raduga.svetlova

А как-то раз ем позвонила дочь.

- Пап, я сейчас приеду. Срочно.

-Что случилось, Свет?

- Пап, ты не ругайся...

-Не темни, говори толком. Что за беда?

-Я котят нашла в подвале, крохи еще совсем. А Серёжа не разрешает, говорит чтобы в мусорку я их выкинула.

Юрий Петрович поперхнулся воздухом. Зятя он не любил - грубый, бессердечный. А теперь неприязнь стала еще противнее.

-Так, я не понял, ты мне их везёшь?!

- Ну па-а-ап... Я же знаю, ты добрый... Они пропадут же!

- Я кашляю от пыли, ты забыла? У меня бронхит хронический! И аллергия на шерсть! Ты меня скорее похоронить хочешь?!

-Пап, это не надолго, им быстро хозяева найдутся. Они красивые! Я через двадцать минут буду.

Трубка загудела короткими гудками.

Юрий Петрович сел на табуретку, обхватил голову руками и выругался. Уже великовозрастная девица, четыре десятка справила, а всё как маленькая...

Через полчаса Светка влетела в коридор, сияющая, с коробкой из-под сапог, из которой доносился жалобный писк. Она поставила её на пол, откинула крышку Оттуда высунулись две встревоженные мордочки. Красотой особой они не сияли...

Один рыжий, глаза навыкате, весь прилизанный. Второй пятнистый, бело-рыжий, на кривых лапках. Оба мелкие, беспомощные, на ногах еле стояли. Светка присела на корточки, пальцем погладила рыжего, тот запищал.

-Пап, ну посмотри, какие хорошенькие! Они же пропадут на улице!

Юрий Петрович смотрел на котят, на дочь, и кашлял. Кашлял громко и с чувством, с достоинством, чтобы она поняла, какую беду на его голову обрушила.

-Света. Ты мой родной человек. Я тебя прошу. Забери их обратно. Пусть муж твой терпит. Или в подъезд кинь, или ещё куда. Я не могу.

-Пап, ты же понимаешь...

- Ничего я не понимаю! Ты мне привезла двух аллергенов в дом, я кашляю, дышать нечем, а ты!

Светка надула губы, но глаза у неё уже были влажные.

-Ну па-а-ап...

-Ладно. Оставляй. Но чтоб через неделю забрала! Иначе они окажутся на улице!

Светка чмокнула его в щёку и вылетела, оставив коробку на пороге.

-Спасибо, папулька мой самый добрый!!

Юрий Петрович стоял, смотрел на котят, на их глупые мордочки, на дрожащие носы, и чувствовал, как в груди поднимается что-то тёплое. Это "что-то" он старательно прогонял.

- Ну, чего уставились? Мародёры... Есть что ли хотите?

Он пошёл на кухню, достал из холодильника молоко, налил в блюдце. Поставил на пол, отошёл. Котята неуверенно подошли, понюхали. Рыжий ткнулся носом, чихнул, потом стал лакать. Пятнистая кошечка последовала его примеру. Вокруг тарелки разлетались белые брызги - на пол, на стену. Юрий удивлённо почесал нос.

-Пьют. Надо же... Значит, жить будут.

Через три дня он уже варил им курицу. Сам он мяса почти не ел, но котятам надо. Это же дети, растущие организмы. Нарезал мелкими кусочками, мешал с кашей, поставил. Рыжий набрасывался так, что разлеталось всё вокруг. Пятнистая кошечка ела аккуратно, с достоинством. Юрий Петрович смотрел на них и качал головой.

-Жулики вы. Налётчики. Только и знаете, что жрать да спать. Квартиру захватили. Хозяева, блин.

Каждый вечер, протирая пыль, он кашлял. Проветривал, ставил увлажнитель. Пятнистая кошечка спала у него на подушке, свернувшись клубочком. Рыжий в ногах. А однажды утром он проснулся с кошкой на голове и удивлённо потрогал ладонью горло.

-А я сегодня и не кашлянул ни разу за ночь...

Больше всего его смешила пятнистая кошечка. Она была странная. Могла в полной тишине неожиданно рвануть с места, промчаться по комнате, подпрыгнуть и стукнуться головой о стену, потом перекувырнуться и снова бежать. Прыгала за каждым листиком за окном, за мухой, за солнечным зайчиком. Иногда Юрий Петрович специально водил пальцем по стене, чтобы она за ним гонялась.

-Ненормальная ты. Психичка. Как та, что сверху живёт.

Он имел в виду свою соседку, Галину Пантелеевну.

А Рыжий оказался бандитом. Воровал еду прямо со стола. Особенно картошку отварную уважал. Как-то Юрий Петрович сварил себе пару клубней, нарезал селёдки, отвернулся за хлебом. Возвращается, рыжий сидит на стуле, стащил с тарелки картошку, обжигается, жуёт, торопится. Аж пищит от удовольствия.

- Это ты что делаешь, белорус?! У тебя мясо есть! Курица! Зачем тебе картошка?!

Рыжий глянул на него с наглостью и попытался стащить еще одну.

-Ворюга!

Юрий Петрович скрутил газету в виде палки, для вида. Рыжий зевнул и улёгся перед его ногами.

- Бандит. Рыжий бандит.

Спустя полгода заявилась Светка без предупреждения. Щёки красные, глаза горят.

-Пап, представляешь, Серёжа сказал, что можно цветную кошку забрать. У него сделки срываются одна за другой, а я ему сказала, что цветные кошки приносят удачу. Пап, ты отдашь? Это же я их нашла...

Юрий Петрович смотрел на пятнистую, которая в этот момент охотилась за солнечным зайчиком. Такая смешная, шустрая, её прыжки каждый вечер, как маленький спектакль. На сердце сразу тяжесть какая-то появилась, аж дышать труднее стало.

-Приезжай.

Когда Светка забрала кошку, в квартире стало совсем тихо. Никто больше не носился по комнатам, не прыгал за мухами. Рыжий сидел на подоконнике и смотрел в окно, ждал сестру.

Юрий Петрович погладил его.

- Скучаешь, браток? Я тоже.

Через неделю и Рыжий ушёл. Сам. Проскользнул в подъезд, когда Юрий Петрович выносил мусор. И исчез. Видимо пошел сестру искать.

Юрий Петрович искал его долго. Всю весну, лето...Каждый день выходил во двор, заглядывал в подворотни, под машины, в кусты. Выходил ночью с фонариком, звал его.

- Рыжий! Кыс-кыс! Иди сюда, бандит!

Но Рыжий не шёл.

Соседи пожимали плечами. Галя со второго этажа снова наехала на него.

-Юрий Петрович, чего шастаешь по ночам, спать не даешь своими кис-кис. Окно нельзя открыть. Ну он же кот. Они гуляют. Может, к кошкам ушёл. Посиди лучше рядом на лавке, расскажи что-то.

- Не лезь куда не надо! Он же домашний был! Он не знает, как там!

Внутри у него всё болело. Он стал плохо спать, кашель вернулся - сильный надрывный. Он почти не выходил из дома, только в магазин и аптеку, если совсем невмоготу. Сидел у окна, смотрел на улицу и ждал рыжий хвост. Рыжий не появлялся.

Юрий Петрович уже перестал надеяться. Сидел, пил чай, смотрел телевизор и ни на что не реагировал. Даже соседка уже перестала его раздражать. Он почти не видел её. Раньше хоть сидели вечерами они, про сериалы говорили, про других соседей. А теперь она видно одна кукует там. Забыла про него.

А одним осенним вечером в дверь забарабанили, зазвонили со всей дури. Он нехотя открыл - соседка Галина Пантелеевна стояла на пороге, сияющая. Закричала ему в лицо.

- Юрий Петрович! Надоел ты мне хандрить! Давай натягивай свои кофты и сапоги. Я твоего рыжего видела! За домом, на теплотрассе! Он там греется!

Юрий Петрович стал второпях натягивать олимпийку наизнанку, прямо в тапках вышел в подъезд.

-Рыжий? Ты уверена?

-Ну он же рыжий! Там один только рыжий сидит, худущий, но ваш сто процентов! Я же не слепая.

Юрий Петрович схватил фонарик и побежал за прыткой Галиной. Она указывала ему путь.

За домом было темно. От теплотрассы, от трубы, идущей по земле шёл пар. Кругом торчала стекловата. Петрович посветил фонарём. Шагал, оглядывался, прислушивался. Сердце колотилось. Никого не видно. Он уже хотел повернуть назад, как вдруг из темноты выскочил силуэт.

-Кыс-кыс!

И силуэт рванул к нему.

Кот, рыжий, худой, грязный. Подбежал, совсем по-родному ткнулся носом в его ногу, замурлыкал так громко, что на всю улицу слышно. Он тёрся, мяукал, ластился. Конечно же это его Рыжий!

Юрий Петрович присел, взял его на руки. Худющий, как скелет. Местами лишаистый и нога опухла, видать прищемил где.

- Бандит! Бандит ты мой. Я ж тебя дурака полгода искал...

Он притащил его домой, налил молока, открыл ему консерву. Кот жадно лакал, не поднимая головы.

Юрий Петрович только после этого включил свет, подошёл к нему, провёл рукой по шерсти. Погладил, улыбнулся. А потом увидел и отпрянул - обжигающие слёзы побежали по щекам.

На шее у Рыжего был белый воротничок. Чистый, белый, как будто кто-то постирал его специально.

Юрий Петрович замер.

-Кто ты? Ты не мой. Мой был весь рыжий без воротников всяких...

Он сел на табуретку, уронил голову на руки.

-Ну зачем же ты, Господи? Зачем? Моего нету. А этот...

Кот сидел и смотрел на него, и мурчал.

Утром зашла Галина Пантелеевна.

- Ну что? Как пропажа себя чувствует? Небось всю ночь в обнимку спали.

-Нет. Это не мой. У моего белого воротничка не было. Это чужой. Мой Рыжий пропал, его машина наверное сбила или обидел кто...

Юрий Петрович едва сдерживал слёзы, а Галина Пантелеевна поджала губы.

- Ты совсем уж, Юрий Петрович, темнота! У котов с возрастом пятна появляются. У моего Васьки в два года лапы белыми стали, как сейчас помню! Черный ходил-ходил, а утром я гляжу - лапы белые.

Юрий Петрович открыл рот.

-Да вы что? Я ж твоего Ваську видел, всегда черный был...

-Не спорь! Мне лучше знать!

Женщина перекрестилась.

- Вот тебе крест! Пусть у меня все волосы повыпадают, если вру!

Юрий Петрович глянул на её жиденькую причёску, потом перевёл взгляд на рыжего, который развалился на диване как хозяин, и вдруг улыбнулся.

-Правда?

-Да правда конечно, спроси у любого! Я знаю!

Он подошёл к коту, погладил его. Кот замурчал, зажмурился от удовольствия.

- Ах ты ж бандит. Пятен себе отрастил, проходимец... Домой дорогу забыл.

Он легонько пошлёпал его по худому животу.

-Ладно, отсыпайся, рыжая морда. Мяса тебе куплю. Куриного. И картошки. Попробуй только не съесть!

Галина Пантелеевна стояла в дверях.

-Юрий Петрович, а можно я с тобой в магазин? Так скучно было, пока ты болел...

-Пошли, поможешь мне. А вечером на прогулку выйдем, в парке давно не был я...

Ночью, после долгой и приятной прогулки с Галей, он сидел на кухне, смотрел, как Рыжий ест курочку, аппетитно закусывает картошкой и урчит. Юрий чувствовал, как в груди у него разливается что-то тёплое и спокойное.

Кашель снова почти прошёл. Или просто он перестал его замечать.

-Ну почему мы должны мучиться? С этим мобильным одни проблемы!

"Мучаются они" - думал Антон, в очередной раз отрываясь от работы.

"Возишь их два раза в год за границу, автобусов они в глаза не видели, всё на личном авто. Дом как в заграничных фильмах, у каждого своя комната, банька, бассейн. Книжек полная стена, приставка. Выйдите на великах покатайтесь! Нет, ходят, канючат, отвлекают".

А вечером ещё и мамку свою атакуют. Та приходит уставшая, и начинается... Она орёт на всех, все орут друг на друга. Антону иной раз хотелось уйти из дому и жить совсем одному. Какой толк рядом находиться, если все друг друга ненавидят?

Часто его эти мысли стали посещать и казались уже чем-то приятным, манящим..

Однажды пришёл заказ индивидуальный - нужно было вырезать из дерева пару плошек и ложек, как в старину. То ли музей какой заказал, то ли кому-то для души захотелось вещиц из прошлого. Антон, хорошенько повздорив с сыном и дочерью (у них снова барахлил мобильный интернет), уселся в мастерской и взялся за работу.

Смотрит на заготовку, а перед глазами вдруг неожиданно всплывает своё детство.

Вот он в деревне у бабушки с дедушкой. С ним ещё две двоюродные сестры, почти ровесницы. Утром, едва проснувшись, все трое бежали к умывальнику, такая пипка торчит снизу ведёрка, подвешенного на стену. Нажимаешь, вода бежит. Бабушка туда немного тёпленькой из чайника подливала, чтобы не ледяная была.

Потом за стол. Там уже блины, картошка отваренная, парное молоко. Завтракали и планировали свой детский день - речка, догонялки, прятки в старом сарае, доверху набитом сеном, коты, собаки. На обед суп-лапша, к чаю пироги с ягодами. На десерт ледяное молоко из холодильника.

Вечером втроём шли встречать пастуха, встречали свою Зорьку, корову. Она, конечно, и сама дорогу знала, но бабушка всегда отправляла внуков якобы помощники у неё растут.

Вкусно всё это было тёплый душистый закат, баня топится, из летней кухни тянет жареной картошкой с луком, плюшки свежие стынут на подоконнике.

Но всё же самое сладкое воспоминание про электричество. Вернее, про его отсутствие.

В те годы частенько отключали свет по вечерам, особенно если дождь сильный шёл. В доме темно, на улицу не выйдешь, а спать ещё рано. В баню можно с керосинкой, а в доме бабушка не велит, не дай бог пожар устроим.

И вот тут самое тёплое, самое душевное.

Дедушка всех зовёт на крыльцо. Бабушка, подыгрывая мужу, в точно такую же плошку, какую сейчас мастерит Антон, насыпает сухарей, берёт компот. И они все вместе садятся на ступеньки, открывают дверь и смотрят на дождь.

Дедушка рассказывает истории, как он маленький хулиганил. Бабушка смеётся, тоже что-то вспоминает. Иногда обсуждают соседей, их детей, по-доброму, незлобиво. Антон с сёстрами участвуют, как взрослые.

Но было в этих посиделках и другое, то, что Антон до сих пор носил в сердце как тёплый уголёк. Когда дождь затихал, дедушка откашливался и поворачивался к внукам.

- Ну, а у вас как дела? Рассказывайте.

И дети рассказывали. Про мальчишку, который обзывался. Про то, что в школе было стыдно выйти к доске. Про разбитую банку с вареньем, за которую до сих пор боязно. Про сон страшный, что приснился и не отпускал.

И никто не смеялся. Дедушка кивал, гладил по макушке, бабушка охала и подкладывала утешительный сухарик. И Антон знал - есть в мире место, где он под защитой. Где его маленькое сердечко может быть спокойно. Где его всегда выслушают и никогда не накажут за правду.

Он и сам не заметил, как перестал смотреть на плошку. Просто сидел, сжимая в руках недорезанную заготовку, и улыбался.

Дождь начался. Начался как-то сразу, сильно, по-летнему. Антон услышал, как на кухне жена возмущается, мол, ходят сын с дочерью как неприкаянные, ничего им не интересно, интернета нет.

Он отложил работу и поднялся в столовую.

- Так, семья, идём на крыльцо. Кое-что покажу. Чипсы берите и сок.

Семья заворожённо, невольно потопала за ним - чего ещё удумал?

-Садитесь на ступеньки. Глядите, какой ливень.

Все на него глазели как на сумасшедшего. Хмыкали.

-Хотите, расскажу, как за мной бык гнался в деревне? Как я два километра бежал, как спартанец, за две минуты.

Дети, обычно ворчащие, притихли, всё еще шокированные происходящим. Жена устало улыбнулась, присела рядом.

- И что, забодал?

-А вы послушайте...

И Антон начал рассказывать. Сначала про быка, потом про то, как они с пацанами воровали яблоки у соседа и тот гонял их с метлой. Про то, как купались до посинения и как бабушка поила их горячим чаем с малиной, чтобы не заболели.

Дети сидели не шелохнувшись. Дочь даже забыла про телефон, который до этого сжимала в руке. Сын подсел поближе.

А когда истории закончились, Антон вспомнил. Вспомнил дедушкино - "Ну, а у вас как дела? Рассказывайте". Тихо спросил, немного стесняясь. Получилось неловко..

-А у вас как? Что-то ты, Лёш, последнее время хмурый какой-то.

Лёшка резко дёрнул плечом, отвёл глаза.

- Да так... Мои заботы... Кому это интересно...

-Нам очень интересно, сынок... Правда... Что у тебя?

Мальчик помолчал. Потом вздохнул и выпалил.

-Да ерунда...Химичка ко мне придирается. Двойки ставит, хотя я почти всё ответил. Говорит, оформление не такое. И всем при всех меня называет "наша звезда". Смеётся... А я то всего лишь два раза забыл тетрадь... Ну два в крайнем случае...

Антон нахмурился.

- Понятно. Завтра сядем вместе, посмотрим твои тетради. Если и правда придирается, я поговорю с ней. Спрошу, в чём дело. Хочешь?

Лёшка едва заметно кивнул. Потом улыбнулся, впервые за вечер.

- Хочу.

Он придвинулся к отцу, и Антон почувствовал, как плечо сына, едва заметно прижалось к его плечу.

Дочь, что только пошла в пятый класс, тоже поёрзала. Вздохнула громко, по-взрослому.

-А мне сегодня Витя Смирнов в портфель жука большого подложил. Я открыла, а он как вылетит! Все смеялись. Ненавидит меня наверное...

Мама улыбнулась, на миг и сама превратилась в пятиклассницу...

-Хочешь правду? Это он не посмеяться хотел. Это он внимания твоего добивается. Вот папка твой, когда в меня влюбился, лягушку принёс и мне на парту посадил. Она на меня прыгнула, а потом я за ним бегала и стучала по нему учебником... Прибить хотела...

-Вот, делай женщинам знаки внимания после этого!

Все засмеялись. Дочь глянула на отца с хитрым прищуром...

-Пап, ты правда лягушку маме принёс?

Антон смутился, потёр шею. Его маленькая девочка показалась ему такой взрослой, такой большой... Бог ты мой, когда он проворонил эти самые ценные года?

- Ну... было дело... Это лучше, чем жук в портфеле, между прочим. Лягушка это романтика. Я её искал, ловил... Она такая красивая была...

-Мама или лягушка?

Антон улыбнулся.

-Конечно мама. Но лягушка тоже была редкая...

Дождь шумел, стучал по крыше, стекал с козырька. Пахло мокрой землёй и летом. Чипсы хрустели, сок был тёплый, но никто не жаловался.

Антон поймал себя на мысли, что впервые за долгое время ему не хочется никуда уходить. Ни в мастерскую, ни в одиночество. Ему хорошо. Здесь, на крыльце, со своими. Под дождём.

И где-то в груди разжалась пружина. Дочь и сын, с интересом глядели на отца.

- Пап, а расскажи ещё что-то...

-Завтра. Если дождь пойдёт. А нет, что-нибудь придумаем.

Жена переглянулась с ним, и в её глазах он увидел ту самую теплоту, которой ему так не хватало. Уже давно.

А дождь всё шёл и шёл, умывая старый сад, смывая пыль с листьев и, кажется, что-то в душе.

На следующий день вся семья ждала дождя. И, чего уж греха таить, ждали, чтобы снова отключили интернет.

Лёшка сам с утра проверил тетрадки по химии. Дочь прибрала в комнате и даже вышла на улицу, покормить соседского кота. Мама вернулась домой пораньше.

А Антон, работая в мастерской, нет-нет да и поглядывал в окно.

Дождь так и не пошёл. Но вечером, когда стемнело, они всё равно сидели на крыльце. С соком и печеньем. И рассказывали друг другу, каждый своё, наболевшее.

И всем было хорошо.

А та плошка так и осталась стоять на подоконнике, на память.

Защищал как зверь новую девочку...

Зато уже на второй день на Валюшку и косо поглядеть боялись. И в компанию свою девчонки её быстро взяли, и мальчишки к ней с интересом тянуться стали.

Правда, сама Валя на "ухаживания" Юрки отказ дала. Как поняла, что ей внимание и почет вдруг, так и стала сторонится его...Ей, видите ли, понравился Игорёк, он дальше всех через забор плюёт. Юрка тогда впервые заревел в уголке, но не надолго. Понял её - Игорёк и верно плевался как страус....

В школе он вечно с фингалами ходил, драки разнимал, частенько его самого били. Уроки делал кое-как, зато был находчивым. Как-то учительница велела прочитать неизвестного писателя и пересказать. Юрка, пока в школу шёл, на ходу выдумал "произведение".

-Иван Зачитаев. Дом в подсолнухах.

Главное, важно так, с чувством... Кто не поверит?

Учительница хмурилась, слушала, плечами пожимала, до чего складно рассказывал! Только и выдал его товарищ, что со смеху чуть не помер, когда учитель хвалить его начала. Потом, конечно, отругала за обман, но тройку за находчивость поставила. А ему и этого хватало.

Когда Юрка вырос, получил специальность автослесаря, устроился в гараж. Работал хорошо, руки у него были из нужного места. Машины чинил так, что те потом долго не ломались. Люди его за это уважали, соседи просили помощи, он никому не отказывал. Мужики в гараже уважительно кивали - Юрок - мастер на все руки...

А вот с личной жизнью ему не везло.

Девушки к нему присматривались, весело с ним было, уютно, смешно - так шутил, что никаких комедий не надо. Но как появлялся какой-нибудь красавец двухметровый или с деньгами, так сразу давали отставку. Меняли Юрку на шкафов с деньгами.

Мать, бывало, вздыхала и только рукой махала...

-Эх, сынок, бабы они такие... Видно, судьба тебе одному ходить.

Юрка отшучивался, но внутри всё ныло. Не хотел быть один. Он хотел дом, семью, чтобы вечером кто-то ждал, чтобы чай вместе пить, чтобы укрывать пуховым одеялом, когда холодно. Но где ж такую взять, если ты метр с кепкой, ни рожи ни кожи?

Однажды друг с гаража позвал его на свадьбу. Юрка долго отнекивался, не любил он эти гулянки, где все пьют, а он стоит в углу, как не пришей рукав. Друг настоял.

- Юрок, ты мне как брат. Приди, хоть за компанию посиди. Не хочу один идти. Там стол будет знатный, хоть поедим деликатесов...

Юрка согласился. Купил новый свитер, причесался, надел джинсы....

На свадьбе было шумно. Музыка играла, тосты лились рекой, дети бегали под ногами. Юрка сидел за столом в углу, пил сок, смотрел по сторонам и никого не трогал. Даже тост не говорил, на которые был мастер, до того грустно стало...Ему-то не видать такого счастья - на своей свадьбе гулять...

А потом он увидел её. Она сидела в центре зала, в красивом платье, с длинными светлыми волосами. Глаза ярко-голубые. Она была настоящая красавица, хоть сейчас на обложку журнала. Рядом с ней сидел мужчина солидный, с мощными плечами и тяжёлым взглядом.

Она рассмеялась над шуткой тамады, получилось громко, на что мужчина грубо толкнул её локтём, мол, позорит его. Она сжалась вся, кивнула. Да и не похоже было что это муж и жена - ни колец, ни бесед теплых. Сидят друг от друга далековато... Юрка тут же нашел товарища.

-Слушай, а что это за девушка?

-Это Настька.. Только губу не раскатывай. Это подруга молочника Мишани. У него заводик небольшой, сыры делает, молоко скупает. Они уже пять лет вместе, но он не торопится жениться. Денег у него куры не клюют.

Юрка смотрел на Настю. Она казалась красивой, но такой потерянной, грустной...

Когда настало время бросать букет, все незамужние высыпали в центр. Настя просто встала у стола, поглядеть. Не пошла с другими. И вот невеста кинула букет и Настя, совершенно случайно, поймала его. Он летел прямо в её руки, а она их на автомате вытянула. Она посмотрела на белые розы, и на лице её мелькнула такая тоска, что у Юрки сердце сжалось.

Мишаня, несмотря на грузность, резво подскочил к ней, выхватил букет из рук и кинул в толпу беснующихся женщин. Настя сжалась, опустила глаза, мол, случайно же поймала...

Юрка видел это всё несколько секунд, но ему хватило. Он уже не думал, не размышлял. Он просто взял стакан с соком, подошёл к ней и протянул.

-Вот. Выпейте. Жарко тут, наверное.

Он хотел просто поддержать, подбодрить, но она подняла на него удивлённые глаза и он совсем пропал.

- Спасибо....

-А чего вы букет отдали? Вы же честно поймали. Я видел.

Настя пожала плечами.

-Не судьба, наверное.

Юрка улыбнулся.

- Свою судьбу каждый сам делает. Есть куда записать?

Настя не поняла.

-Что записать?

-Ну, номер мой. Чтоб я мог предложение вам сделать.

Она рассмеялась, думала он шутит.

-Вы серьёзно? Вроде не пьяный...

-Абсолютно. Вы букет поймали. Я мужик, который не боится ничего. Отличная пара, правда?

Настя засмеялась искренне, легко.

-Ничего не выйдет. У меня ни ручки, ни телефона.

Юрка оглянулся. Заметил детей, которые рисовали в углу фломастерами. Подошёл, одолжил зелёный фломастер. На салфетке написал свой номер и протянул ей.

- Держи.

Она взяла, посмотрела на цифры, улыбнулась.

- Я серьёзно. Выйдешь за меня замуж?

-Мы не знакомы. Прекращайте уже. Шутка затянулась.

- Я Юра. А ты Настя. Всё, мы знакомы. Даю тебе день, ответ пришли сообщением.

Она скомкала салфетку в кулаке, оглянулась на Мишаню, который даже не обратил внимания с кем это его подруга говорит? Пусть себе, у него дела важнее. Юрке показалось, что она ищет - куда бы выкинуть эту салфетку...

Вечером, уже дома, Юрка сидел на кухне и пил с мамой чай.

И когда часы показывали половину двенадцатого, на экране загорелось смс.

"Я согласна. Настя".

Юрка посмотрел на телефон, улыбнулся. Показал маме сообщение. Та всплеснула руками, оглядела полки.

-Так, я завтра утром за мукой, пирогов напеку.

Потом уже, Настя рассказала Юрке, что и правда, хотела выкинуть салфетку, но почему-то положила в карман... Возвращаясь со свадьбы, рядом с Мишаней, вдруг отчетливо поняла, что безумно, до боли хочет сейчас ехать не в этом мерседесе, а идти по улице, с тем смешным, милым парнем с зеленым фломастером...

Юрка на второй же день пришел за ней, они долго гуляли. Он рассказывал ей анекдоты, она хохотала на всю улицу и никто не толкал её локтём... А вечером пошли к нему в гости, где мама уже напекла к их приходу гору пирогов, как на "Маланину свадьбу"...

Через месяц они расписались. Тихая скромная свадьба, без сотен гостей, без шикарного зала. Только мама Юрки, друзья из гаража и Настя, которая надела белое платье и смеялась на шутками мужа никого не стесняясь. Соседки, что заглядывали на огонёк, сам невольно улыбались, глядя на смеющуюся красавицу.

-Кто ж это тебя так развеселил, девонька?

-Муж...

Она и смотрела на Юрку с нежностью...

Мишаня, конечно, звонил ещё перед росписью. Орал в трубку, требовал объяснений. Потом сменил тон, стал обещать купить машину, свозить на море, подумать про брак.

-Такие дела быстро не делают, Насть. Надо всё обсудить, подготовиться...

-Ты уже пять лет думал. А ему хватило пяти минут. Прощай.

Через год Настя с Юрой уже гуляли по парку с коляской. В коляске спала пухлая девочка в розовом конверте, с голубыми глазами и ямочками на щеках.

Он невысокий, с веснушками, смешной. Она красивая, статная, светлая. И все, кто их видел, качали головами.

- Ну дела... Как так-то?

А Юрка толкал коляску и думал, что надо бы ещё одного. И собаку. И дом в подсолнухах, как у Ивана Зачитаева.

- Да ну его. Со всеми он так. Противный.

-Он что, один живёт?

-Один. Ни жены, ни детей. И собак не держит, и кошек. Человек-леший, прости Господи.

Лидия не огорчалась. Она и так нашла с кем общаться.

А ещё у неё был Киви.

Киви - старая аляскинская маламутка, огромная, лохматая, белая как снег. Сын привёз её полгода назад, когда переезжал в квартиру-студию. Виновато топтался у порога.

- Мам, ну она не помещается. Ты же на участке живёшь, ей хорошо будет.

Ох, как она ругалась поначалу! Даже обиделась на сына, не разговаривала неделю. Хотела в доме жить как королева, ни забот ни хлопот, а тут - вари целыми днями, шерсть чеши, иначе колтуны потом, за клещами следи... Еще хуже чем детей растить, честное слово. И надо ей это было на старость лет?

Да и не держала она никогда собак. Тем более таких, с лошадиными лапами и медвежьей головой. Но куда деваться? Сын просил, Киви смотрела преданно и махала хвостом, сшибая всё на своём пути.

И Лидия полюбила эту махнушку, что же поделать...

Вставала в пять, выводила её во двор, кормила кашей с мясом. Киви была спокойная флегматичная, любила спать на крыльце, вытянувшись во весь рост, как белый ковёр. Лидия тревожилась только об одном - чтобы сосед не кинул отравы. Мало ли, злой человек, а собака лает по утрам, у забора роет...

- Киви, к забору не ходи! Оттуда злой дядька выглядывает!

Киви вздыхала и ложилась у крыльца.

Но однажды утром Лидия проснулась и не услышала привычного сопения. Накинула халат, открыла двери.

-Киви?

Тишина.

На крыльце пусто. У бани никого.

Сердце ухнуло в пятки. Лидия заметалась по дому - может, зашёл? Нет. Выбежала во двор - пусто. Голос её дрожал. Никогда она не сбегала.

- Киви!

Она уже почти бежала к калитке, надевая туфли на босу ногу, прикидывая, куда бежать - может, к речке, может, на дорогу. И тут краем глаза заметила у забора, у соседских зарослей, знакомый белый хвост. Пушистый, как пышное облако.

Лидия притормозила. Пригляделась.

Киви стояла на задних лапах, оперевшись передними о соседский забор, и с достоинством уплетала малину. Жёлтую, розовую, крупную - дорогие сорта, которые Виктор явно высаживал с любовью. Киви жевала с таким удовольствием, что розовая морда была испачкана ягодным соком.

Лида зашипела, опасаясь, что это увидит сосед.

-Что ты делаешь?! Киви! Отойди! Огребём мы с тобой по полной!

Она схватила собаку за ошейник, с силой потащила от забора.

- Ты с ума сошла! Он же нас пристрелит! Он же ружьё держит! Иди отсюда! Ну и дура же ты! Никакого страха!

Киви недовольно вздохнула, дала себя увести. Отошла к бочке с водой, напилась, и целых два дня к забору не подходила. Лидия одобрительно кивала ей головой.

"Соображает".

Но на третий день история повторилась.

Лидия выглянула в окно в шесть утра и обомлела. Киви стояла на том же месте, оперевшись на забор, и с нетерпением поглядывала на малиновые кусты. Видимо, новый урожай поспел и она выбирала как получше открыть пасть. А в это время как раз сосед поливает огород...

-Ну всё. Сегодня он нас точно убьёт.

Она накинула калоши на босу ногу, натянула старую кофту и почти на цыпочках выскользнула во двор. Может еще успеет незаметно оттащить эту любительницу малины? Лицо у Лиды было такое, будто она шла на расстрел. Она уже мысленно просила прощения у Киви, у сына, у всех соседей - мол, так и так, застрелили нас с собакой по глупости.

Она подошла к беседке, что стояла в углу участка, собираясь схватить Киви за ошейник и замерла.

Прямо перед ней, по ту сторону забора, стоял Виктор.

Стоял и собирал малину. Спокойно, деловито, как будто так и надо. А рядом с ним, на задних лапах, стояла Киви, двухметровая лохматая туша, смотрела на него с обожанием и терпеливо ждала.

Виктор набрал полную ладонь ягод. Голос его был хриплый.

- Ну...На.

И кинул Киви.

Та с молниеносной скоростью раскрыла пасть и поймала. Все до одной. Прожевала, облизнулась и снова уставилась на соседа.

- Ещё? Ну ты даешь...

Киви тявкнула.

Виктор снова начал собирать, кидать, приговаривать что-то тихо, почти ласково:

- А ничего, что немытая? Ну, ладно... Вкусно, да? Умница.

Лидия стояла в беседке и не дышала. Ей казалось, что она спит. Сосед-злодей, сосед-нелюдим, который, по словам всей улицы, способен только на зло, стоял и кормил её маламута малиной с руки. Дорогой малиной - она знает сколько стоят саженцы!

Лида на цыпочках, задним ходом, пятясь, вернулась в дом. Закрыла дверь, прислонилась к ней и долго стояла, переваривая увиденное.

А потом пошла на кухню. Достала фарш - свежий, фермерский, только вчера купила. Замесила тесто, налепила беляшей, нажарила их так, что запах по всему участку разнёсся. Хрустящие, румяные, дымящиеся.

Ближе к обеду она выглянула в окно. Виктор полол грядку, согнувшись, как дуга. Лидия взяла тарелку, застелила чистым полотенцем, выложила гору беляшей и пошла к забору.

- Виктор.

Он выпрямился, насторожился, натянул привычную хмурую мину. Лида протянула тарелку через забор.

- Вот. Я тут... нажарила. От души.

Он посмотрел на неё. На тарелку. На беляши, от которых пар поднимался и запах шел такой, что кругом голова. Нарочно помедлил, но руки у него сами потянулись, против воли. И в глазах такое удивление появилось, словно он совсем маленький и подарок от деда мороза получил.

-Спасибо. Давненько я такого не ел... Всё макароны...

- Это вам спасибо. Моей дурынде всю свою малину скормили. Надо было её отругать, а не поощрять... Я слышала!

Он чуть улыбнулся, едва заметно, краешками губ.

- Я с ней секретничал. Мы уже неделю так сотрудничаем. Тайком от вас, боялись, что вы нас наругаете.

Лидия хотела что-то сказать, но слова застряли в горле.

Он стоял - нелюдимый, чёрствый, нездоровающийся... Улыбался. У него были тёплые глаза, и руки, которыми он гладил Киви, были большие, натруженные, добрые.

-Приходите.Завтра я творожный пирог сделаю. И азу по своему секретному рецепту. Специально для вас.

Он кивнул.

-Я малину принесу....

Смутился, взял тарелку и пошёл в дом.

Лидия вернулась на кухню и села на табуретку. На душе у неё было тепло и спокойно. И стыдно ей было немного, что она плохо думала о соседе, что боялась и верила чужим словам.

А он простой человек. Одинокий, сухой, но человек.

Киви лежала на крыльце, сытая, счастливая, и во сне перебирала лапами -видно, догоняла во сне убегающие ягоды...

Лидия смотрела на неё и думала - а ведь хорошо, что сын привёз ей этого зверя.

Юля вглядывалась в оставшиеся вещи, и думала - чего же не хватает? Что стояло на пустом месте? Она, после долгих размышлений, всё же находила пропажу, сестра хлопала в ладоши, а мама обнимая их обеих.

-Молодцы. А теперь я отвернусь. Вы прячьте.

Они хихикали, сговариваясь, и Юля чувствовала себя самой счастливой на свете. Потому что мама была рядом и улыбалась. И не было никаких телефонов, компьютеров, а был этот стол, эти смешные предметы и тёплый свет лампы над головой.

И умение искать чего не хватает....

Годы пролетели. Сестра выскочила замуж, уехала далеко, а Юля осталась. Точнее, она решила, что так надо. Она была красивая, мама всегда говорила, что она пошла в бабушкину породу - светлые волосы, глаза с поволокой, фигура, которой бы любая актриса позавидовала.

Юля так решила - хватит им нищенствовать.

-Найду себе выгодную партию, отправлю тебя в лучший в санаторий, куплю дом. Будем жить как у Христа за пазухой.

Женихи вроде и появлялись, даже неплохие, с достатком - но не торопились звать замуж и уж тем более раскошеливаться налево и направо. Так уж оплачивали самое необходимое, что никак не сказывалось на "богатстве" Юльки...

Она пошла на крайние меры - специально, огромными трудами и взятками устроилась в фирму, где было много мужиков, солидных, при деньгах. Работа ей не нравилась, слишком суетная, бестолковая. На вечных побегушках, где её попрекали и тыкали. "Ассистент на телефоне". Сидела в приёмной, записывала звонки, улыбалась. И, как она и планировала, её заметили.

Георгий был старше, разведён, при деньгах. Сначала дарил цветы, потом повёз в ресторан, потом в какой-то бутик, где Юля в жизни не была. Квартира у него, машина, связи. Он не скупился, и маме Юлькиной перепадало, то билеты в театр редкие, то на юбилей банкет оплатил, якобы будущей тёще подарок.

"Ну вот. Сбывается. Я, кажется, нашла что искала."

Но внутри было неспокойно. Георгий был грубоват. Мог при других женщинах пошутить, руку на талию незнакомке положить. Мог и Юлю попрекнуть вроде как шутя.

-Кто ты без меня, чудо в перьях? Из нищеты вытащил, можно сказать.

Смеялся, а глаза холодные. Рядом с ним было очень некомфортно. Как будто на иголках сидишь, каждое слово взвешиваешь. Но Юля терпела. Два раза в Турцию слетала, права получила, он оплатил. Святых не бывает и жизнь не райский остров...Перед подругами статусно выглядит -"Мой мужчина"..."Мой" - а самой тошно.

Мечта сбылась, да что-то не радовалась Юля.

И вот они поехали знакомиться с его родней, куда-то в область, на его хорошей, пахнущей новой кожей машине. За окном мелькали поля, деревни, покосившиеся заборы. Георгий врубил музыку громко, барабанил пальцами по рулю, был довольный собой. Юля смотрела в окно и молчала.

В каком-то селе, когда они ехали по главной улице, на дорогу выскочил кот. Бело-рыжий, деревенский, слегка облезлый, но с важным видом, как будто он тут главный хозяин. Кот неторопливо, по-хозяйски, переходил дорогу.

Юля ахнула, стала шлепать Георгия по плечу.

- Сбавь!

Георгий расхохотался.

- А ты смотри! Сейчас страйк будет!

Он нажал на газ. Машина рванула вперёд. Юля зажмурилась, вжалась в кресло. Закричала. Когда она открыла глаза, кот уже сорвался в заросли, мелькнул хвост и нет его. Повезло. Ему повезло.

Георгий разочарованно хлопнул рукой по рулю.

-Ну вот! Всего-то чуть-чуть не хватило. Хотел страйк выбить!

Юля смотрела на его лицо. На его руки, которые только что крутили руль, чтобы убить живое существо. И вдруг у неё потемнело в глазах. Она словно оглохла. И слёзы, горькие, крупные, хлынули по щекам сами собой. Она не могла их остановить. Трясущимися руками отстегнула ремень.

- Останови.Останови машину.

- Ты чего? Из-за кота? Дура, их там вагон да тележка!

- Останови, я сказала.

Он остановил, недовольно скривившись. Юля вышла, встала на обочину. Ноги дрожали. Она стояла и смотрела в ту сторону, где скрылся кот - потом он успешно забрался на забор. Он вытерла лицо рукавом, глубоко вздохнула, подошла к его окну. Голос её успокоился.

-Езжай без меня. Я с тобой жить не собираюсь. Сволочь ты бездушная.

Георгий даже не понял. Нахмурился, хотел что-то сказать, но она уже развернулась и пошла назад, к остановке, которая виднелась у поворота. Он пару раз звонил ей, потом писал, но она не брала. Сбросила его номер и больше не вспоминала. Разве что ночью, когда снился этот кот и она просыпалась с колотящимся сердцем.

На эту работу она не вышла. Не смогла видеть его. Сидеть в приёмной, улыбаться в пустоту и записывать звонки, когда внутри всё кипело от стыда и злости, было выше её сил. Она взяла старые дипломы, отскребла от них пыль и устроилась оформлять договоры.

Зарплата смешная, зато своя. И никто, никто больше не попрекнёт её "происхождением"и тем, что она "лезет из нищеты". Можно было жить. Тихо, бедно, но по-своему.

Мама, узнав, что свадьба отменилась, вздохнула, погладила её по голове.

- Значит, не твой. Будет другой.

Юля только горько усмехнулась. Ей почти тридцать. Какие "другие"? Она прошляпила ценное время, пока искала "денежный мешок". Всё уже позади - она разменяла свою молодость на дорогие подарки и пустоту.

Но жизни всё равно на эти мысли...

Однажды на обеденном перерыве она зашла в столовую. Взяла поднос, села за свободный столик. В зале было шумно, пахло борщом и котлетами. И вдруг она заметила на стене странное движение, серое, чуть вздрагивающее, с длинными лапками. Кузнечик. Сидел на побеленной стене прямо над каким-то мужиком в очках, который уплетал картофельное пюре.

Юля присмотрелась. Пухловатый мужик, очки волосы коротко стриженные. Витек, кажется, из отдела снабжения. Всегда тихий, незаметный. И он не видел, что над его макушкой висит насекомое, готовое свалиться прямо в тарелку.

Юля не удержалась, посмеялась, тронула его за плечо.

- Ба, Витька, у тебя же над головой зверь сидит. Свалится сейчас тебе в картошку.

Витек поднял глаза, увидел кузнечика, и - она ожидала, что он стряхнёт его или шлепнет по нему свернутой газетой. Но нет. Он аккуратно положил ложку, встал, протянул руку и бережно, как драгоценность, снял кузнечика с побелки, закрыв в ладонях. Потом обернулся к ней, улыбнулся, просто, совсем по-мальчишески.

-Айда, поможешь мне двери открыть. Понесу его в траву.

Они вышли из столовой. Витя шёл осторожно, сложив руки лодочкой, и всё приговаривал что-то тихо - может, успокаивал кузнечика. Они прошли по заводской территории мимо гаражей, цехов, стоянки. Везде был бетон и асфальт. Юля показала на клумбу у проходной.

-Вон, отнеси туда. Красиво, цветы.

Витек только мотнул головой:

-Нет, он сейчас упрыгает, а тут техника ездит. Погоди, там, за сеткой, лесок есть.

Он шёл, не торопясь, и Юля почему-то шла за ним. Минут через пятнадцать они дошли до забора-рабицы, за которым начиналась берёзовая посадка. Трава по пояс, чистая, зелёная, и тихо, только птицы. Он довольно кивнул.

-Ну вот, в самый раз. Там наверное его жена ждет. А если нет, то встретит обязательно.

Он раскрыл ладони. Кузнечик посидел секунду, шевеля усиками, оценивая простор, и потом -раз! - прыгнул в берёзы, в волю. Исчез. Юля еще с минуту смотрела ему вслед. Улыбнулась.

-Красиво.

Они шли обратно по территории, и Юля с удивлением ловила себя на мысли, что рядом с этим неказистым, пухловатым мужиком в очках ей хорошо. Тихо, уютно, как в детстве, когда мама расставляла на столе предметы и надо было угадать, что исчезло. Вопрос сам как-то задался.

-Вить, а ты женат?

Он смутился, поправил очки.

- Нет. Не сложилось. А ты?

- И у меня не сложилось.

Она смотрела на него и думала - почему она не замечала его раньше? Он же был тут всё время, сидел в своём отделе, обедал в той же столовой. Тихий, незаметный. И такой тёплый.

Вечером она пришла домой, села на кухне, где мама варила суп. Поставила на стол чай, заварила, налила в кружку.

- Мам, а помнишь, мы играли? На столе раскладывали, а потом искали, чего не хватает.

Мама удивилась, улыбнулась воспоминаниям.

-Помню. Ты всегда быстрее всех находила. Сестра обижалась, говорила, что ты подглядываешь.

Юля улыбнулась и вдруг поняла - она всю жизнь искала то, что исчезло. Сначала отца, которого не было. Потом богатство, которое должно было сделать жизнь лучше. Потом любовь, которую она путала с дорогими вещами и статусными фразами.

А пропажа оказалась рядом. В пухловатом тихом мужике, который спас кузнечика, потому что не хотел, чтобы его кто-то не шлёпнул тапком и не раздавила машина.

Сердце у Юли сжалось от нежности. Она допила чай, обняла маму и сказала.

- Я, кажется, теперь знаю, что искать не надо. Оно само пришло.

А на следующий день в столовой она села за столик к Витьку, пододвинула свой поднос и спросила:

- Вить, а ты в парк вечером пойдёшь? Там кузнечиков много, спросим, может там родственники нашего будут? Узнаем, как он на новом месте обосновался...

Он поперхнулся компотом, вытер очки, глянул на неё с удивлением и... Рассмеялся. Так светло, так открыто, что Юля почувствовала - вот оно. Нашла.

И у мамы всё хорошо будет - они возьмут её с собой, когда поедут своим ходом на море. И дом у них будет рядом, и в нём будет тепло. И не надо никаких санаториев дорогущих, когда есть вот такое - отпустить кузнечика в берёзы а потом идти гулять в парк, тихо разговаривая о том, сём, греющем душу...

-Тёть, дай хлеба чуток. Хотя бы черствый, может, завалялся. Хоть стой, хоть падай...

- Иди откуда пришёл, всё курям скормила!

- Ну, может, сухарь какой найдёшь. Три дня уже ни крошки... Хоть стой, хоть падай...

Он приставал к женщинам, что стояли у калитки, а сердобольные бабки жалели его..

- Грехи мои тяжкие... Свалился на нашу голову! Держи, алкаш, пироги уже три дня лежат. Сколько ещё будешь нам жизнь портить, Толик? Иди уже туда, где раньше жил!

- А я не помню ни черта, тёть. Где жил, откуда пришёл... Хоть убей, не помню.

Может, и верно не помнил ничего, да только уж больно по нраву ему тут пришлось. Крыша над головой какая-никакая есть, пусть и трухлявая. Жалеющих тоже хватало, кто молока даст подкисшего, кто хлеба чёрствого, кто картошки мелкой, что на семена не годится. Иной раз и самогонкой угощали, чтобы отвязался поскорее.

Толик не отказывался. Пил, благодарил, кряхтел и плёлся обратно в свою развалюху. Там он сидел у старой печи, что вся насквозь чадила, и смотрел на огонь пустыми, ничего не видящими глазами. Ни в душе, ни в сердце - ни чего. Ни дома, ни кого.

С наступлением холодов "райская жизнь" Толика резко ухудшилась. Ночевать стало холодно, ветер задувал через щели так, что костёр не спасал. Он жёг всё, что под руку подвернётся, старый забор, трухлявые доски, палки, остатки мебели, которую ещё не успели растащить местные. Стал настойчиво стучать в ворота сельчан, просить еды, дров, тёплой одёжки.

Не везде его привечали. Некоторые гнали взашей, кричали, что вызовут милицию. Толик "грустил", находил утешение в виде самогона от сердобольных мужиков, которые иногда, сжалившись, наливали ему стаканчик за компанию.

В одном из таких вечеров, сильно приняв для согреву, он спалил хату, в которой ночевал все эти дни. Пожар был нешуточный, полыхнуло так, что искры летели по всему селу. Огонь перекинулся на баню заброшенную, соседскую, благо, что стояла она на отшибе, а не вплотную к домам.

Соседская баня сгорела дотла.

Тут народ ополчился. Бабы загалдели, мужики собрались у сельсовета.

- Гнать его! Спалит ведь всю деревню! Милицию вызывать надо!

- Да какую милицию? Он нигде не прописан, документов нет. Отвезут в город, там и бросят. А он опять вернётся, потому что больше ему некуда.

-Я его лопатой отлуплю, если ещё раз увижу!

Это пригрозил Кузьмич, у которого баня и сгорела.

-Чтоб духу его здесь не было!

Толик уже и сам соглашался - натянул на себя побольше веще тёплых, покорно кивал мужикам, совершенно потеряв какое либо желание бороться, хвататься и просить. В его глазах не осталось совершенно ничего, казалось, что он просто сейчас отойдёт от села ближе к лесу и там ляжет замерзать. Нарочно, без попыток спастись.

И в этот момент кто-то крикнул, слабым и измученным голосом.

-Сынок!

Люди замолчали, уставились на домик, что стоял почти с краю. Оттуда, пошатываясь, вышла женщина. Худая, бледная, в старой кофте, накинутой на плечи. Волосы седые, глаза огромные, полные слёз. Она смотрела на него так, будто увидела воскресшего из мёртвых.

-Сынок...

Заплакала. Слёзы текли по морщинистым щекам, она не вытирала их, не стеснялась.

Это была Наталья. Давно уже не вылезала из своего дома, болела, а эти пару месяцев и вовсе, вставала лишь по нужде. Все готовились к скорым похоронам. Благо соседка Дарья, за небольшую плату приглядывала за женщиной, украдкой рассчитывала на участок, после её смерти.

Наталья в разуме была, но в последние годы стала заговариваться - лет двадцать назад сын пропал у неё. Поговаривали, что нехорошо закончил - воровал, людей обижал, скрывался. Спустя годы, Наталья всё простила сыну, ждала, вглядывалась в каждого прохожего и видно, совсем выбилась из сил, потеряла надежду и, как сказала Дарье - легла умирать.

И вот, нашла в себе силы подняться в такой момент...

Толик стоял на дороге, грязный, худой, с пустыми карманами и пустой головой. Он совсем не знал эту женщину. Никогда не видел её раньше. Но она смотрела на него с такой любовью, с такой болью и надеждой, что он застыл прямо посреди пути.

- Что ж ты, негодник, со мной делаешь? А? Где тебя носило столько лет? Где ты пропадал, бестолковый?

Толик подошёл ближе. Остановился в двух шагах от неё.

-Чего сейчас голову повесил? Мать свою так огорчил, и теперь совесть мучит?

Толик молчал. Смотрел на неё, на её слёзы, на её дрожащие руки. И вдруг внутри него что-то шевельнулось - шагнул к ней, протянул руку, коснулся её плеча. Она обхватила его за шею, прижалась и зарыдала в голос.

-Ну прости, мать...Такой вот я охламон беспутный. Хоть стой, хоть падай. Не плачь, теперича я от тебя не уйду. Теперича всё будет по-другому...

Она подняла на него заплаканное лицо, улыбнулась сквозь слёзы...

- Пойдём в дом. Пойдём, я тебя накормлю. Ты же голодный, сынок, ты же похудел как... А я и не готовила ничего... Идём, идём, я сейчас печь разожгу, хоть картошки нажарю тебе... Помнишь, как ты любил с лучком, да на сале?

-А как же забудешь такое, мать? Нигде вкуснее не встречал...

Он пошёл за ней, через калитку, по тропинке, в дом. Дом был старенький, но чистый. Пахло травами, сушёными яблоками и тишиной. Толик сел на лавку, огляделся. В углу висела икона, на стене, старая фотография молодого мужчины - справного, чернявого, совсем не похожего на него, Толика.

- Садись, сынок. Сейчас дров принесу.

-Ты это, мать, натаскалась уже, давай помогу.

С этого дня и началось что-то новое. Соседка, которая присматривала за Натальей и надеялась после её смерти заполучить дом, сначала бесилась.

- Это не ваш сын! Вы ополоумели, Наталья Петровна! Он же бродяга! Он просто притворяется!

Наталья в ответ лишь улыбалась.

-Сын он мой. Я узнала. Сердцем узнала. Иди отсюда, Дарья, не мешай нам.

Соседка стучала, возмущалась, грозила милицией. Местные поначалу всё опасались, что Толик набедокурит, напьётся, но заметили другое... Наталья стала оживать. Буквально на глазах. Она не лежала больше в постели, не хандрила. Вставала рано, топила печь, варила супы. Глаза загорелись, на щеках появился румянец.

Дарья поняла - дом ей теперь не достанется. Пару раз заглянула, чтобы пристыдить Толика, указать Наталье на его "обман", а как приходила, так руками разводила - женщина довольная бегает, то чай заваривает, то тесто месит. Мужчина копошится во дворе неумело, но старается...Махнула рукой - занесла банку молока им к чаю...

А Толик, что самое удивительное, пить стал меньше. Сначала он просыпался с похмелья, стонал, Наталья таскала ему рассол. Ругала, отчитывала, ежели поздно приходил. Однажды, даже метлой его отлупила, совсем как родного, когда явился с гулянки совсем под утро, да чуть на крыльце в мороз не уснул...

С такой яростью его лупила, по голове, по спине, откуда только столько сил взяла.

-Ты чего это меня решил со свету сжить, окаянный? Столько слёз я из-за тебя выплакала, дурня, столько лет себя изводила! А теперь, кода в жизни моей свет появился, вот так хочешь подохнуть как собака на крыльце, пьяный, от мороза! А ты бестолковый, вот я тебе задам!!

Толик после этого и вовсе бросил это дело, так уж по праздникам мог чуток пригубить - уж больно в душу слова материны запали...

Наталья, как заметила интерес сына к жизни, стала хитростью его подбадривать.

- Сынок, ты бы баньку истопил. А то я уже и не помню, когда последний раз парилась. И веники есть, под крышей висят, с прошлого года остался.

-Так баня же негодная... Печь развалена...Как затоплю?

-А на что мне сын тогда? Поди, да растопи коли мать просит...

Толик пошёл к соседям, попросил помощи. Мужики сначала косились, но потом Кузьмич, тот самый, у которого баня сгорела, сжалился...

- Ладно, помогу. Главно, мою баню спалил, а теперь себе строит...

-Я ж, не помню, дед, Кузьма, то словно не я был. Хочешь, тебе новую отстроим, только скажи как...

-Строитель нашелся... Вот растопишь свою, туда позовёшь, на первый пар. А там видно будет.

И он сдержал слово. Вдвоём они подлатали баню, перекрыли крышу, накололи дров. А потом Толик вспахал огород. Взял лопату у соседа, и вскопал весь участок, что Наталья и не видела уже лет пять. С утра до вечера, не разгибаясь. У него тряслись руки, болела спина, но он не останавливался.

- Зачем ты так, сынок? Отдохни.

- Не могу, мать. Надо. Чтобы ты не волновалась. Хочу чтобы ты радовалась.

А она стояла и смотрела на него, на его худые руки, на выпирающие лопатки, на его лицо, на котором уже не было тоски. И улыбалась. И что-то в груди её оттаивало, отпускало.

Спустя год, ровно год с момента возвращения Толика, Наталья пробежалась по соседям, всех в гости назвала, обещала стол накрыть.

-Приходите, праздник у меня, у сына именины. Приходите вечером, пирогов напеку, свинину натомлю с картошкой...

Толик, посидев с гостями вышел на крыльцо, сорвал яблоко. Из дома доносился смех, звон посуды, голоса. И он впервые за долгие годы чувствовал себя нужным. Мать шутливо присматривает ему невест, среди местных женщин, хвалит его, мол, с самого рождения рос смышлёный, добрый... Улыбнулся Толик.

А может, и верно - никакой он не бродяга, а действительно тот самый сын Натальи - шебутной, потерявшийся, заблудившийся в жизни, как в лесу без тропинок.

И вернулся, чтобы спасти не только её, но и себя. Пусть годами младше, пусть...

Кто знает.

Только с той осени в деревне стало тише. Никто больше не жаловался на пьяного оборванца. Толик, иногда просыпаясь по утрам, слышал, как Наталья напевает у плиты песню, жарит блины. Улыбался сквозь сон.

И засыпал снова, потому что он был дома.

Она куталась в тонкую дермантиновую куртку, ёжилась, смотрела на дорогу и совсем не видела, как по ту сторону трое подвыпивших парней докуривают, сплёвывают на асфальт и переглядываются. Один, что со шрамом на лице гадко усмехался, выразился матом.

-Слышь, Мутный, гляди, какая соска.

- Ох-ты ж...Одета как последняя ш... Таких наказывать надо... Таких не жалко...

- Я первый, понял, Глухой? А потом утащим за гаражи, кинем на свалку. Туда неделями никто не ходит.

Мутный снова ухмыльнулся. Глухой кивнул. У них это было просто, обыденно, как будто они решали, куда пойти перекусить. Они уже прикинули, как подойдут, что скажут. Девушка стояла, не оборачиваясь. Она не знала, что её уже поделили. Что от неё осталось всего пара минут, пока они перейдут дорогу.

Антон ехал по улице без всякой цели. Обычно он в такое время крутил по городу, брал заказы, но сегодня не хотелось. Слишком тяжело было на душе, чтобы везти пьяных и слушать их пьяные разговоры.

Он сжал руль так, что побелели костяшки. Запах бензина, сигарет и немного жжёного пластика. Салон пропах годами работы. В мыслях было горько, тоскливо.

"Таксист... Это не совсем то, о чем я мечтал..."

В институте пять лет учился на инженера-технолога. Чертежи, сопромат, защита диплома на "отлично". А теперь возит пьяных и считает копейки на бензин. Диплом пылится в шкафу, работы по специальности нет, или она есть, но за такие деньги, что проще оставаться в такси.

Жена молчит. Не ругает, не упрекает, а это ещё хуже. Если бы она кричала, можно было бы оправдаться -"Я же стараюсь, я ищу работу, просто время такое!". А так, ему кажется, что она считает его никчёмным, бесполезным, совершенно пустым... Наверняка, в душе проклинает тот день, когда вышла замуж за него, родила ребенка...

Дочь будет расти и считать отца неудачником...

Сегодня вечером, когда жена варила себе тыквенную кашу с пшеном, якобы "чтобы грудное молоко было полезным", ему стало совсем не по себе. Это она нарочно так говорит, чтобы не расстраивать его...А сама наверное хочет рыбу красную, мяса хорошего, сухофруктов дорогих...

Он молча встал и вышел из квартиры. Сказал, что поработает.

Но не стал работать. Сегодня суббота, полно пьяных, буйных. Ему уже хватило однажды, в прошлые выходные - мало того получил чуток от одних, так другие салон испохабили. Сегодня просто проедет по улицам, чтобы ветер выдул из головы эту пустоту. Чтобы не видеть взгляд жены, где ему виделся немой упрек...

Он закурил,окно открыл, чтобы выдувало дым. Затянулся, выдохнул, снова затянулся. Только он поднёс сигарету к губам, как увидел девушку. Стоит одна, на остановке. Молодая совсем, на вид лет восемнадцать-девятнадцать, не больше. И рядом никого.

Антон поехал бы мимо, обычное дело, никто не останавливается в два часа ночи, кто ж их знает, этих ночных. Еще набегут потом её товарищи, что спрятались за остановкой...

Но почему-то сегодня он затормозил. Скрежет тормозов разорвал тишину. Старая "девятка" остановилась прямо перед девушкой. И через секунду, мелькнуло в зеркале заднего вида - трое парней с той стороны уже двинулись к дороге. Как будто ждали, когда она останется одна, когда машина проедет.

Антон не знал, что они задумали. Может и вовсе это просто прохожие, что идут по своим делам. Но внутри что-то похолодело.

Он распахнул дверцу.

-Садись!

Девушка замёрзла, оттого и не раздумывала. Шагнула, нырнула в салон, хлопнула дверью, благодарно улыбнулась. Антон газанул так, что колеса заскрежетали по асфальту. И только в зеркало заднего вида снова увидел троих, которые уже перебегали дорогу. Один, в чёрной куртке, даже руку поднял, будто хотел их остановить. А потом они остались позади, их съела темнота.

- Спасибо вам. Никто не хотел останавливаться... Я уж думала до дома не дойду сегодня...

Она сказала это со смехом, но у Антона от этих слов неприятно защекотало в районе желудка.

-Нечего шастать по ночам. Неужели не слушаешь новости? То там, то тут... В прошлом месяце нашли одну... Куда тебе?

-Общежитие на верхней. Минут тридцать ехать.

-Етить-колотить, куда забрела! Совсем что ли не думаете о себе, девчат...

Девушка обиженно надула губки и они поехали молча. Антон вёз её через пустой город, мимо спящих домов, мимо закрытых магазинов, мимо гаражей, куда она могла бы исчезнуть навсегда. Девушка смотрела в окно, зевала. А Антон вдруг понял, что его мысли про себя - это сущая ерунда... У него такая хорошая жена, дочка, которую они ни за что в жизни не отпустит вот так, шастать по ночам...

Девушка повернулась к нему, с любопытством, обида её прошла.

Антон уже не думал ни о работе, ни о деньгах, ни о грустной жене. Он просто вёл машину и чувствовал, как внутри него разливается странное спокойствие. Как будто он сделал очень важное дело в своей жизни...

Он высадил её у дверей общежития. Света вышла, обернулась и так тепло, искренне улыбнулась - её вера в доброту людей и в том, что мир такой светлый, безоблачный, сегодня не пошатнулась.

Он поехал домой. Дорога была пустой, ветер стих, и город казался другим, спокойным, тихим, неопасным. Внутри Антона что-то изменилось. Он сам не мог объяснить, что именно. Просто стало легче дышать.

Он зашёл на кухню. Жена сидела за столом, ждала его с кружкой чая. Антон сел напротив. Она изобразила, что сердится, игриво нахмурила брови.

-Ну и где ты был?

-Девчонок катал...

-Прибила бы, но сковороду новую жалко...

Он обнял её и закрыл глаза. За окном светало. Серая полоса ложилась на горизонт, утро медленно вступало в свои права. На кухне пахло чаем, тишиной и светлой надеждой.

Прошло двадцать лет.

Антон уже не работает в такси. Открыл мастерскую по ремонту бытовой техники, пошло хорошо, люди потянулись. С женой они живут душа в душу, дочь выросла, поступила в институт, учится на инженера-технолога, как он когда-то. Есть у них кошка, полосатая, наглая, с белыми носочками. Подобрали на улице маленькую, размером с кулак. Теперь она считает себя хозяйкой дома.

А где-то в другом конце города, в отделе социальной защиты, работает высокая женщина. Светлана Петровна. Она помогает старикам, которые забыли свои адреса, бездомным, которым негде ночевать, и каждый месяц привозит корм в приют для животных.

У неё двое детей, муж любит её до безумия, и дома всегда пахнет пирогами. Дети уже выросли, но она всё так же ходит на работу, улыбается всем, кто обращается за помощью, и никогда не жалуется на усталость.

...Она совсем не вспоминает ту ночь. Девятку. Незнакомого мужика, который остановился, когда никто не останавливался.

Антон тоже не вспоминал почти ни разу ту ночь. Не знает, что в тот вечер он отвёз не просто девушку до общежития. Он отвёз её от верной погибели, от которой тогда, в лихие нулевые, пропадали сотни таких же. Молодых, доверчивых, просто не успевших оглянуться.

Он не знает, что те трое, которых он увидел в зеркале заднего вида, уже решили её судьбу. Что они не собирались её отпускать. Что у них было всё спланировано, и только его тормоза, скрипнувшие в два часа ночи, сломали их план.

И ни Света, ни Антон так и не узнают этого никогда.

И это правильно.

Потому что иногда самое важное в жизни случается именно так - без свидетелей, без благодарностей, без осознания. Просто кто-то останавливается, когда мог проехать мимо. Просто кто-то говорит -"Садись". И жизнь продолжается. А другая, та, что могла бы оборваться за гаражами, остаётся где-то в параллельной реальности, о которой никто и никогда не узнает.

Добро не требует ответа. Оно просто остаётся в людях и живёт в них.

Передаётся дальше.

Он никогда никому об этом не рассказывал. Стыдно было. Ни жене, ни детям, ни друзьям-товарищам. Стыдно и страшно. А теперь, на закате жизни, стыд этот сделался невыносимым.

И вот, одним июньским утром, в деревню приехала женщина. Большая чёрная машина остановилась у дома почтальонши Зинаиды, та комнату сдавала приезжим. Из машины вышла высокая, статная дама, в строгом костюме, с серебряной прядью в тёмных волосах. Оглядела улицу, вдохнула воздух.

Павел Викторович как раз вышел за калитку, покрошить хлеба курам. Глянул мельком и замер. Рука с хлебом повисла в воздухе.

Алёна...

Он узнал её сразу. Хотя прошло тридцать лет. Хотя она стала совсем другой, не той тоненькой, глазастой девчонкой с копной русых волос. Теперь это была уверенная, крепкая женщина. Но глаза те же. И этот поворот головы, чуть набок, когда она смотрит на что-то интересное.

Ноги у Павла Викторовича ослабли. Он сел на лавочку, поставил миску с хлебом рядом, долго смотрел, как куры суетятся у его ног. Потом встал и пошёл в дом переобуть грязные калоши. Накинул на плечи старый пиджак. Дочь выглянула из кухни.

-Ты куда, пап? Отдохни, на тебе лица нет.

-Я... пойду. Там. К Зинаиде. Мне надо....

-Зачем?

-Долг у меня там. Старый.

Дочь не поняла, попыталась остановить,куда, мол, тебе, в такую жару? Но он только рукой отмахнулся. И потопал по пыльной улице, сам не зная, с чего начнёт разговор. Слова путались, сердце колотилось, но ноги несли сами.

Алёна росла без отца. Его ещё когда Алёнке и трёх не было, деревом в лесу придавило, пошёл зимой за дровами, да так и не вернулся. Мать, тётя Вера, осталась одна с девчонкой на руках. Дом старый, печь дымила, по углам гулял ветер. Жили на козьем молоке да на огороде, что вырастили, то и съели.

Алёнка росла шустрой, хваткой. С малых лет помогала, то воды принесёт, то кур покормит, то в доме подметёт. А главное - училась. Так училась, что вся деревня диву давалась. Книжки из библиотеки перечитала все до одной, сидела с керосинкой до полуночи, пока мать не заругается.

- Спать ложись!

-Мам, я учителем мечтаю стать, потому и учусь!

И выучилась. Поступила в педагогический, в город. Как уехала, никто и не верил, что вернётся. Кому охота из города в такую глушь? Но Алёна вернулась. С дипломом, с горящими глазами, в новом платье, что специально пошила в городе.

В местной школе её встретили тепло. Ребята сразу полюбили. Молодая, добрая, на переменах смеётся с ними, на уроках рассказывает так, что даже двоечники слушают. Матери накупила гостинцев, дом подлатала. Жизнь налаживалась.

А потом случился тот день.

Старшеклассники должны были ехать в соседний посёлок, в девяти километрах, на практику, в подшефный колхоз. Обещали автобус. Алёну поставили старшей. Ещё трое родителей должны были сопровождать.

Но родители, что должны были ехать, не явились, передали через детей.

-У нас семьи, дети, огород стоит. Тут ехать-то всего ничего. Сами справитесь, не младенцы.

И автобус не пришёл. Вместо него прикатил старый грузовик с деревянными скамейками в кузове.

Алёна глянула на грузовик, на водителя Мишку, что с вечера, видно, хряпнул для храбрости, и отказалась ехать.

- Я детей в этом не повезу. И мне нужен ещё хотя бы один человек.

Вот тогда Павел Викторович, молодой ещё, горячий, всего второй год директором вышел из себя. Стукнул ладонью по столу в учительской.

-Да ладно тебе, чего удумала! Меня администрация потом съест! Тут ехать всего девять километров. Раньше только так и ездили. Мишка водитель бывалый, сколько лет за рулём.

-Нет. И точка.

Тогда он прищурился. Подошёл ближе. Сказал тихо, но так, что у Алёны внутри всё оборвалось.

-Тогда уволю тебя задним числом. Рекомендацию напишу такую, что ни в одну школу не возьмут. Ишь, сопля тут раскомандовалась. Думаешь, самая умная?

Алёна испугалась. Ей так нравилось учить. Ребят любила. Школа была её мечтой, её жизнью. Она сдалась.

Поехала.

Начался дождь. Сперва мелкий, потом всё сильнее. Дорогу развезло. Мишка, видимо, прикорнул за рулём, грузовик съехал на обочину, ударился о пень и перевернулся. Дети посыпались из кузова, как горох. Алёна едва успела прикрыть двоих собой.

Она сломала ногу, сильно ушибла голову. Дети покалечились, но, слава богу, все остались живы.

Началась разборка. Комиссия за комиссией. Все стрелки перевели на Алёну, мол, она старшая, она отвечала. Павел Викторович струсил, не сказал ни слова в её защиту. Ни словом не обмолвился, что сам, по сути, заставил её ехать.

Алёну уволили. С треском, с позором. Велели молчать, если не хочет сесть в тюрьму.

Мечта её разбилась. Родители детей травили её, чуть ли не плевали вслед. Она пролежала в больнице полгода, не столько из-за ноги, сколько из-за нервов. Поседела в двадцать пять лет. А потом мать продала их старенький дом за копейки, и они уехали. Пропали из виду. На тридцать лет.

Павел Викторович стоял у калитки Зинаиды и не решался войти. Сам себя уговаривал.

-Я же помереть спокойно не смогу, пока прощения не выпрошу.

И толкнул калитку.

Алёна сидела на веранде, пила чай с Зинаидой. Увидела старика, поднялась. Узнала сразу. Лицо её дрогнуло, но она быстро справилась.

-Павел Викторович? Вы ли это?

Он стоял, сжимая в руках трясущуюся трость. Губы дрожали.

- Я... Алёна... Я пришёл... Ты прости меня. Я тогда... Это я виноват. Я должен был тебя защитить, а я...

Она подошла. Взяла его за руку. Посадила за стол. Налила чаю.

-Давайте не будем, Павел Викторович. Старое оно пусть в прошлом и останется.

- Но как же... Ты же из-за меня...

Она говорила спокойно, лишь где-то далеко в глазах мелькала тоска.

- А что я? Страдала я сильно, чего скрывать. Поседела вся в двадцать пять лет. Мечта моя, к которой я с детства шла - рухнула. Но потом... Я потом благодарила Бога, что не убился тогда никто. Дети живы остались. А зла я на вас не держу.

И рассказала, как жила дальше.

После больницы, купили с матерью халупу старую за несколько сот километров, в посёлке небольшом.

Алёна не знала, куда податься. В школу не совалась даже, в трудовой правда была написана такая, что хоть волком вой. Устроилась уборщицей в сельхозконтору в соседнем районе. Мыла полы, окна, подшивала бумаги, делала всё, что скажут.

Работала молча, старательно. И однажды её заметил Аркадий Петрович, главный агроном. Заметил не красоту (какая уж там красота после всего пережитого), а доброту и трудолюбие. Она никогда не жаловалась, никогда не отказывалась помочь, задерживалась допоздна. Он стал приглядываться. Потом провожать до дома. Потом пригласил на чай.

Аркадий был человеком простым, но душевным. Вдовец, детей не было. Он полюбил Алёну. За то, что она, побитая жизнью, не озлобилась. За то, что умела слушать. За то, что руки у неё были золотые и сердце не каменное. А какая шустрая!

Она быстро стала его правой рукой. Сперва в конторе, потом в поле. Освоила агрономию, научилась разбираться в сортах, в удобрениях, в технике. Через десять лет уже сама ездила осматривать поля, договаривалась с поставщиками, вела дела.

Теперь у них с мужем своё хозяйство. Дети выросли, двое сыновей, уже взрослые, отдельно живут. Сама она при деньгах, на большой машине. Приехала вот в родные края, посмотреть, что тут и как. Присматривает поля под подсолнухи на следующий год.

-Вот так и живу.

Она улыбнулась тепло, с лёгкой грустинкой, а Павел Викторович слушал, и в груди у него что-то отпускало. Медленно. Как лёд по весне. Он всё ждал упрёков, обвинений, слёз, а их не было.

- Ты правда не держишь зла?

- Не держу. Жизнь-то продолжается. А Господь, он всё видит. Он меня и вывел к хорошим людям.

Старик заплакал. Молча, скупо, по-мужски. Она не стала его утешать, просто сидела рядом, положив руку на стол.

Зинаида принесла ещё чаю. Потом мёд в плошке, сушки, пирог с яблоками. За столом стало тесно от чашек и блюдец. Алёна вдруг улыбнулась совсем по-детски сверкнув глазами

-А помните, как вы нам на географии про вулканы рассказывали? Вы тогда на доске рисовали что-то, а Петька Косых на задней парте уснул, и вы в него указкой запустили...

- Было дело. Я ещё не попал тогда. Указка мимо пролетела прямо в окно и вылетела. Хохотали вы тогда так, до сих пор в ушах слышно...

Павел Викторович хлюпнул носом, но тоже улыбался.

Они сидели до самого вечера. Говорили про старую школу, про учителей, про то, как деревня изменилась. Про Алёниных сыновей и про внуков Павла Викторовича. Чай остывал, его снова подогревали. Зинаида подкладывала пирог.

А когда солнце начало садиться, они вышли на крыльцо. Закат был деревенский, густой и чистый... Где-то за околицей мычала корова, лаяла собака, скрипел старый деревянный столб. Пахло сеном, дымком и нагретой за день землёй. Павел Викторович легонько коснулся плеча Алёны.

-Приезжай, как подсолнухи свои сеять будешь заходи. Чаю попьём.

- Обязательно.

Она села в машину. Завела мотор. Опустила стекло, махнула рукой.

А Павел Викторович стоял у калитки и смотрел вслед. Впервые за тридцать лет он дышал полной грудью. Словно верёвка, что стягивала сердце, наконец ослабла. И закат был такой, словно специально для них, прощальный, мирный, удивительный...