И чтобы не случилось, я вернусь⁠⁠

Я прожил жизнь, как пьяный прошёлся по канату — без сетки, без веры и без смысла. С детства знал, что мне не будет спасения, и, может быть, не желал его. Было во мне что-то такое, что с самого начала определяло мой путь: рваная душа, как пальто, висело на ветру времени, — вся в заплатах, чужих пуговицах, а по карманам — хлеб, водка и пепел от надежд.

Мне казалось, что я всё понимаю — людей, Бога, страну. Но, чем больше понимал, тем сильнее чувствовал, как скользит из-под ног земля, как распадается под ногтями смысл. Я не был ни героем, ни мерзавцем. Так, мутная фигура в дыму революций и похорон. Проспал одну — воняло гарью и лозунгами. Проснусь ко второй — чтобы снова ничего не понять, зато уж точно почувствовать.

Когда-то я верил в страну. Слепо, по-детски. Верил в звёзды над Кремлём, в то, что мы особенные, мученики с правом на святость. А потом ослеп — не от ужаса, нет, а от радости. От той самой, которую нельзя вынести — которая, как свет, пожирает глаза. И всё, чему учился, оказалось на костях. Смирение — не добродетель, а кнут, которым гнали нас в стойло. Я сопротивлялся — внутри. Наружу не показывал, боялся не Бога, а себя — потому что, если бы выплеснул наружу всё, что копилось, — земля бы треснула.

И вот теперь я смеюсь. Тоска рвёт меня, будто волк — плоть. Русская тоска, неистовая, гнилая, как старое сало, но своя. Ужас в том, что она стала мне родной. И я смеюсь не потому, что смешно, а потому что выбора нет. Потому что смеяться — это последнее, что остаётся, когда плакать больше некуда.

А вокруг меня — смерть. Она не пришла с косой, не напоминала о себе громко. Она была во мне всегда — в гитаре, что плачет струнами, в бабах, что смотрели сквозь меня, в патефоне, что завывал как волчий вой. Я всё это любил — без меры, без умысла, по-русски. Потому что душа моя не знала середины — либо в грязи, либо к небесам.

И если завтра свалюсь в яму — рядом будет святой и атеист. Один с крестом, другой с сигаретой. И оба скажут одно и то же: "Да, брат, вот и всё". А я посмотрю на них и усмехнусь.

Потому что я всё равно вернусь.
Не ради мести. Не ради памяти.
Ради самого акта возвращения — как напоминания, что был такой человек:
грязный, но живой,
пьяный, но настоящий,
потерянный, но вечный.

И чтобы не случилось — я вернусь.