Мир теперь — февраль
Сквозь панельные развалы
Ноги тихонько бредут.
Ещё чуть-чуть, и их склюют,
Мозги уж съела русская хандра
На улице, двадцать четвертым февраля.
Хрустят хрящи под липким слоем снега
Свидетели людского онеменья.
Их лютый крик сводит с ума
И гонит с затхлого двора.
Но нет развалам здесь конца:
Февраль всё крутит жалкое “вчера”.
Со всех сторон следят дома
Они не пустят никуда.
Паразит вверху летает,
А в клюве кольцо сверкает.
Он подаст его в дворец
Там куча: пуль и слёз, сердец...
Глаза закрыла пелена
Она, как небо здешнее, бела.
А жить ведь проще без ума
На улице, двадцать четвертым февраля?
Эт не поэзия.
Вот смотри как надо:
«Мировое горлышко»
В небе — вывих.
Гвоздями проколотый глобус — взмок,
кровит на афиши, на лица, на треснувший лак.
Циферблаты скулят: «Сдохни!»
А время — висок
прошибает
осколком атак.
Над картой — зловонный пар.
Материки —
как нарывы гнойные, в судорогах стянутых жил.
Капитал,
нацепив золотой фонарь,
собственные кишки удавкой кружит.
Волны в колее.
Океан — сплошной выкидыш,
черной рвотой хлещет в соленую слизь.
«Мир! Мир!» — шепчут сводки.
Но в горле у выживших —
негорящих еще городов — застрял только визг.
Атом — вошь.
Распоясался электрон, как бандит с ножом.
Планета — в коросте,
в рубцах от бомбежек и врак.
Господи!
Даже в аду, под кипящим ножом,
не бывало такого.
А это — просто
человеческий шаг.
Шаг —
и березы в огне переломлены.
Шаг —
и оскал агитплаката: «Долой!»
Шаг —
и где-то ребенок, как окунь голодный, по полу
скребется за крошкой…
А сверху — покой.
Я,
выламываясь из жил как из порванных блуз,
вижу:
завтра не будет.
А будет — бетон.
И над выжженным полем —
не Бог, а союз
Молчания с Временем.
Вот такой
горизонт.
(DeepSeek…)))