SidorovDezdemon

Ты что только не принимал...
Однажды вышел на улицу в феврале в шортах и громко утверждал, что "лето внутри каждого, просто замёрзло". Полиция тогда растерялась, но вызвала "скорую", потому что психов с гитарой трогать боялись. На носилках ты вертел рожи фельдшеру и спрашивал:
— "Ты кто вообще? Почему у тебя глаза как у моего кота в детстве? А я, кстати, ничей. Свободен, как пердеж в пустыне!"

Чёрти тогда покрутили у виска,
ангелы переглянулись и говорят:
— "Слушай, ну его нафиг. Пусть пока ещё погуляет… может, исправится?"

Ты гулял, да.
Годы шли — ты за ними, как вечно опаздывающий на поезд. Струны рвались — ты завязывал узлом и пел так, что собаки выли в три района. Подвал, в котором когда-то устраивали концерты, теперь под замком, а в твоём сердце — эхо несбывшихся мечт.

Но жизнь — злая шутка с крыльями.
Смотришь: вот он дом. Старая кухонька, чайник со свистком, и она — та самая. Близкая. Реальная. Такая, которая не убежала, когда увидела, как ты храпишь, обняв электрогитару. Вместе пьёте чай, вспоминая, как когда-то мечтали о сцене и революции. Не сбылось. Ну и ладно.

А где-то, в другом углу этого мира,
кто-то другой падает звездой на землю.
С усмешкой смотрит в облака, и знает — тебе пока рано.
Пусть черти ещё покрутят у виска,
а ангелы нежно, но смачно пнут под зад.

И пусть ты не рок-звезда,
но ты выжил.
А значит, ты победил.

К июлю 1980 года здоровье артиста находилось в критическом состоянии. Многолетняя борьба с зависимостями истощила организм. После 19 июля, когда открылась Олимпиада, все аптеки Москвы оказались под строгим контролем. Врач-реаниматолог Анатолий Федотов, близкий друг Высоцкого, объяснял: водка становилась заменой. Когда человек пытается отойти от тяжёлых препаратов, он часто уходит в запой. Но водка действует гораздо грубее и разрушительнее.

22 июля Высоцкий в последний раз вышел из дома. Он ездил в ОВИР за паспортом. Планировал 29 июля вылететь в Париж к жене Марине Влади. Администратор театра Валерий Янклович вспоминал, что Владимир пообещал покончить с пагубными привычками и заняться здоровьем. Говорил даже, что, возможно, уедет в тайгу.

23 июля в квартире на Малой Грузинской собрался консилиум врачей из института Склифосовского. Решение было тяжёлым: везти больного в больницу нельзя. Состояние было слишком серьёзным, а в крови находилось большое количество лекарств. Госпитализацию назначили на 25 июля. Но до этого дня Высоцкий не дожил.

Утром 24 июля приехала мать — Нина Максимовна. Она провела с сыном почти весь день. Подруга Оксана Афанасьева купила на рынке свежую клубнику и накормила Владимира ягодами со сливками.

Врач Анатолий Федотов рассказывал, что около восьми вечера забежал на Малую Грузинскую. Владимиру было очень плохо. Он метался по комнатам, хватался за сердце. Именно тогда он сказал матери: «Мама, я сегодня умру». Федотов уехал по неотложным делам. А после двенадцати ночи позвонил Янклович и попросил приехать и побыть с Владимиром.

Вечером друзья собрались у соседа — фотохудожника Валерия Нисанова. Поэт Юрий Емельяненко вспоминал, что Высоцкий спел несколько песен. Вадим Туманов спросил его: «Володя, ну что ты орёшь, как сумасшедший?». Тот ответил: «А я иначе не могу».

Около часу ночи Высоцкий с друзьями спустился в свою квартиру. В два часа ночи Федотов попросил принести шампанского. Друзья сидели на кухне, готовили яичницу.

Ночь с 24 на 25 июля стала последней. Федотов вспоминал, что она была очень тяжёлой. Владимир метался по квартире, стонал. Врач сделал укол снотворного. Высоцкий затих и уснул на маленькой тахте.

В квартире остались трое: Владимир, Оксана Афанасьева и Анатолий Федотов. Измотанные тяжёлыми днями, оба друга уснули.

Федотов рассказывал, что пришёл со смены уставшим и измотанным. Прилёг и уснул около трёх часов ночи. Проснулся от странной, зловещей тишины. Будто кто-то дёрнул его. Он бросился к Владимиру. Зрачки были расширены, реакции на свет не было. Врач начал делать искусственное дыхание, но губы уже были холодными. Было поздно. Между тремя и половиной пятого утра наступила остановка сердца на фоне инфаркта.

Точного времени смерти не знает никто. Официально считается, что Владимир Высоцкий умер 25 июля 1980 года между 3:00 и 3:30 утра.

Федотов до конца жизни не простил себе, что проспал эту минуту. Оксана Афанасьева говорила, что Владимир предчувствовал свой уход. Но в какой-то момент он успокоился. Она заснула только потому, что наступила странная тишина, и он перестал кричать.

Утром Всеволод Абдулов позвонил в Париж Марине Влади. Международную связь осуществляли телефонистки, поэтому через несколько часов о смерти Высоцкого узнала практически вся Москва.

В свидетельстве о смерти указали: острая сердечно-сосудистая недостаточность, атеросклероз венечных артерий сердца. Вскрытие не проводили — по просьбе родителей.

Бывший участковый милиционер Павел Николаев вспоминал, что 25 июля во двор съехалось множество чёрных лимузинов с сотрудниками КГБ и следственного аппарата МВД. Мать Высоцкого рассказала, что около шести утра её допрашивали люди с Лубянки, затем вошли полковники МВД. И только около одиннадцати утра допустили инспектора уголовного розыска.

В Москве шла Олимпиада-80. Власти приняли решение не сообщать широко о смерти всенародно любимого артиста. Сообщения появились только в двух изданиях: короткая заметка в «Вечерней Москве» и некролог в «Советской культуре».

Над окошком кассы на Таганке вывесили простое объявление: «Умер актёр Владимир Высоцкий». Больше никакой официальной информации не было.

Советский ватерполист Сергей Котенко, который завоевал золото на той Олимпиаде, рассказывал, что о смерти Высоцкого услышали через день. Никто ничего не говорил. Просто отменили концерт артиста в Олимпийской деревне.

Уже 25 июля днём люди начали собираться у дома на Малой Грузинской и у Театра на Таганке. Стояли круглосуточно. 26 июля скульптор Юрий Васильев снял посмертную маску и слепок левой руки. Было изготовлено три маски из сплава бронзы с серебром — для Марины, для семьи и для театра.

28 июля в три часа ночи в доме на Малой Грузинской прошла панихида. Пришли родители, двое сыновей — Аркадий и Никита, обе супруги — Людмила Абрамова и Марина Влади. В четыре утра тело привезли на Таганку.

В десять часов началось прощание. Гроб установили на сцене родного театра. Режиссёр Юрий Любимов попросил помочь ребят из школы каратэ — они поддерживали порядок в здании. Снаружи стояли тысячи милиционеров.

Согласно сводкам ГУВД Москвы, на Таганской площади собрались более ста тысяч человек. Очередь растянулась на десять километров — до Кремля. Крыши зданий вокруг площади были заполнены людьми.

Никто из тех, кто купил билеты в театр, не сдал их обратно. Каждый хранил билет как реликвию. Во время похорон Олимпиада словно остановилась.

Владимира Высоцкого похоронили на Ваганьковском кладбище. Участок номер один, справа от входа.

После смерти творчество Высоцкого ещё долго оставалось под цензурой. Первый официальный сборник «Нерв» вышел в 1981 году. Настоящая легализация началась в 1986 году. Посмертно ему присвоили звание заслуженного артиста РСФСР и Государственную премию СССР за образ Жеглова и авторское исполнение песен.

В 2017 году ВЦИОМ провёл исследование о главных кумирах XX века. Высоцкий занял второе место после Юрия Гагарина. 47 процентов опрошенных назвали его певцом, 25 процентов — поэтом, 13 процентов — актёром.

После похорон могила стала местом паломничества. Более сорока памятников установлено в России и странах бывшего СССР, более десяти — за рубежом.

Марина Влади написала: «Больше никогда — эти два слова душат меня. Как могли исчезнуть столько таланта, щедрости, силы? Где этот голос, неистовство которого потрясало толпу?»

В последнем стихотворении, написанном 20 июля 1980 года, Высоцкий словно предчувствовал конец: «И снизу лёд, и сверху — маюсь между...»

Прошло более сорока лет. Но его песни звучат, стихи читают, его помнят. Он остался голосом целого поколения. Поэтом с гитарой, который продолжает жить в сердцах миллионов. Как писал сам Высоцкий: «Кому сказать спасибо, что — живой!».

Родина - Дездемон Сидоров и Надежда

И вот теперь я смеюсь. Тоска рвёт меня, будто волк — плоть. Русская тоска, неистовая, гнилая, как старое сало, но своя. Ужас в том, что она стала мне родной. И я смеюсь не потому, что смешно, а потому что выбора нет. Потому что смеяться — это последнее, что остаётся, когда плакать больше некуда.

А вокруг меня — смерть. Она не пришла с косой, не напоминала о себе громко. Она была во мне всегда — в гитаре, что плачет струнами, в бабах, что смотрели сквозь меня, в патефоне, что завывал как волчий вой. Я всё это любил — без меры, без умысла, по-русски. Потому что душа моя не знала середины — либо в грязи, либо к небесам.

И если завтра свалюсь в яму — рядом будет святой и атеист. Один с крестом, другой с сигаретой. И оба скажут одно и то же: "Да, брат, вот и всё". А я посмотрю на них и усмехнусь.

Потому что я всё равно вернусь.
Не ради мести. Не ради памяти.
Ради самого акта возвращения — как напоминания, что был такой человек:
грязный, но живой,
пьяный, но настоящий,
потерянный, но вечный.

И чтобы не случилось — я вернусь.

— Значит, я на верном пути, — сказал Дездемон, кидая окурок вниз с балкона, как свои надежды. — Пусть летит. Пусть горит.

Сегодня был великий день. Он не спал всю ночь, писал манифест под названием "Почему я не пойду на физру и вообще в армию тоже". В середине манифеста он уснул, но проснулся оттого, что хомяк соседа перегрыз зарядку.

— Даёшь хижинам мир! — орал он, выходя на улицу с поднятым кулаком. — И войну — суете!

Старушка у подъезда перекрестилась и кинула в него куличом. Промахнулась. Он улыбнулся: победа за анархией.

Время шло, как поезд в огне, а Сидоров в нём сидел у окна, жевал сухарик и читал Пелевина в обложке от "Тетрадки в клетку". Всё вокруг было как будто "да", но по сути — "ни хрена".

— Знаешь, что самое страшное? — спросил он у голубя.

Голубь кивнул.

— Что ты живёшь, как будто жив, но тебя можно выключить одним куском формата А4. Справка. Протокол. Повестка. Листок с оценками.

Голубь обосрался. Символично.

К вечеру Дездемон воскрес. Не в библейском смысле, а как чайник, который снова включили в розетку после короткого замыкания. Он стоял в толпе таких же, как он — вчерашних, разочарованных, проснувшихся с ощущением "а где моя жизнь?".

Он был как номер на больничной пижаме. Был, но без имени. Пока не написал его сам:
"ДЕЗДЕМОН". Прямо на груди. Маркером. Поверх Летова.

— Станет плохо — звони, — сказал он Маше.

— Ты же номер не дал.

— Да и симки у меня нет. Но ты кури в небо — я почувствую.

И в этот момент лето снова полетело с балкона. Как окурок. Как ошибка. Как стих.
На мокрый бетон.

На нём — майка.
На шее — жетон.
В руках — квас.
В сердце — бунт.

А в кармане — повестка. Но Дездемон её съел.
С майонезом.

Рядом — Юрий Шатунов. Его песни были гимнами детства девяностых, ностальгией по временам, когда всё было впервые. Его голос, хрупкий и искренний, остался в памяти миллионов.

Анастасия Заворотнюк — женщина с сильной душой и яркой судьбой. Её борьба с болезнью стала символом стойкости, её экранные роли — отражением красоты и боли.

Валентин Юдашкин — кутюрье, одевший эпоху в элегантность. Через ткань и крой он говорил о культуре и красоте, делал время чуть утончённее.

Вячеслав Добрынин — композитор, чей голос навсегда вписался в анналы российской эстрады. Его песни — это воспоминания о любви, юности и светлой грусти.

Борис Грачевский — отец "Ералаша", которого знали и любили миллионы детей. Он создавал мир доброты и смеха, где добро всегда побеждало.

Борис Клюев — актёр с внушительным голосом и благородной внешностью. Он был носителем традиции, культуры, силы.

Эдуард Успенский — создатель персонажей, ставших народными. Его фантазия воспитала не одно поколение детей.

Юрий Соломин — актёр редкой глубины. В его ролях всегда был нравственный выбор, честь, сила характера.

Светлана Светличная — женщина-загадка, символ эпохи, чья внешность и харизма были магией на экране.

Сергей Юрский — артист-мыслитель. Он не просто играл, он проживал философию своих героев.

Валентин Гафт — поэт среди актёров. Его эпиграммы кололи, как шпаги, но с тонким юмором и любовью.

Андрей Мягков — символ новогодней тоски и настоящей любви. Его герои были такими же неидеальными, как мы, и оттого родными.

Нина Русланова, земная, сильная, пронзительная. В её ролях — вся суть простой человеческой боли и радости.

Илья Рутберг — актёр с особым вкусом к роли, к слову, к настроению. Он знал, как сказать больше, чем прописано в тексте.

Алексей Булдаков — "генерал", народный любимец. Его герои были простыми, тёплыми, искренними.

Владимир Войнович — писатель, чей сарказм был оружием, а гуманизм — бронёй. Его голос не замолкает.

Роман Карцев — голос Одессы, смеха, глубокой печали за маской юмора.

Владимир Шаинский — композитор, написавший музыку детства. Его мелодии были ясны, как утреннее солнце.

Борис Моисеев — артист, разрывавший шаблоны. Он прожил свою жизнь в ритме яркого, сложного танца.

Ирина Мирошниченко — актриса с необычайной энергетикой. Её голос был нежным и властным одновременно.

Сергей Доренко — журналист, острый, неудобный, смелый. Он говорил то, что другие лишь думали.

Сергей Мавроди — фигура противоречий, символ эпохи алчности, риска и веры в чудо.

И вот, в конце прогулки, я подошёл к могиле Эдуарда Лимонова. Бунтарь, поэт, публицист — человек эпохи, который не хотел быть удобным. Его слово было оружием, его жизнь — вызовом.

Ветер шевелил верхушки деревьев. Где-то вдали скрипела калитка. Всё вокруг — как будто дышало. В этом дыхании — не скорбь, а память. Тоска была не о смерти, а о времени — как песок, ускользающем сквозь пальцы. В каждом надгробии — не конец, а суть. Как будто мрамор хранил след от прожитой страсти, боли, свершений.

И я подумал: смерть не имеет власти над теми, кто оставил свет. Их уже не нужно звать по имени — они в нас. В песнях, ролях, репликах, в детских книгах, воспоминаниях, привычках, в языке, в интонации. Мы живём — значит, они не ушли.

Анархия — мать порядка, велосипед — отец страданий в подъем. Люди на машинах смотрят на меня с жалостью, я на них — с высоты своих 45 килограмм алюминия и амбиций. Мы все умрём, господа. Только я буду первым — на подъёме, без воды и с пробитым колесом.

Когда цари и слуги падают, я давлю на педаль. Потому что, знаете, пока они делят власть, я делю дорогу с таксистами. А это, между прочим, намного опаснее.

Однажды у меня слетела цепь, я врезался в памятник местному герою и оставил там часть своей души. И немного зуба. Прохожие аплодировали. Один даже спросил: "Это новая постановка Театра.doc?" — "Нет, брат, это просто понедельник."

Иногда думаю: а ведь Гребенщиков стареет. Но он стареет как вино, а я — как творог, забытый в холодильнике. Его слушают под винил, меня — под оскорбления водителей автобуса.

И вот стою, смотрю на закат. Пахнет бензином, амброзией и немытым рюкзаком. Где-то вдали играет “Звезда по имени Солнце”, хотя это не его песня. Но, черт побери, в моменте она — моя. Я кручу педали. Плевать, что впереди тупик. Главное — красиво въехать.

P.S. Если увидите где-то велосипед с кривым рулём, уточкой-звонком и лозунгом “Педали — свобода, тормоза — капитализм” — не пугайтесь. Это я.
Позвоните. Я притворюсь, что торможу. А на самом деле — просто уехал от реальности.
Пока Гребенщиков жив — я кручу.