Данка⁠⁠

1
В рассветном тумане вдоль восточного забора крадутся волки.
Чужаки. Местные сюда не суются даже весной, когда брюхо по несколько дней липнет к спине.
Их ещё не видно, но ветер шепнул: двое, молодые. На обезлюдившем заводе, кроме мышей да ондатр в пруду, ловить нечего, однако я встаю на пути к цеху. Старый сторожевой пёс ещё даст урок бродячему молодняку.
Периметр пока мой.

Я подаю голос. В ответ лай со всех сторон. Братья уже мчатся. У этих щенков нет шансов.
Не давая им опомниться, делаю короткий бросок.
Визг — в зубах окровавленный клок.
Заливистый лай уже рядом и второй трусливо жмётся поодаль.
Первый дёрнулся за реваншем, но тут выскакивают и встают полукольцом братья.
Чёрный Хвост отвлекает второго, тот было ответил, но вовремя понял манёвр и отступил. Тут же, с другой стороны, задирает Безухий. Шакальё огрызается, но стоят спина к спине. Медленно пятятся в лес.


Победный клич разлился по округе; те, что помоложе, бросились в погоню, старики же разбрелись по своим лежанкам.
Я возвращаюсь под ржавый настил и принимаюсь вылизывать рану.
Эти больше не вернутся.
Однако волчья стая растит молодняк, а мы, сторожевые, стареем и редеем. Наши щенки дикие. Другие и вовсе к волчарам прибились — хвосты жмут, объедки подбирают.

Раньше тут сновали погрузчики, искрила сварка, лязгали краны, непрерывно стучал металл. У-у-у… Стоит уснуть — и вокруг всё по-прежнему.
Но это не сон! Гул мотора настоящий. Сюда едет машина.
Я настороженно поднимаюсь.

Машина въезжает в разбитые ворота, останавливается у проходной. Мотор смолкает — гулко хлопает дверца.
Человек оглядывает пустой двор, потом коротко, в два тона, присвистывает.
Мой хвост предательски бьёт по железу.
Человек замечает меня, свистит снова.
Годы одичалой жизни не прошли даром — я рычу.
— Сюда, сюда, — зовёт он.
Лапы сами поднимаются, и я послушно выхожу на голос.
Человек смеётся:
— Кажись, Данка… Ну, точно — Данка. Одна осталась? Да уж, потрепало тебя, подруга. Ну давай, идём со мной. Дом мой охранять будешь.

Сколько раз мне снилось, что вот так приедет машина, выйдет человек и окликнет меня по имени.
Я рычу. Если ты сон — прочь отсюда.

Но человек не исчезает. Он протягивает руку — мозолистую, пропахшую металлом и мазутом, самый лучший запах с щенячьих пор. Пальцы трогают моё изорванное ухо, треплют шею — и я не могу сдержаться, скулю, словно щенок под мамкиным брюхом.
— Ну, залезай в машину.
Распахивает дверь.
Медлю. Тяну запах: табак, рыбачьи снасти, в углу завалялась обёртка от колбасы.
— Ну же, вперёд.
И я в машине.
На сиденье не смею. Сворачиваюсь на полу, вжимаясь в тёплое железо.
Я будто снова маленький пушистый комочек за пазухой на горячей, мокрой от пота мужицкой груди.
Машина трогается. Под задорный матерок дребезжит на кочках.
Я не свожу глаз с продублённой солнцем шеи водителя.
Горячие капли катятся по моей морде.
Хозяин. Меня нашёл Хозяин.

2
Дом у Хозяина в один этаж, двор узкий, сарай и огород. Тесновато немного, но разве можно сравнить настоящий дом с заводской пустошью? Своё я уже отбегала. Выслужила, стало быть, собачье счастье.

Хлопотунья-хозяюшка за грядки свои боится. Всё пальцем грозит, стоит мне в огород зайти. Напрасно она так — я своё дело знаю. Да и окрикнет вовсе не строго. Я голову опущу, будто боюсь наказанья, а она тут же и похвалит, и потреплет, ещё и со стола кинет чего-нибудь.
Она добрая.

Особенно хорошо бывает в жаркий день. Хозяева дверь настежь откроют и мне позволено на пороге, в тенёчке, лежать. В комнаты, где спят, конечно, нельзя. Но если на крыльце вытянуться в полный рост и чуточку подползти, то мой нос как раз на кухне оказывается. Могу наблюдать, как хозяйка кашеварит: хороший кусок — в одну кастрюлю, обрезки — в другую.
У меня теперь не только миска, но и кастрюля, и полка в холодном ящике выделена.
А ещё мне с порога видно диван и спящего Хозяина.
Эх, вот бы мне у его ног, на ковре…
Но эта противная болонка — сама меньше кошки, трусливее мыши, а нюх… Стоит мне чуток к комнате подползти, как хай поднимет.
Хозяин тут же:
— Данка, место.
А эта мелкая вредина ещё пуще заливается: я, я, я нарушение пресекла.
Ха.
Безмозглая людская игрушка возомнила себя стражем хозяйских тапок — умора и только. Сама-то от страха трясётся, к Хозяину жмётся, а стоит мне едва слышно зарычать — так эта козявка ещё и лужу сделает, прямо под ноги Хозяину.
Нет на свете бесполезнее существа, чем эти комнатные вырожденцы.
Не пойму, на что она им?

А ещё дочь с мужем приезжает. Вот тогда веселье. Хозяин накануне парную вырезку привозит, весь вечер над ней колдует. По правде — только портит. У меня аж брюхо сводит, как слышу, какой гадостью мясо натирает.
Но, признаюсь, от жареного куска нос воротить не буду.
Дочка-то понесла — я это сразу почуяла. А хозяева, кажется, ещё не знают.
Малыши в доме — это хорошо. Это правильно.

Хозяин недавно ружьё доставал, сказал: на охоту пойдём.
Вот тогда я ему и покажу, что я не только соседских кошек гонять могу. Глядишь, Хозяин за добрую службу и к дивану, на ковёр, пустит…

Одно тревожит.
Хозяин дурную штуку в дом принёс.
Я видела такие — с ними дети играют. Только от этой гарью и смертью несёт. Хозяйке она тоже не понравилась. В дальнюю комнату, на подоконник, поставила.
Теперь на задний двор, куда окно выходит, соседские коты лазать перестали. Да и безмозглая болонка в ту комнату больше не заходит.

* * *
— Кукла Бабы Яги?! Страшная какая. Откуда?
— Малька в кустах возле сгоревшего кукольного театра нашла.
— Ну так и отдал бы. Нам на что? Неужто такая жуть для детских представлений?
— Говорят, не их. Штампа нет, по описанию не сходится. Но вот, смотри — подпись. Вещь авторская, редкая. Объявление дам, может, ещё и денег получу.
— Хм. Уродская. Не нравится мне. Хотя… Если хозяин не найдётся, я её на Хэллоуин на работе подарю.
— На что?
— На Хэллоуин. Праздник всякой нечисти, типа маскарада. У нас директор — парень молодой, любит всякое западное устраивать.

3
Тихо. Слишком тихо.
Луна прямо над домом висит. Каждую травинку видно. Мыши в сарае шуршат, соседский кот на заборе.
А неспокойно.
Слушаю.
Смертью тянет. Выхожу из будки. Точно — с заднего двора.
Подбегаю за угол — и шерсть встаёт дыбом. Там кто-то есть. Запах гари всё перебивает. Бросаюсь.
Никаких следов. От вони мутит. Кручу головой. Уши — больно.
Тень мелькнула.

* * *
Яркий свет режет. В голове звон.
Уже утро?
Это же Хозяин кричит. Спорит с кем-то.
Хочу выбраться из будки, но ноги будто не мои.
Второй голос — визгливый, как сварка заводская.
А… Это соседка ругается. Наверно, опять из-за груши — дерево её, а плоды к нам падают. Глаза слипаются, и я снова засыпаю.

* * *
— Данка! Данка!
Вскакиваю.
Ударяюсь головой о крышу будки. Выхожу — и падаю.
Что это со мной? Так долго спала… Полдень давно прошёл. Еда остыла.
Что? Болонка ела из моей миски? Ну высунись только…
А там что? Кровью пахнет.
Бегу на задний двор.
Соседский кот разодран. Ошмётки по всему двору.
— Данка!
Хозяйка не ругается, но что-то в её голосе такое, что у меня нутро сжимается.
И хотя брюхо прилипло к спине, к миске не подхожу. Вползаю в будку и сворачиваюсь клубком. Хозяйка подходит, садится рядом.
Молчит.
Ну не смотри ты так. Лучше палку возьми, ударь и миску убери. Так правильно будет.
У нас чужой был, кота задрал, а я дрыхла.
Плохой пёс, плохой.
Почему же ты не ругаешь?

До вечера не смею выйти из будки.
Хозяин придёт и выгонит. Обратно отвезёт?
Хм. Много чести для такого дрянного пса. Пинок и за ворота — вот моя участь.
Даже болонка оборзела, вокруг крутится. Рявкаю — вмиг хвост поджала и в дом.
Из окна огрызается.
Что ж, заслужила. В тепле и сытости совсем, старая, нюх потеряла. Вон, и малявка надо мной потешается.

Хозяин.
Мимо прошёл. Дверью хлопнул.
Выползаю из будки, жмусь у входа.
Ужинают.
Кажется, про меня ни слова. Кастрюля гремит. Неужто кормить будут?
Хвост бьёт по половицам — простили. Набрасываюсь на еду. Пару глотков — и вылизываю до блеска. Благодарно смотрю на Хозяйку. Она улыбается.
Кручусь вокруг, поднимаюсь на задние лапы, целую лицо. Она смеётся и треплет шею.

Спите спокойно. Я урок усвоила. Теперь глаз не сомкну.

4
Легли. Я на посту. Тихо.
Гарью тянет. Вскакиваю, бегу на задний двор. Никого.
Луна прямо над головой. Светло — так, что блоха мимо не проскочит.
Есть кто-то.
В окне чужой. Он в доме. Бросаюсь на стекло.
Чужой скалится. Это старуха. Разит падалью даже снаружи. Деру глотку, бью по стеклу. Что же мешкают хозяева? А может, она их убила?
Наконец слышу скрип, ворчание.
Живы.
Бегу к крыльцу. На пороге заспанный Хозяин. Я — мимо.
Что?! Малявка смеет вставать на пути?
Визг.
Хруст.
Кровь.
Бросаюсь на дверь в комнату. Та распахивается. Чужой — в постели. Скалится.
Бросаюсь. Рву. Упоительный крик боли.
— Бешеная!
Кровь бьётся в жилах. В ушах вопли. Я рву плоть, не выпуская.
Вдруг замираю.
— Место!
Хриплю: — Нужно добить чужого… Но надрессированное тело подчиняется приказу. Дрожа от возбуждения, я отступаю.
— Место! — повторяет Хозяин. Я вижу холод сквозь дуло ружья. Поджимаю хвост, опускаю голову.
— Пошла на место.
Покорно плетусь мимо корчащегося в собственных кишках комка шерсти. Прячусь в будке.

Звон разрывает голову. Там будто черви грызут. Деру ухо лапой, пытаюсь вытрясти паразитов из головы. Наконец становится чуть легче. Сквозь туман слышу, как стонущую Хозяйку несут в машину.Чужой успел навредить Хозяйке?
Пытаюсь выглянуть, но тьма накрывает глаза.

* * *
У ворот нехорошая машина. Выскакиваю. Холодная волна пробегает по загривку, шерсть поднимается. Зашли трое чужих. Дикий страх перехватывает горло. Забиваюсь в угол и визжу, как щенок.
— Хозяин, помоги. Не отдавай меня им.
Один приближается. В его руке смерть. Ожог. Бьёт дрожь. Вжимаюсь в землю.
— Хозяин, не отворачивайся. Взгляни на меня!
На шею ложится удавка. Я дёргаюсь — трос врезается в горло.
— Хозяин… — хриплю в последний раз.
Меня волокут по земле. Швыряют на железный пол. Лязг засова. Скрежет машины на кочках. Меня укачивает, и я медленно проваливаюсь в холодный туман.