suchk0rez

Часть вторая. Заваренная передача

Пять мотоциклов. Кювет, два забора, река и одна могила.

Это всё та же комната правды. Только в ней была дверь в гараж. Тут то, о чём я молчал в первой части. Железо, скорость и единственный человек, который был за меня.

1. Дельта

Первое, что в моей жизни было по-настоящему моим, мне подарил человек, который сжигал жуков в железной банке.

Дядя. Тот самый, с крематорием. У него была страсть к мотоциклам, скорости и всему, от чего у нормальных людей потеют ладони. Видимо, по наследству досталось мне.

В первом классе он подарил мне мопед «Дельта». И сделал из него байк. Бак-капелька, как у чопперов. Вилку вытянул вперёд вставками и наварками. Покрасил и нанёс на бак по трафарету огонь.

Огонь. Ну конечно.

А ещё он заварил мне рычаг переключения передач. Намертво. Ехала только первая. Дядя знал меня и знал, что на второй я куда-нибудь влечу. Единственный взрослый, который думал о моей шее наперёд, — и сделал это сваркой.

Пол-литра восьмидесятого в баке. Торохчу. Выезжаю от дома в горку. Наверху зачем-то решаю развернуться. Габаритов я не чувствую. Первый поворот в моей жизни заканчивается в кювете на другой стороне дороги.

Ободрался. Испугался. Мопед цел, я цел. Две недели катался на одной скорости, потом выпросил вторую. И пошла жара.

2. Восход

В девять я продал «Дельту». Улетела моментально, она была идеальной. На мотоцикл не хватало, и я колымил: уголь старикам, снег, дрова — если не в лесу с отцом. Свободного времени у меня не было никогда. Мечта была всегда.

Накопил тысячу семьсот. «Восход-3М». Утопленник. Палец в поршне звенел, выхлоп дырявый, грохотал так, что слышала вся деревня. Мне было плевать. Я мчал домой.

До первого поворота. Девяносто градусов. В поворот я не вписался. Вписался в штакетник, который стоял там веками и простоит ещё столько же.

Год я катался и год его чинил. Сам. Перебрал корзину сцепления. Располовинил двигатель, чтобы добраться до коробки передач. Сделал поршневую. Подкрасил, привёл в вид. Утопленник снова стал мотоциклом.

И я его продал. За три с половиной. Вдвое дороже, чем купил.

Купил утопленника за тысячу семьсот. Поднял со дна своими руками. Продал за три пятьсот. Навар — тысяча восемьсот. Мне десять.

Первый в жизни бизнес я сделал на утопленнике. Руками, которые к десяти годам уже умели разбирать двигатель и не умели, чтобы их кто-нибудь держал.

3. Юпитер

После «Восхода» захотелось мощнее. Быстрее. Голова дурная покоя не давала.

Взгляд упал на «Иж Планету-5» одного парня. Он его не продавал. Из живых нашёлся только «Иж Юпитер-5». Два горшка, скорость, мощь — и люлька в подарок. Состояние отличное: впускные и выпускные расточены, зажигание выставлено идеально. И главное — воздушная вилка и новые крутые амортизаторы.

Первый парень на деревне был готов к очередному покорению кюветов и заборов.

Сказать, что родителям не нравилось моё увлечение, — ничего не сказать. Отец в моих ремонтах не участвовал. Ни разу не подошёл, не подал ключ, не спросил, что я там делаю. Мать выгоняла со двора: видите ли, воняет бензином и маслом. Свиным говном не воняло, а бензином воняло. Разделял мой интерес только дядя.

С «Юпитером» связаны случаи, которые изменили моё отношение к скорости.

Прав у меня, как у любого деревенского мотоцикловода, не было. Усы и хвост — вот мои документы.

Катаюсь по деревне. За мной увязываются гаишники. Обычно они пошугают и отстают — поиграли в закон и поехали дальше. Эти упёрлись. Видимо, день был скучный.

Мчу по центру. Проезжаю мост через реку, ухожу направо. Там уже не дорога, а проулок без всякой отсыпки. Ручку газа выкрутил до упора. Сзади в рупор орут страсти и требуют остановиться. А я не остановлюсь. Мне всю жизнь орут. Остановиться — значит снова стоять в углу.

Проулок сужается. Начинается трава.

Впереди река. И обрыв.

Бью по тормозам. На траве сцепления никакого: как шёл накатом, так и иду. Положить мотоцикл набок не хочу — жалко. Свою шкуру не жалко, а железо жалко. Надо было положить.

Пять секунд. Обрыв. Полёт как в кино. Мотоцикл — бульк. Следом рядом ныряю я.

Вода холодная, мутная, во рту ил и бензин. Выныриваю. Наверху, у края, стоят двое в форме. Смотрят. Живой — и ладно. Развернулись и уехали. Никто не спустился. Ни «как ты?», ни протокола. Гнали меня до обрыва ради порядка, а у обрыва порядок кончился.

Только потом я заметил, что распорол ладонь. Кровь в воде, кровь на руле. Ссадины, и, как выяснилось позже, трещины в рёбрах. Мелочи. Дышать больно — значит, дышу.

Мотоцикл вытаскивали всем ближайшим двором и ребятнёй. Чужие люди лезли в воду за моим железом. До дома я катил его долго. Тяжело и мокро. Каждый вдох — ножом под рёбра. Заводить не стал: побоялся. И правильно, воды он нахватался прилично.

Отец уже откуда-то знал. В деревне новости бегут быстрее мотоцикла.

Доброго ничего не сказал. Не «живой?». Не «покажи руку». Орал, что деньги на ветер. Что его не починить. Что я в очередной раз болван.

Я стоял мокрый, с распоротой ладонью, и молчал. Считал. Сколько стоит мотоцикл. И сколько, по его мнению, стою я.

Выходило, что мотоцикл дороже.

Утопленника я когда-то купил. Теперь сделал своего. Отец смотрел на нас обоих одинаково.

4. Планета

Эта история — поучительная. Про то, как делать нельзя.

«Юпитер» я поднял быстро. Разобрал, промыл, продул, собрал. Зажигание помог выставить дядя. Утопленник снова поехал.

Прошёл год. А «Планета» из головы не выходила. Та самая, которую парень не продавал.

Я собрал четыре тысячи и поехал к нему. Меняться. «Юпитер» плюс доплата.

Убеждал я его своим пылким нравом. И ещё десятью пацанами, которые приехали со мной.

Называйте как хотите. Тогда я называл это «договорились». Сейчас называю как есть: давление. Принуждение. Толпа за спиной — аргумент, против которого не спорят. В какой-то момент у меня даже мелькнула мысль: а зачем отдавать «Юпитер»? Хватит с него и денег. Мысль была короткая и подлая. Совесть, какая-никакая, её задавила. Но мысль была. Я её помню.

Я был ещё пацаном, а уже знал, как это работает: кто сильнее, тот и прав. Меня этому учили дома. Кочергой. Я просто выучил урок и пересказал его другому.

«Планета» стала моей. Я был доволен.

Только как она нехотя ко мне пришла, так нехотя меня и возила. С ней всё время было что-то не так. Ломалась. Работала как попало. Глохла, когда не надо, не заводилась, когда надо. Я проклинал того парня, будто это он мне её подсунул, а не я у него её вырвал.

Железо не обманешь. Оно помнит, как его взяли.

Кульминацией стал очередной забор. Не штакетник — этот не простил. Куча переломов. Больница.

И очередные пиздюли от родителей. Хорошо, что только словесные. По сломанному кочергой было бы не так уж приятно.

Хотя, если честно, в тот раз я бы даже не обиделся. Впервые я получил за дело.

5. Планета Спорт

Последняя история уже не про мой мотоцикл. Про дядин.

«Иж Планета Спорт». Кто разбирается в мотоциклах, тот поймёт, что это за зверь, особенно в идеальном состоянии. Трогаться — только со второй. По деревне он не ездил, а летал. Как реактивный.

Дядя гонял на нём до первых снегов. Каждый год. Экипировка классная, шлем дорогой, очки, всё как надо.

Не помогло. На ста пятидесяти экипировка превращается в дорогую упаковку. Мешок для костей с логотипом.

Так и случилось. Не справился с управлением или виноват был кто-то другой — неважно. Скорость снимает все вопросы.

Я тогда две недели как жил в городе. Новая койка в интернате, чужие люди, гипс на правой руке, который чешется так, что хочется содрать его вместе с кожей. Я только-только начал верить, что всё, вырвался. Что дом остался в ста километрах и больше меня не достанет.

Достал.

Узнал я не от своих. К другу, с которым мы вместе учились в лицее, каждую неделю приезжали родители. В этот раз они привезли ему еду, а мне — новость.

Мои мне не позвонили.

Город X. Сентябрь.

Дядя разбился.

Единственный из родственников, кто был за меня. Единственный, с кем я попрощался.

Попрощался — и уехал. А он остался. Остался — и разбился.

Рассказать некому. Здесь никто не знает, кто такой дядя. Здесь никто не знает, кто такой я.

Ночью смотрю в потолок. Сосед храпит. За стенкой кто-то ржёт. Жизнь не остановилась. Ей плевать.

— Тебе тоже плевать. Ты сильный. Ты из комнаты правды. Тебя кочергой не сломали.

— Плевать.

— Вот и молодец.

— Не плевать.

— Заткнись. Сильные не ноют.

— Я не ною.

Я и не ныл. Лежал на спине и смотрел в потолок. Слёзы текли сами — по вискам, в уши, на подушку. Ни всхлипа. Ни звука. Сосед храпел дальше. Никто не узнал.

Плакать молча я научился давно. Дома громко было нельзя.

Внутри становилось пусто. Не больно — пусто. Как будто кто-то вынул из меня кусок, а дыру оставил.

На месте дяди теперь пустота. Она размером с человека. И она не заживёт, как рука.

На похороны я не поехал. Не смог. Лежал, ходил на уроки, ел, не чувствуя вкуса. Всё, на что меня хватало, — не развалиться при чужих.

— Ты должен был поехать.

— Знаю.

— Тогда почему?

— Потому что там он лежит, а не едет.

Он был единственным человеком из родни, который был мне опорой. Примером. Скажу так: плохой пример — тоже пример.

Я злился. На него — за то, что гнал. На себя — за то, что уехал. На деревню — за то, что она всегда забирает своё. На скорость, которую он мне подарил вместе с «Дельтой», как будто это подарок, а не приговор.

Я всю жизнь резал лишнее. Сучья, ветки, всё, что держит.

Его я резать не собирался.

Его срезали без меня.

Груда железа, которая была мотоциклом, до сих пор лежит в гараже. Можно ли её восстановить, я не знаю. В тот гараж я не могу зайти до сих пор. Там пахнет бензином и маслом — тем самым запахом, за который мать выгоняла меня со двора. Только теперь он пахнет не свободой.

Ты заварил мне вторую передачу, чтобы я никуда не влетел.

Себе ты не заварил ничего.

Ты показывал мне, как жук рассыпается от тычка палкой. Ты забыл сказать, что это не про жуков.

Ты научил меня скорости. Спасибо. Тормозить я учился сам — на кюветах, заборах и на тебе.

В моей памяти ты остался тем, кто показывал крематорий и делал из «Дельты» чоппер.

Всё остальное — груда железа в гараже. Я туда не хожу.

Продолжение следует...

Друзья, товарищи, вышла вторая часть моего личного творчества, автобиографичная. И первая и вторая часть в группе "Лига писателей".

Мне важно мнение каждого , готов к критике и хотелось бы услышать то, какие эмоции у вас , после прочтения.
ссылка на посты первой и второ части ниже.
1) Комната правды. Часть первая

2) Комната правды. Часть первая (продолжение)

Прошу не кидайте страйки, мне правда важно услышать все что думаете.

Автор: Suchk0rez

Шесть историй о мальчике, которому всегда нужно было знать, что внутри.

Вместо пролога

Меня не ждали.

Сестру ждали. Её хотели, ей заранее радовались, её берегли ещё до того, как она родилась. Я появился через год. Случайно. Отец этого не скрывал. Пока мать носила меня, он напивался и бил её. По животу тоже. Так что познакомились мы с ним раньше, чем я открыл глаза.

Деревня наша была большая по деревенским меркам: тысяч десять–двенадцать человек. Времена были тяжёлые, и тепла в доме хватало ровно на одного ребёнка.

Так в одном доме появились две комнаты. Сестра жила в вакууме заботы: там было тихо, тепло, и туда ничего не долетало. Я жил в комнате правды. Оттуда было видно всё.

Например, деляну. В десять лет я работал там с отцом и его мужиками: пилил поваленные стволы на брёвна и обрубал сучья «Сучкорезкой», которая весила ненамного меньше меня. А в перерывах видел, как отец трахается с чужими бабами. Комната правды — это когда тебе десять, в руках сучкорез, и про твоего отца ты знаешь больше, чем твоя мать.

В тринадцать я уже таскал чурки наравне с мужиками и пилил настоящей пилой. За один день мы загрузили несколько ГАЗ-53, пять тракторных тележек, два ЗИЛа и одну «Шишигу». На следующее утро я проснулся с ощущением будто мне лом вставили в отверстие, откуда должно все выходить, не мог разогнуться, сорванная спиной. Грыжа с тех пор со мной. Это единственное наследство, которое мне досталось от отца абсолютно честно.

И ещё одно я знал про себя с самого начала. Мне всегда нужно было знать, что внутри. Внутри фотоаппарата. Внутри огня. Внутри Бога. Внутри отца.

За это меня и били. Из этого я и вырос.

1. Лысина

Дома меня воспитывали по-взрослому. Отец — взглядом: мутным, тяжёлым, после которого лучше было исчезнуть. Мать — криком и обещаниями. Обещала она ремень или кочергу, и обещания свои, надо отдать ей должное, всегда выполняла.

В остальном меня воспитывали так же, как скотину в сарае: одинаково никак. Только скотину хотя бы кормили по часам.

В садике ничего этого не было. Ни взгляда, ни крика, ни кочерги. Мне было четыре с половиной года, и я впервые оказался там, где меня не бьют. Я не знал, что с этим делать. Поэтому делал всё сразу.

Я дрался. Я бил всех, до кого дотягивался. Я кусал девочек, а тех, кого не кусал, уводил за теремки и целовал им руки. Воспитательницы так и не решили, что из этого хуже. Я кидался едой. Я бил посуду. Меня называли дьяволёнком, и спорить мне было не с чем.

А потом пришёл фотограф.

Он пришёл снимать нашу группу на память. Хороший, наверное, был человек. Он не знал, с кем имеет дело. Я подошёл и вежливо попросил посмотреть фотоаппарат. И он дал.

У меня был план. Меня с самого утра мучил вопрос: что у него внутри? Там же что-то есть. Что-то, что ловит людей и делает из них карточки. Вопрос зудел, как комариный укус, и чесать его можно было только одним способом.

Крыльцо было высокое, метра два над землёй. Внизу — бетонная отмостка. Я размахнулся со всей своей детской силы.

Аппарат разлетелся честно, во все стороны. Я бросился вниз, к обломкам, посмотреть, что внутри. До ответа на главный вопрос моей жизни мне оставалось несколько шагов, когда меня схватили за ухо.

Так я узнал, что у знания есть цена.

Родителям позвонили. Но дело шло к тихому часу, и до их прихода я успел разбить ещё пару круглых советских плафонов от люстры. Уже без всякой научной цели. Просто день так сложился.

Меня уложили. Я ворочался. Мне пообещали, что кровать вынесут в коридор, а если не уймусь — на улицу. Я не унимался. И тут случилось чудо: воспитательница, женщина лет шестидесяти с пышными кудрями, засопела. Она уснула прямо за столом, положив голову на руки.

Я встал. Хотел тихо сбежать играть. Путь лежал мимо стола. На столе лежали ножницы.

Я не знаю, как объяснить это взрослыми словами. Есть вещи, которые ребёнок видит — и сразу понимает, что они созданы друг для друга. Ножницы. Кудри. Спящая голова.

Стриг я старательно. Макушку — так коротко, как только позволяли ножницы и мои руки.

Она проснулась, когда я уже уходил на цыпочках. Увидела. Секунд десять мы смотрели друг на друга. Потом я получил оплеуху, потом ещё одну, потом сбежались все, и хором объясняли мне, какой я плохой и беспокойный человек. Я стоял и слушал. Возразить было нечего.

Воспитательница при мне позвонила матери.

— Приезжайте и забирайте этого дьявола во плоти.

Дома меня ждал отец. Он болел с похмелья, но на ремень сил хватило. На это у него силы находились всегда. Мать за кочергой не пошла. Взяла то, что было под рукой, — веник — и лупила им, по чём свет стоит. Повезло, что веником!

Мне повезло. В нашем доме- это называлось «повезло».

В деревне было ещё три садика. Все три отказались меня брать. Причины называли разные. Но все всё понимали. Деревня маленькая.

Так закончилось моё дошкольное образование и началось уличное — у старших пацанов во дворе. Но это другая история.

Группу сфотографировали потом. Без меня. Но я на той карточке есть. Намертво запечатлён — в лысине воспитательницы.

2. Тюль

Из садика меня выгнали, и я перешёл на домашнее обучение. Учился я в основном сам.

Мне было пять, и меня заинтересовало неожиданно, как горит тюль.

Вопрос был научный, и подошёл я к нему серьёзно. На кухне висела тюль с длинным свисающим краем. Отец спал в комнате — пьяный, с храпом, и перегаром тянуло аж на кухню. Лаборатория была свободна.

Я чиркнул спичкой и поднёс её к первой шторке.

Сначала пахло спичкой — хороший, честный запах. Потом пошёл другой: едкий, химический, от которого щипало в носу. Искусственная ткань не горела, а плавилась, собиралась в гармошку и капала вниз. Я смотрел и запоминал. Первая шторка сгорела аккуратно, как и положено. Эксперимент удался.

Наука требует повторения. Я поджёг вторую.

Вторая повела себя иначе. Огонь взбежал по тюли целиком, снизу доверху, и перекинулся на гардину. Сначала мне было интересно: как быстро! Он рос, как будто куда-то опаздывал. А потом мне стало страшно. Так страшно бывает только в пять лет, когда понимаешь, что звать взрослых нельзя.

Потому что взрослый в соседней комнате был опаснее огня.

Я тушил руками. Хлопал ладонями по горящей ткани. Боли не было совсем, как будто руки были чужие. Слово «адреналин» я узнал позже. Тогда я знал только, что надо бить по огню, пока он не кончится. Он не кончался. Через минуту боль всё-таки догнала меня, и я схватил ковшик с водой.

Потом я долго пытался выветрить запах. Запах не уходил. Он въелся в кухню и в меня и докладывал всем, кто войдёт, что здесь было.

Первой вошла мать.

Она ничего не спросила. Она пошла в кочегарку и вернулась с кочергой — тонкой, из железного прута. Отходила меня по ногам и по заднице. Потом на ногах проступили синие полосы, ровные, как в тетради в линейку.

От шума встал отец. Он был пьян. Посмотрел на кухню, на меня и, не церемонясь, ударил меня в грудь полусжатым кулаком. Не сильно. Демонстративно. Так ставят печать на документе.

Тогда я понял одну вещь, которую потом так и не смог разучить: моя семья — не то место, где я в безопасности. Мне нужна своя, безопасная.

Мне было пять лет.

Потом был угол. Угол у нас считался лучшим средством от всех детских болезней. Я стоял в нём до ночи. К двенадцати отец отрубился, мать стала готовиться ко сну, и мне разрешили лечь. На мои обожжённые ладони посмотрели и сказали: «Заживёт».

Это было всё медицинское обслуживание.

Я лежал и не мог уснуть. Теперь ладони горели по-настоящему. В окно тускло светил фонарь, жёлтый и неуверенный, как будто ему тоже было неловко на всё это смотреть.

А потом пришла кошка. Запрыгнула ко мне, покрутилась и легла рядом, тёплым боком к моему боку. Она ничего не спрашивала и ничего не объясняла. Она просто была рядом.

В тот день обо мне позаботился только один член семьи. У него были усы и хвост.

3. Жуки

Мой отец пил и бил мать. И мой отец был набожным человеком. В нашем доме эти две вещи прекрасно уживались, и никто не видел в этом противоречия. Кроме меня. Но меня никто не спрашивал.

Каждое воскресенье в семь утра отец уже стоял на службе. И каждое воскресенье пытался взять меня с собой. Я ненавидел эти походы. В церкви было душно, от ладана меня мутило, а стоять надо было долго и неизвестно зачем. Я не понимал, зачем Богу нужно, чтобы меня тошнило.

После истории с тюлью встал вопрос: куда меня девать? Из садиков меня выгнали, дома оставлять было опасно. Для дома. И отец нашёл выход: в пять с половиной лет меня отдали в церковную школу для дошколят.

Там читали Библию и учили наизусть «Отче наш». Молитвы мне не давались. Слова в них были длинные и чужие и высыпались из головы, как песок из кулака. Ходил я туда по одной причине: рядом с церковью была детская площадка.

Но однажды я услышал там то, что меня зацепило. Все мы созданы по образу и подобию Божьему. Все мы — божьи твари.

Я поднял руку.

— А животные тоже божьи твари?

— Да.

— А жук? А муравей?

— И жук. И муравей.

Я ушёл домой в больших раздумьях.

Меня крестили. Я не хотел, но меня не спрашивали. Значит, крестить положено. А муравей? Воткнёшь в муравейник соломинку, вытащишь — а она кислая. Это муравьи сделали. Умеют же! Тоже божья тварь, а некрещёный. Или кошка: ловит мышей, красивая, умная. И тоже ходит некрещёная.

Это была несправедливость. И я решил её исправить.

Целую неделю я тайком крестил всех, кого мог поймать: жуков, кошек, котят. Кошки к таинству относились без энтузиазма.

Но настоящий план был масштабнее. Я наловил майских жуков — много, сколько смог, — и принёс их в церковь. Нашёл чан, в котором крестили всех, открыл и высыпал туда всех разом. Массовое крещение, мессия в деле. Я был собой очень доволен.

Вытащить их я не успел. Священник всё увидел.

Он кричал. Я стоял и слушал, и чем дольше он кричал, тем яснее я понимал: он врёт.

— Ты лжец, — сказал я. — Ты сам сказал, что они божьи твари. А если божья тварь не божья, то и мне незачем быть божьей тварью.

Он ничего не ответил. Он сунул руку в чан, достал жука и раздавил его в пальцах. Медленно. Так, чтобы я видел.

— Смотри. Мне за это ничего не будет. Ни наказания, ни греха. Это бездушное создание.

Я посмотрел на то, что осталось у него на пальцах.

— Даже бездушному созданию было больно, — подумал я. — Когда оно умирало у тебя в руке.

Пятилетний ребёнок, которого дома бьют кочергой, знает про боль то, чего не знает взрослый в рясе.

Я толкнул чан. Он был небольшой, и моих сил хватило. Чан опрокинулся, вода хлынула на пол, зашипели и погасли свечи. А я уже бежал.

Больше в церковь я не ходил. Меня отлучили: то ли отец так решил, то ли церковь. Я так и не узнал. Да и не интересовался. Что внутри у Бога, я так и не выяснил. Зато увидел, что внутри у его служителя.

Отец не разговаривал со мной две недели. По воскресеньям он всё так же вставал к семи и шёл на службу. В остальные дни пил.

Того священника потом выгнали из церкви. За измену жене и за пьянство.

Думаю, они с отцом прекрасно понимали друг друга.

Продолжение будет..