая чёрная машина остановилась у дома почтальонши Зинаиды, та комнату сдавала приезжим. Из машины вышла высокая, статная дама, в строгом костюме, с серебряной прядью в тёмных волосах. Оглядела улицу, вдохнула воздух.

Павел Викторович как раз вышел за калитку, покрошить хлеба курам. Глянул мельком и замер. Рука с хлебом повисла в воздухе.

Алёна...

Он узнал её сразу. Хотя прошло тридцать лет. Хотя она стала совсем другой, не той тоненькой, глазастой девчонкой с копной русых волос. Теперь это была уверенная, крепкая женщина. Но глаза те же. И этот поворот головы, чуть набок, когда она смотрит на что-то интересное.

Ноги у Павла Викторовича ослабли. Он сел на лавочку, поставил миску с хлебом рядом, долго смотрел, как куры суетятся у его ног. Потом встал и пошёл в дом переобуть грязные калоши. Накинул на плечи старый пиджак. Дочь выглянула из кухни.

-Ты куда, пап? Отдохни, на тебе лица нет.

-Я... пойду. Там. К Зинаиде. Мне надо....

-Зачем?

-Долг у меня там. Старый.

Дочь не поняла, попыталась остановить,куда, мол, тебе, в такую жару? Но он только рукой отмахнулся. И потопал по пыльной улице, сам не зная, с чего начнёт разговор. Слова путались, сердце колотилось, но ноги несли сами.

Алёна росла без отца. Его ещё когда Алёнке и трёх не было, деревом в лесу придавило, пошёл зимой за дровами, да так и не вернулся. Мать, тётя Вера, осталась одна с девчонкой на руках. Дом старый, печь дымила, по углам гулял ветер. Жили на козьем молоке да на огороде, что вырастили, то и съели.

Алёнка росла шустрой, хваткой. С малых лет помогала, то воды принесёт, то кур покормит, то в доме подметёт. А главное - училась. Так училась, что вся деревня диву давалась. Книжки из библиотеки перечитала все до одной, сидела с керосинкой до полуночи, пока мать не заругается.

- Спать ложись!

-Мам, я учителем мечтаю стать, потому и учусь!

И выучилась. Поступила в педагогический, в город. Как уехала, никто и не верил, что вернётся. Кому охота из города в такую глушь? Но Алёна вернулась. С дипломом, с горящими глазами, в новом платье, что специально пошила в городе.

В местной школе её встретили тепло. Ребята сразу полюбили. Молодая, добрая, на переменах смеётся с ними, на уроках рассказывает так, что даже двоечники слушают. Матери накупила гостинцев, дом подлатала. Жизнь налаживалась.

А потом случился тот день.

Старшеклассники должны были ехать в соседний посёлок, в девяти километрах, на практику, в подшефный колхоз. Обещали автобус. Алёну поставили старшей. Ещё трое родителей должны были сопровождать.

Но родители, что должны были ехать, не явились, передали через детей.

-У нас семьи, дети, огород стоит. Тут ехать-то всего ничего. Сами справитесь, не младенцы.

И автобус не пришёл. Вместо него прикатил старый грузовик с деревянными скамейками в кузове.

Алёна глянула на грузовик, на водителя Мишку, что с вечера, видно, хряпнул для храбрости, и отказалась ехать.

- Я детей в этом не повезу. И мне нужен ещё хотя бы один человек.

Вот тогда Павел Викторович, молодой ещё, горячий, всего второй год директором вышел из себя. Стукнул ладонью по столу в учительской.

-Да ладно тебе, чего удумала! Меня администрация потом съест! Тут ехать всего девять километров. Раньше только так и ездили. Мишка водитель бывалый, сколько лет за рулём.

-Нет. И точка.

Тогда он прищурился. Подошёл ближе. Сказал тихо, но так, что у Алёны внутри всё оборвалось.

-Тогда уволю тебя задним числом. Рекомендацию напишу такую, что ни в одну школу не возьмут. Ишь, сопля тут раскомандовалась. Думаешь, самая умная?

Алёна испугалась. Ей так нравилось учить. Ребят любила. Школа была её мечтой, её жизнью. Она сдалась.

Поехала.

Начался дождь. Сперва мелкий, потом всё сильнее. Дорогу развезло. Мишка, видимо, прикорнул за рулём, грузовик съехал на обочину, ударился о пень и перевернулся. Дети посыпались из кузова, как горох. Алёна едва успела прикрыть двоих собой.

Она сломала ногу, сильно ушибла голову. Дети покалечились, но, слава богу, все остались живы.

Началась разборка. Комиссия за комиссией. Все стрелки перевели на Алёну, мол, она старшая, она отвечала. Павел Викторович струсил, не сказал ни слова в её защиту. Ни словом не обмолвился, что сам, по сути, заставил её ехать.

Алёну уволили. С треском, с позором. Велели молчать, если не хочет сесть в тюрьму.

Мечта её разбилась. Родители детей травили её, чуть ли не плевали вслед. Она пролежала в больнице полгода, не столько из-за ноги, сколько из-за нервов. Поседела в двадцать пять лет. А потом мать продала их старенький дом за копейки, и они уехали. Пропали из виду. На тридцать лет.

Павел Викторович стоял у калитки Зинаиды и не решался войти. Сам себя уговаривал.

-Я же помереть спокойно не смогу, пока прощения не выпрошу.

И толкнул калитку.

Алёна сидела на веранде, пила чай с Зинаидой. Увидела старика, поднялась. Узнала сразу. Лицо её дрогнуло, но она быстро справилась.

-Павел Викторович? Вы ли это?

Он стоял, сжимая в руках трясущуюся трость. Губы дрожали.

- Я... Алёна... Я пришёл... Ты прости меня. Я тогда... Это я виноват. Я должен был тебя защитить, а я...

Она подошла. Взяла его за руку. Посадила за стол. Налила чаю.

-Давайте не будем, Павел Викторович. Старое оно пусть в прошлом и останется.

- Но как же... Ты же из-за меня...

Она говорила спокойно, лишь где-то далеко в глазах мелькала тоска.

- А что я? Страдала я сильно, чего скрывать. Поседела вся в двадцать пять лет. Мечта моя, к которой я с детства шла - рухнула. Но потом... Я потом благодарила Бога, что не убился тогда никто. Дети живы остались. А зла я на вас не держу.

И рассказала, как жила дальше.

После больницы, купили с матерью халупу старую за несколько сот километров, в посёлке небольшом.

Алёна не знала, куда податься. В школу не совалась даже, в трудовой правда была написана такая, что хоть волком вой. Устроилась уборщицей в сельхозконтору в соседнем районе. Мыла полы, окна, подшивала бумаги, делала всё, что скажут.

Работала молча, старательно. И однажды её заметил Аркадий Петрович, главный агроном. Заметил не красоту (какая уж там красота после всего пережитого), а доброту и трудолюбие. Она никогда не жаловалась, никогда не отказывалась помочь, задерживалась допоздна. Он стал приглядываться. Потом провожать до дома. Потом пригласил на чай.

Аркадий был человеком простым, но душевным. Вдовец, детей не было. Он полюбил Алёну. За то, что она, побитая жизнью, не озлобилась. За то, что умела слушать. За то, что руки у неё были золотые и сердце не каменное. А какая шустрая!

Она быстро стала его правой рукой. Сперва в конторе, потом в поле. Освоила агрономию, научилась разбираться в сортах, в удобрениях, в технике. Через десять лет уже сама ездила осматривать поля, договаривалась с поставщиками, вела дела.

Теперь у них с мужем своё хозяйство. Дети выросли, двое сыновей, уже взрослые, отдельно живут. Сама она при деньгах, на большой машине. Приехала вот в родные края, посмотреть, что тут и как. Присматривает поля под подсолнухи на следующий год.

-Вот так и живу.

Она улыбнулась тепло, с лёгкой грустинкой, а Павел Викторович слушал, и в груди у него что-то отпускало. Медленно. Как лёд по весне. Он всё ждал упрёков, обвинений, слёз, а их не было.

- Ты правда не держишь зла?

- Не держу. Жизнь-то продолжается. А Господь, он всё видит. Он меня и вывел к хорошим людям.

Старик заплакал. Молча, скупо, по-мужски. Она не стала его утешать, просто сидела рядом, положив руку на стол.

Зинаида принесла ещё чаю. Потом мёд в плошке, сушки, пирог с яблоками. За столом стало тесно от чашек и блюдец. Алёна вдруг улыбнулась совсем по-детски сверкнув глазами

-А помните, как вы нам на географии про вулканы рассказывали? Вы тогда на доске рисовали что-то, а Петька Косых на задней парте уснул, и вы в него указкой запустили...

- Было дело. Я ещё не попал тогда. Указка мимо пролетела прямо в окно и вылетела. Хохотали вы тогда так, до сих пор в ушах слышно...

Павел Викторович хлюпнул носом, но тоже улыбался.

Они сидели до самого вечера. Говорили про старую школу, про учителей, про то, как деревня изменилась. Про Алёниных сыновей и про внуков Павла Викторовича. Чай остывал, его снова подогревали. Зинаида подкладывала пирог.

А когда солнце начало садиться, они вышли на крыльцо. Закат был деревенский, густой и чистый... Где-то за околицей мычала корова, лаяла собака, скрипел старый деревянный столб. Пахло сеном, дымком и нагретой за день землёй. Павел Викторович легонько коснулся плеча Алёны.

-Приезжай, как подсолнухи свои сеять будешь заходи. Чаю попьём.

- Обязательно.

Она села в машину. Завела мотор. Опустила стекло, махнула рукой.

А Павел Викторович стоял у калитки и смотрел вслед. Впервые за тридцать лет он дышал полной грудью. Словно верёвка, что стягивала сердце, наконец ослабла. И закат был такой, словно специально для них, прощальный, мирный, удивительный...