Комната правды. Часть первая⁠⁠

Автор: Suchk0rez

Шесть историй о мальчике, которому всегда нужно было знать, что внутри.

Вместо пролога

Меня не ждали.

Сестру ждали. Её хотели, ей заранее радовались, её берегли ещё до того, как она родилась. Я появился через год. Случайно. Отец этого не скрывал. Пока мать носила меня, он напивался и бил её. По животу тоже. Так что познакомились мы с ним раньше, чем я открыл глаза.

Деревня наша была большая по деревенским меркам: тысяч десять–двенадцать человек. Времена были тяжёлые, и тепла в доме хватало ровно на одного ребёнка.

Так в одном доме появились две комнаты. Сестра жила в вакууме заботы: там было тихо, тепло, и туда ничего не долетало. Я жил в комнате правды. Оттуда было видно всё.

Например, деляну. В десять лет я работал там с отцом и его мужиками: пилил поваленные стволы на брёвна и обрубал сучья «Сучкорезкой», которая весила ненамного меньше меня. А в перерывах видел, как отец трахается с чужими бабами. Комната правды — это когда тебе десять, в руках сучкорез, и про твоего отца ты знаешь больше, чем твоя мать.

В тринадцать я уже таскал чурки наравне с мужиками и пилил настоящей пилой. За один день мы загрузили несколько ГАЗ-53, пять тракторных тележек, два ЗИЛа и одну «Шишигу». На следующее утро я проснулся с ощущением будто мне лом вставили в отверстие, откуда должно все выходить, не мог разогнуться, сорванная спиной. Грыжа с тех пор со мной. Это единственное наследство, которое мне досталось от отца абсолютно честно.

И ещё одно я знал про себя с самого начала. Мне всегда нужно было знать, что внутри. Внутри фотоаппарата. Внутри огня. Внутри Бога. Внутри отца.

За это меня и били. Из этого я и вырос.

1. Лысина

Дома меня воспитывали по-взрослому. Отец — взглядом: мутным, тяжёлым, после которого лучше было исчезнуть. Мать — криком и обещаниями. Обещала она ремень или кочергу, и обещания свои, надо отдать ей должное, всегда выполняла.

В остальном меня воспитывали так же, как скотину в сарае: одинаково никак. Только скотину хотя бы кормили по часам.

В садике ничего этого не было. Ни взгляда, ни крика, ни кочерги. Мне было четыре с половиной года, и я впервые оказался там, где меня не бьют. Я не знал, что с этим делать. Поэтому делал всё сразу.

Я дрался. Я бил всех, до кого дотягивался. Я кусал девочек, а тех, кого не кусал, уводил за теремки и целовал им руки. Воспитательницы так и не решили, что из этого хуже. Я кидался едой. Я бил посуду. Меня называли дьяволёнком, и спорить мне было не с чем.

А потом пришёл фотограф.

Он пришёл снимать нашу группу на память. Хороший, наверное, был человек. Он не знал, с кем имеет дело. Я подошёл и вежливо попросил посмотреть фотоаппарат. И он дал.

У меня был план. Меня с самого утра мучил вопрос: что у него внутри? Там же что-то есть. Что-то, что ловит людей и делает из них карточки. Вопрос зудел, как комариный укус, и чесать его можно было только одним способом.

Крыльцо было высокое, метра два над землёй. Внизу — бетонная отмостка. Я размахнулся со всей своей детской силы.

Аппарат разлетелся честно, во все стороны. Я бросился вниз, к обломкам, посмотреть, что внутри. До ответа на главный вопрос моей жизни мне оставалось несколько шагов, когда меня схватили за ухо.

Так я узнал, что у знания есть цена.

Родителям позвонили. Но дело шло к тихому часу, и до их прихода я успел разбить ещё пару круглых советских плафонов от люстры. Уже без всякой научной цели. Просто день так сложился.

Меня уложили. Я ворочался. Мне пообещали, что кровать вынесут в коридор, а если не уймусь — на улицу. Я не унимался. И тут случилось чудо: воспитательница, женщина лет шестидесяти с пышными кудрями, засопела. Она уснула прямо за столом, положив голову на руки.

Я встал. Хотел тихо сбежать играть. Путь лежал мимо стола. На столе лежали ножницы.

Я не знаю, как объяснить это взрослыми словами. Есть вещи, которые ребёнок видит — и сразу понимает, что они созданы друг для друга. Ножницы. Кудри. Спящая голова.

Стриг я старательно. Макушку — так коротко, как только позволяли ножницы и мои руки.

Она проснулась, когда я уже уходил на цыпочках. Увидела. Секунд десять мы смотрели друг на друга. Потом я получил оплеуху, потом ещё одну, потом сбежались все, и хором объясняли мне, какой я плохой и беспокойный человек. Я стоял и слушал. Возразить было нечего.

Воспитательница при мне позвонила матери.

— Приезжайте и забирайте этого дьявола во плоти.

Дома меня ждал отец. Он болел с похмелья, но на ремень сил хватило. На это у него силы находились всегда. Мать за кочергой не пошла. Взяла то, что было под рукой, — веник — и лупила им, по чём свет стоит. Повезло, что веником!

Мне повезло. В нашем доме- это называлось «повезло».

В деревне было ещё три садика. Все три отказались меня брать. Причины называли разные. Но все всё понимали. Деревня маленькая.

Так закончилось моё дошкольное образование и началось уличное — у старших пацанов во дворе. Но это другая история.

Группу сфотографировали потом. Без меня. Но я на той карточке есть. Намертво запечатлён — в лысине воспитательницы.

2. Тюль

Из садика меня выгнали, и я перешёл на домашнее обучение. Учился я в основном сам.

Мне было пять, и меня заинтересовало неожиданно, как горит тюль.

Вопрос был научный, и подошёл я к нему серьёзно. На кухне висела тюль с длинным свисающим краем. Отец спал в комнате — пьяный, с храпом, и перегаром тянуло аж на кухню. Лаборатория была свободна.

Я чиркнул спичкой и поднёс её к первой шторке.

Сначала пахло спичкой — хороший, честный запах. Потом пошёл другой: едкий, химический, от которого щипало в носу. Искусственная ткань не горела, а плавилась, собиралась в гармошку и капала вниз. Я смотрел и запоминал. Первая шторка сгорела аккуратно, как и положено. Эксперимент удался.

Наука требует повторения. Я поджёг вторую.

Вторая повела себя иначе. Огонь взбежал по тюли целиком, снизу доверху, и перекинулся на гардину. Сначала мне было интересно: как быстро! Он рос, как будто куда-то опаздывал. А потом мне стало страшно. Так страшно бывает только в пять лет, когда понимаешь, что звать взрослых нельзя.

Потому что взрослый в соседней комнате был опаснее огня.

Я тушил руками. Хлопал ладонями по горящей ткани. Боли не было совсем, как будто руки были чужие. Слово «адреналин» я узнал позже. Тогда я знал только, что надо бить по огню, пока он не кончится. Он не кончался. Через минуту боль всё-таки догнала меня, и я схватил ковшик с водой.

Потом я долго пытался выветрить запах. Запах не уходил. Он въелся в кухню и в меня и докладывал всем, кто войдёт, что здесь было.

Первой вошла мать.

Она ничего не спросила. Она пошла в кочегарку и вернулась с кочергой — тонкой, из железного прута. Отходила меня по ногам и по заднице. Потом на ногах проступили синие полосы, ровные, как в тетради в линейку.

От шума встал отец. Он был пьян. Посмотрел на кухню, на меня и, не церемонясь, ударил меня в грудь полусжатым кулаком. Не сильно. Демонстративно. Так ставят печать на документе.

Тогда я понял одну вещь, которую потом так и не смог разучить: моя семья — не то место, где я в безопасности. Мне нужна своя, безопасная.

Мне было пять лет.

Потом был угол. Угол у нас считался лучшим средством от всех детских болезней. Я стоял в нём до ночи. К двенадцати отец отрубился, мать стала готовиться ко сну, и мне разрешили лечь. На мои обожжённые ладони посмотрели и сказали: «Заживёт».

Это было всё медицинское обслуживание.

Я лежал и не мог уснуть. Теперь ладони горели по-настоящему. В окно тускло светил фонарь, жёлтый и неуверенный, как будто ему тоже было неловко на всё это смотреть.

А потом пришла кошка. Запрыгнула ко мне, покрутилась и легла рядом, тёплым боком к моему боку. Она ничего не спрашивала и ничего не объясняла. Она просто была рядом.

В тот день обо мне позаботился только один член семьи. У него были усы и хвост.

3. Жуки

Мой отец пил и бил мать. И мой отец был набожным человеком. В нашем доме эти две вещи прекрасно уживались, и никто не видел в этом противоречия. Кроме меня. Но меня никто не спрашивал.

Каждое воскресенье в семь утра отец уже стоял на службе. И каждое воскресенье пытался взять меня с собой. Я ненавидел эти походы. В церкви было душно, от ладана меня мутило, а стоять надо было долго и неизвестно зачем. Я не понимал, зачем Богу нужно, чтобы меня тошнило.

После истории с тюлью встал вопрос: куда меня девать? Из садиков меня выгнали, дома оставлять было опасно. Для дома. И отец нашёл выход: в пять с половиной лет меня отдали в церковную школу для дошколят.

Там читали Библию и учили наизусть «Отче наш». Молитвы мне не давались. Слова в них были длинные и чужие и высыпались из головы, как песок из кулака. Ходил я туда по одной причине: рядом с церковью была детская площадка.

Но однажды я услышал там то, что меня зацепило. Все мы созданы по образу и подобию Божьему. Все мы — божьи твари.

Я поднял руку.

— А животные тоже божьи твари?

— Да.

— А жук? А муравей?

— И жук. И муравей.

Я ушёл домой в больших раздумьях.

Меня крестили. Я не хотел, но меня не спрашивали. Значит, крестить положено. А муравей? Воткнёшь в муравейник соломинку, вытащишь — а она кислая. Это муравьи сделали. Умеют же! Тоже божья тварь, а некрещёный. Или кошка: ловит мышей, красивая, умная. И тоже ходит некрещёная.

Это была несправедливость. И я решил её исправить.

Целую неделю я тайком крестил всех, кого мог поймать: жуков, кошек, котят. Кошки к таинству относились без энтузиазма.

Но настоящий план был масштабнее. Я наловил майских жуков — много, сколько смог, — и принёс их в церковь. Нашёл чан, в котором крестили всех, открыл и высыпал туда всех разом. Массовое крещение, мессия в деле. Я был собой очень доволен.

Вытащить их я не успел. Священник всё увидел.

Он кричал. Я стоял и слушал, и чем дольше он кричал, тем яснее я понимал: он врёт.

— Ты лжец, — сказал я. — Ты сам сказал, что они божьи твари. А если божья тварь не божья, то и мне незачем быть божьей тварью.

Он ничего не ответил. Он сунул руку в чан, достал жука и раздавил его в пальцах. Медленно. Так, чтобы я видел.

— Смотри. Мне за это ничего не будет. Ни наказания, ни греха. Это бездушное создание.

Я посмотрел на то, что осталось у него на пальцах.

— Даже бездушному созданию было больно, — подумал я. — Когда оно умирало у тебя в руке.

Пятилетний ребёнок, которого дома бьют кочергой, знает про боль то, чего не знает взрослый в рясе.

Я толкнул чан. Он был небольшой, и моих сил хватило. Чан опрокинулся, вода хлынула на пол, зашипели и погасли свечи. А я уже бежал.

Больше в церковь я не ходил. Меня отлучили: то ли отец так решил, то ли церковь. Я так и не узнал. Да и не интересовался. Что внутри у Бога, я так и не выяснил. Зато увидел, что внутри у его служителя.

Отец не разговаривал со мной две недели. По воскресеньям он всё так же вставал к семи и шёл на службу. В остальные дни пил.

Того священника потом выгнали из церкви. За измену жене и за пьянство.

Думаю, они с отцом прекрасно понимали друг друга.

Продолжение будет..