На перекрестке⁠⁠

Это история, которую мне рассказала коллега лет десять назад. Тогда я ещё сама была школьницей и летом подрабатывала в детском саду — красила заборы, мыла коридоры. После второй смены одна из воспитательниц пригласила меня на чай. Слово за слово — и мы углубились в разговоры о вещах странных, о которых в суете будней редко кто решается говорить вслух.

“Я тогда была почти как ты, — начала она. — Молодая, наивная. Замуж выскочила по глупости, за мужчину куда старше себя. Сначала он казался добрым, заботливым — снабженец, ездил по разным городам… Только позже узнала, что он оставил в другом городе жену и двоих детей. Узнала не от него — письмо пришло от его бывшей, полное боли и злобы: ‘Он бросил нас ради тебя. Жди теперь своей участи.’

Скандал был страшным. Я кричала, он кричал… А потом всё будто сломалось. Он начал болеть: тяжело, стремительно. Врачи разводили руками — анализы хорошие, диагнозов нет. А он таял на глазах: волосы седеют, кожа натягивается на кости. Из крепкого мужчины он превращался в старика.

Я не знала, что делать. Обратиться к родителям? Меня бы не приняли — они говорили, что позор принесла, а моего ребёнка в разговорах между собой называли не иначе как ‘довесок’.

И вот однажды, в больничном коридоре, когда мы опять пришли за помощью, к нам подошла женщина. Красивая, ухоженная, с малышом на руках. Она странно смотрела на нас, будто видела то, что другим было невидимо. Она молча достала из сумки клочок бумаги, протянула его мне и тихо сказала:

‘Идите к ней. Деньги не берет. Если не успеете — потеряете всё.’

На клочке был адрес.

На следующий вечер мы поехали. Дом стоял на окраине, двухэтажный, обшарпанный, с тёмными окнами. Как только хозяйка отворила дверь, её лицо скривилось, словно она ощутила смрад, который не чувствовали мы.

Мужа она сразу увела в отдельную комнату. Меня с ребёнком оставила на кухне.

Когда я всё рассказала ей, она молча взяла с полки небольшой мешочек из грубой ткани и вручила мне.

‘Завтра в полночь, — сказала она, — возьми мужа и веди его на перекрёсток. Положи мешочек ему в карман. Иди кругами до дома. Ни под каким предлогом не оборачивайся. Ни за что.’

На следующий день был мороз. Фонари едва освещали дорогу.

Мы шли к перекрёстку. Чем ближе подходили, тем тяжелее становился муж. Он обмяк, как пьяный, и всё время спотыкался. Я тянула его из последних сил.

Как только мы ступили на перекрёсток, тишину прорезал дикий вопль за спиной.

Женский.

Раздирающий.

Я стиснула зубы и продолжила идти, как мне велено было.

За спиной раздавались проклятия, угрозы, визг, потом — мольбы. Голос менялся, то был грубым, почти мужским, то вдруг становился детским, плачущим.

Когда мы проходили мимо витрины магазина, я краем глаза увидела отражение: за нами бежала женщина с длинными мокрыми волосами. На ней был только белый фартук, едва прикрывающий худое тело. И она почему-то не могла догнать нас, хотя её движения были отчаянными, безумными.

Муж, сначала еле передвигающий ноги, постепенно начал бодрее шагать. Когда мы подошли к нашему дому, он уже почти волок меня за собой.

Мы забежали в подъезд и захлопнули за собой дверь.

Но на этом всё не закончилось.

До самого рассвета в нашу дверь кто-то яростно стучал. Царапался. Бился. Казалось, что стены дрожат от этого лязга.

Мы сидели на полу кухни, не смея дышать.

Когда за окном наступил рассвет, стуки прекратились.

Утром, выйдя за порог, я увидела: вмятины на двери, глубокие царапины, словно когтями. Но соседи ничего не слышали, ничего не видели.

Муж восстановился быстро. Вернулся к работе, стал прежним. И через месяц собрал вещи и ушёл. Квартиру оставил мне и сыну.

Прошло ещё время, и я, помня о своём долге, пошла к той женщине отдать мешочек.

Она встретила меня тепло, накормила, напоила чаем. И тогда, когда я уже собиралась уходить, она тихо сказала:

‘Твоя беда была не в его бывшей. Твоя мать желала вам зла… Сильно желала. Беда пришла по её следу. Сперва бы мужа сгубила, потом и ребёнка забрала бы. Но ты вовремя пришла. А что муж ушёл… так и должно было быть. Не твоя судьба он. Не для жизни был тебе данный.’