А.В. Амфитеатров "Мое Масонство"
По книге А.В. Амфитеатров "Жизнь человека, неудобного для себя и для многих", Новое Литературное Обозрение, 2004 г., Т.1
В превосходном, напрасно забытом ныне романе Писемского «Масоны» есть такая сцена. Хоронят масонского «великого мастера» Марфина. Масонство уже в опале, под политическим подозрением. Поэтому выставляться очень видно в масонском траурном выступлении никому не в охоту.
— Вы будете говорить речь? — с беспокойством спросил Сергей
Степанович Ланской Батенева.
— Я буду; хошь, не хошь, а пой! — отвечал мрачным голосом Батенев [1].
Приступая к рассказу о своем масонстве, чувствую себя в настроении Батенева, ибо пишу не по собственному побуждению, а по приглашению: «Не угодно ли вам изъясниться, откуда вам сие и что сей сон значит?» — в двух статьях Р. Вельского (No 144 и 150 «Сегодня»), обоснованных на новой книге подсоветского разрывателя архивов П.Е. Щеголева («Охранники и авантюристы» [2]).
Батеневское настроение обуяет меня не потому, чтобы в «тайне» моего кратковременного масонства было что-нибудь неловкое к разоблачению, а потому, что это не моя тайна. Правда, из перечисленных г. Вельским русских масонов парижского посвящения 1905 года остается теперь в живых, кроме меня, только один [3]. Но были и живут еще другие, неперечисленные, и я не считаю себя вправе распоряжаться их секретом, которому они, может быть, придают важность, какой не придаю своему я. Поэтому, значит, мне предстоит говорить только о покойниках, и рассказ мой будет подобен прогулке по кладбищу с прочтением надписей̆ надгробных.
Перемасонил нас всех Максим Максимович Ковалевский. Исчисленные г. Вельским И.З. Лорис-Меликов, Ю.С. Гамбаров, М.И. Тамамшев, А.Н. Трачевский, я, позже Е.И. Кедрин, — это лекторский кружок Русской высшей школы социальных наук, основанной М.М. Ковалевским и долго процветавший под его управлением [4]. Из прочих имен списка не знаю только, о каком Розанове идет речь: Розановых в тогдашней парижской эмиграции было несколько.
Именные и хронологические даты Щеголева точны. Но ложа «Космос», в которую мы были приняты, не была подчинена Великому Востоку, а держалась Шотландского устава, что делает большую разницу [5]. М.М. Ковалевский занимал в этой ложе весьма высокое положение по дружбе своей с одним из ее основателей, известным ученым-эмигрантом, натуралистом Г.Н. Вырубовым. Это — разведенный супруг Анны Вырубовой, урожд. Танеевой, впоследствии столь пресловутой по своей вредной дружбе с императрицей Александрой Федоровной и по раболепному приятельству с Распутиным. В пору нашего посвящения Вырубов не то был в отсутствии, не то вовсе отстал от ложи. Я его не помню — значит, и не видал, потому что видеть Вырубова и не запомнить, по общим отзывам, было бы невозможно.
Совершенно офранцуженный русский барин, хотя левейший демократ и социалист-утопист, Вырубов и наружностью и душою напоминал Дон-Кихота. Был удивительно искусным фехтовальщиком (слыл чуть ли не «второю шпагою Парижа»), имел на своем веке несколько серьезных дуэлей, вообще, прожил жизнь не без авантюр, странных для философа, ученика Литтре, друга и сотрудника Э. Реклю и пр., и пр. В масонстве он был чтим высоко. М.М. Ковалевский был не то 31-й степени, не то даже 33-й, масоном[6], а Вырубов — выше его. Во главе же, в частности, ложи «Космос» стоял некий доктор Николь, очень интересный, умный, интеллигентный француз-южанин, кажется из евреев.
«Кой черт понес нас на эту галеру?»[7]
За себя лично могу отвечать, что потянули меня три магнита. Первый: обаяние М.М. Ковалевского. Этого чудного человека я «обожал» еще с университетских лет, когда он читал нам историю государственного права и иностранных законодательств. А в парижские годы я был влюблен в него до готовности следовать за ним в огонь и воду. Есть у меня опасная способность этак самозабвенно «врезаться» в талантливого человека, много раз наказанная разочарованием, — бывало, что и до вражды. Но любовь к М.М. Ковалевскому я сохранил навсегда, и его имя — одно из немногих, истинно дорогих мне в отжитом прошлом. Еще недавно позволил я себе смелость посвятить его памяти мою книгу «Заря русской женщины» (Белград, 1930): часть труда, начатого когда-то по совету Максима Максимовича, с его подбодряюще веселым понуканием.
Магнит второй: расчеты революционно-политической тактики, как наступательной, так, того пуще, оборонительной. Не принадлежа ни к одной из революционных «партий» (по непреоборимому отвращению ко всякой партийной дисциплине), я тем не менее стоял на крайнем левом фланге тогдашней революционной эмиграции, сочувствуя в ней наиболее эсерам-боевикам. Проповедовал объединение революционных сил для активного натиска на ослабевшее самодержавие, славил террор и террористов, издавал непримиримо бунтарский журнал «Красное знамя», воспевал в прозе Марусю Спиридонову, а в стихах «народолюбца» Стеньку Разина [8], презирал «куцую конституцию» и компромиссы Государственной думы, — вообще, кипел и лез на стену. «Будьте милостивы, братцы, дайте чуточку подраться!..»[9]
Слышу иронический вопрос:
— В чем, конечно, теперь в качестве контрреволюционера белогвардейски раскаиваетесь?
Нисколько. Чудесное было время, и правое дело делал — и горячо, искренне, с верою и бесстрашием. Если бы существовали в истории попятные возможности и очутились бы мы опять в тех временах и политических условиях, я и опять лез бы сам и других звал бы лезть на самодержавный рожон, как теперь зову лезть на рожон болыпевицкий.
Вергилий неправду сказал, будто «меняются времена и мы в них меняемся»[10]. Времена-то — да, меняются; меняются и потребности времен, — каждому овощу свой срок. Но люди, т.е. характеры и темпераменты, не меняются. Всякий деспотизм, откуда бы он ни исходил, — с трона ли, из кассы ли миллиардера, из пролетарского ли озорства, — мне органически противен и невыносим. И если горький опыт учит нас, что деспотизм царский был все-таки человечнее деспотизма хамского, то ведь это Лирово суждение по шкурному чувству: «И злая тварь мила пред тварью злейшей»[11]. Из того, что Регана оказалась хуже Гонерильи, отнюдь не следует, что Гонерилья была не понятой Кор делией.
При таком революционном настроении и действовании я очень нуждался в возможности самозащиты на случай полицейского натиска из Петербурга. Все мы жили под постоянною угрозою происков и интриг со стороны заграничных охранников, пресловутого Рачковского, Ратаева и др. Подстрекать интриги наезжал в частых командировках «Ваничка» Манасевич-Мануйлов, и в качестве ревизора пожаловал однажды сам П.Н. Дурново. Франко-русский союз[12] был крепок, и полиции петербургская и парижская дружили. Петербург мигнет — Париж рад стараться.
Правда, выдача из Франции за «политику» предполагалась невозможною, но ведь это — в теории, а на практике — обход простой: выдать не выдадут, но объявят «нежелательным иностранцем» и — «позвольте вам выйти вон» за границу республики. При Делькассе этак распоряжались с нашим братом, эмигрантом, сплошь да рядом. Когда Дурново в самом деле вздумал требовать моей выдачи (умный, очень умный был человек, но на всякого мудреца довольно простоты!), у власти, к счастию, был уже Клемансо. Ну и отделал же он российского обер-охранника!.. Но это история особая и длинная, — о ней когда-нибудь потом.
В том же более или менее состоянии непрерывного дамоклова риска — уж добро бы под мечом, а то под полицейским тесаком-селедкою! — пребывали почти все упоминаемые г. Вельским русские, примкнувшие, по совету М.М. Ковалевского, к масонству. Главным мотивом к посвящению было желание поставить между собою и произволом русского полицейского нахрапа и французской податливости стену могущественной организации «вольных каменщиков». Они сочувствовали русской революции откровенно, — по крайней мере, в ложах Шотландского устава. Их тогда было в Париже, если не ошибаюсь, 29. Из них две женские. Об этих ничего не знаю и даже не вполне уверен, были ли они Шотландского устава или по Великому Востоку.
Господин Вельский отмечает с удивлением изобилие в списке посвященных армянских имен. Но это очень понятно, именно ввиду только что сказанного. Все эти армяне были членами — деятелями и сочувственниками — «Молодой Армении»[13]. Если нам, русским, грозила одна опасность — от русской власти, то им две — от русской и турецкой. Правда, их сильно поддерживала Лига прав человека[14], но она и сама тогда была влиятельна лишь постольку, поскольку опиралась на масонство.
Вождями французского армянофильства были Пьер Кийар и Френсис Прессансе. Огромную роль в движении играл доктор Иван Захарович Лорис-Меликов, племянник знаменитого фельдмаршала и изобретателя «диктатуры сердца». Один из милейших людей, мир его праху. Тогда он состоял ассистентом Мечникова в Пастеровом институте[15] и тесно дружил с М.М. Ковалевским, — кажется, был и секретарем его. Жил трудно, скудно, почти бедствовал, но без уныния, всегда в духе и «в надежде славы и добра»[16].
Третьим магнитом для меня был мой давний глубокий и живой интерес к масонству — интерес, так сказать, романтический, волновавший меня с юных дней: интерес Пьера Безухова из «Войны и мира», с которым почему-то любил иногда сравнивать меня старик Суворин, хотя я лично ни малого сходства в себе с Пьером не вижу (разве что оба смолоду были выпить не дураки) и всегда тому недоумевал. Историю масонства я еще в 90-х годах изучал с вниманием, собираясь писать фантастический роман «Жар-цвет»[17]. И хотя я знал, что мистическое масонство давно погасло, меня разбирало великое любопытство видеть собственными глазами его исторический пережиток, что же, собственно, осталось, почему и зачем оно держится, сохраняет имя и как будто имеет еще властность и силу? Почему считают полезным не только быть в масонстве, но и энергически развивать его такие не то что твердые, но, можно сказать, законоположные позитивисты, как Вырубов и Ковалевский?
Должен сказать, что этот третий магнит размагнитился при первом же соприкосновении с действительным масонством. Я не буду описывать процедуры посвящения, во-первых, потому, что она много раз описана мастерами слова, сильнейшими меня, а во-вторых, потому, что боюсь, вдавшись в соблазн описания, смешливо нагрешить вроде Валериана Ченцова в «Масонах» Писемского. Скажу лишь, что когда в заключение церемонии задан был нам, посвященным, важный вопрос, какое впечатление она произвела на нас и как мы находим ее обряды, — И.З. Лорис-Меликов откровенно, без обиняков, брякнул:
— Tres enfantiles! [18]
«Ну, — думаю, — конец: сию минуту его за предерзость вон и нас, за компанию, тоже».
Потому что все мы, кроме старика Трачевского, не удержались, чтобы не рассмеяться. Нет, ничего. Великодушно «не заметили»[19].
Единственный обряд показался мне серьезно ответственным: это когда, после разных фиктивных испытаний, «ищущего» ставят с завязанными глазами пред собранием, из которого каждый вправе предложить ему вопрос, а он обязан ответить прямо, искренно, без обиняков и утайки. Так как в это время царит в ложе мертвое молчание, то если бы даже удалось вам угадать вопрошающего по голосу, вы не знаете, пред какими людьми отвечаете, сколько их, — может быть, вас слушает группа друзей, а может быть, когда с вас снимут повязку, вы увидите пред собою своего злейшего врага, пред которым невольно сделали признание, выгодное ему и опасное для вас. Положение щекотливое. Тем более что и вопросы иногда предлагаются щекотливые. Меня, например, после нескольких незначительных французских вопросов кто-то спросил по-русски, с легким еврейским акцентом:
— Как вы относитесь к убийству Плеве? Одобряете ли его и находите ли нужным дальнейшее развитие террора?
Отвечая, конечно, без малейшего удовольствия, думал: «Хорошо, как спрашивает брат-революционер, а вдруг брат-провокатор?»
Предварительные испытания ищущих чрез собеседования с братьями-риторами [20] и поручителями, конечно, могут быть очень содержательными, в зависимости от личности ритора: поскольку он философ и диалектик. Моим ритором был молодой профессор из Сорбонны, очень умный, интересный, несколько меланхолический, ибо заметно туберкулезный, француз петербургского воспитания. Беседовали мы de omne re scibill [21] и очень занимательно, но, к сожалению, я не замедлил заметить, что вопрос принятия в ложу зависит не от сущности экзаменационной беседы, а от условных ее формальностей. И так как эти последние по своей устарелости для многих неприемлемы в прямом виде, то их прикрывают удобными псевдонимами, обходят искусно проложенными боковыми тропами... Например, в таком роде.
Масоном может быть человек любой духовной религии; всех христианских вероисповеданий, иудей, мусульманин, буддист и т.д., но не может быть атеист. Признание Великого Архитектона Вселенной[22] обязательно, это — альфа масонского символа веры. Но с богатырским ростом естествознания в течение XIX века уровень религиозности в культурном человечестве весьма понизился, и как творческое, так и миродержательное значение и самое бытие Великого Архитектона Вселенной подверглись серьезным сомнениям и даже отрицанию наголо. Между тем масонство совсем не намерено — нет ему расчета — уклоняться от устремляющихся в лоно его новых свободомыслящих культурных сил: позитивистов, материалистов, монистов и т.д., для коих Великий Архитектон — пустое место. И вот придумано. Если бы вы на экзамене ляпнули:
— Я безбожник! — с вами был бы кончен разговор: двери не за перты, — пожалуйте на выход. Но если вы вместо прямого ляпа заявите иносказанием:
— Исповедую религию Литтре! — вас примут с распростертыми объятиями, потому что это обозначает, что вы исповедуете христианство без Христа: религию нравственности без Бога, человеческого самоусовершенствования до человекобожеской высоты.
М.М. Ковалевский всех своих «ищущих» предупредил насчет благополезности «религии Литтре», и все ее храбро преподносили тонко улыбавшемуся мэтру Николю. Только с одним приключилась проруха: позабыл, в какого именно француза он верует, и мужественно присягнул:
— Исповедую религию Элизе Реклю!
Этакий географ!.. Однако не беда: не поставили ошибки в фальшь — и приняли.
Сколько я умел и успел заметить, то, если примириться с подобными условными обходцами, масонские экзамены вообще ведутся дельно и честно. Вилять душой и тем паче лгать в этих исповедях строго запретно. Это — на верный провал. Очень не любят также невежливой небрежности, с которою иные ищущие принимают обрядовую сторону экзамена: «Знаем, мол, ваши комедии! На что они нам с вами, умным людям?! Бросьте! Поговорим лучше попросту, по душам».
На моих глазах провалился на подобной выходке с интеллигентского высока один русский «ищущий»[23], человек блестяще образованный, талантливый, известный в литературе и профессуре. Масоны-парижане, привычные к высокомерным скептикам, принимали небрежный тон и глумливые словечки россиянина хотя морщась, но покладисто. Но, на беду нашего соотечественника, в экзамене принимал участие какой-то приезжий колониальный мэтр из Тонкина, где, оказывается, еще водятся настоящие архаические масоны — всерьез! Поднялся и запретил.
— Я, — говорит, — протестую против посвящения этого господина. Он стучится в ложу без искренности в сердце. Он издевается над братскою организацией, в которую просится, лукавит в ответах и трижды солгал!
И настоял-таки на отсрочке принятия оплошавшего «ищущего» впредь до его исправления. М.М. Ковалевский уладил историю, и в ближайшую ложу «Космоса» парижское масонство украсилось новым блестящим русским apprenti [24]. Свирепого тонкинца при сем уже не было: либо уехал, либо убрали от греха.
О пребывании своем в ложе «Космос» расскажу в другой раз. Равно как и о том, что г. Вельский называет моим «разрывом» с масонами. Слишком громкое слово. Никакого «разрыва» не было. Я просто заскучал в ложе, не найдя в ней ничего из того, чего искал, и перестал в ней бывать. А затем вскоре перебрался из Парижа в Италию и отпал от «Космоса» без всяких «разрывов», в автоматическом порядке правила о братьях, не оставляющих ложе своего адреса и прекращающих присыл братских взносов.
Примечания:
Печатается по: Сегодня. 1930. No 164. 15 июня.
1 Роман А.Ф. Писемского «Масоны» впервые был опубликован в журнале «Огонек» (1880. No 1—43). Неточно цитируется XII глава пятой части романа.
2 В очерке П. Щеголева «Охота за масонами, или Похождения асессора Алексеева», впервые опубликованном в журнале «Былое» (1917. No 5) и вошедшем в его книгу «Охранники и авантюристы» (М., 1930), говорилось о том, что Амфитеатров 13 мая 1905 г. был принят во французскую масонскую ложу. П. Пильский в статьях «Николай II, департамент полиции и русские масоны» (Сегодня. 1930. 25 мая) и «Синяя птица и матерый волк» (Сегодня. 1930. 31 мая), опубликованных под псевдонимом Р. Вельский, излагал и комментировал очерк Щеголева. Причем если в первой статье он выражал сомнение в принадлежности Амфитеатрова к числу масонов, то во второй уже писал, что «А.В. Амфитеатров слишком большой здравомысл, жизненный реалист, чтоб увлечься таинственностью и загадками. Но раз дело идет еще и о простой политике, революционном союзе, то — почему бы там не оказаться и А.В. Амфитеатрову, в те годы стоявшему в группе левых врагов самодержавия».
3 Имеется в виду Е.В. Аничков.
4 Русская высшая школа социальных наук (1900—1906) — русское свободное
учебное заведение в Париже.
5 В союзе лож Великого Востока с 1870 г. вера в бога и бессмертие души не была обязательной.
6 У Ковалевского была 33-я степень.
7 Слова из 2-го действия пьесы Мольера «Плутни Скапена».
8 См.: Амфитеатров А. О Спиридоновой // Красное знамя. 1906. No 1. С. 51—55; Он же. Стенька Разин // Красное знамя. 1906. No 4. С. 68—72.
9 Цитируется 3-я часть «Конька-Горбунка» П.П. Ершова.
10 Русский перевод латинского изречения «Tempora mutantur et nos mutamur in illis», которое приписывается франкскому императору Лотарю I (ок. 795 — 855).
11 Цитируется «Король Лир» в переводе А.В. Дружинина (акт II, сц. 4).
12 Франко-русский союз о взаимной защите в случае нападения Германии или ее союзников был заключен в 1893 г. и действовал по 1917 г.
13 В 1890 г. в Париже возникла организация «Молодая Армения», позднее принявшая название «Дашканцутюн».
14 Лига прав человека — французская общественная организация, созданная в 1898 г. и отстаивавшая гражданские свободы.
15 Пастеровский институт был основан в 1888 г. Л. Пастером для борьбы с заразными болезнями.
16 Приведена первая строка «Стансов» (1826) А.С. Пушкина.
17 Впервые опубликован в журнале «Север» (1895. No 2—47), в переработанном и дополненном виде вышел отдельным изданием в Москве в 1910 г.
18 Весьма по-детски! (фр.).
19 Позднее Амфитеатров вспоминал, что с вступившим одновременно с ним в масонскую ложу Е.В. Аничковым «на приемном испытании вышла неожиданная зацепка. Все мы, “ищущие”, видели в этом испытании формальную комедию, в которой на условные вопросы должны были следовать условные же ответы. К тому и подготовил нас, с обычным хохотом и дождем острот, веселый скептик Ковалевский. Парижские братья-французы, по-видимому, смотрели на дело так же: с обеих сторон была условная ложь устарелой символической игры, которую один из нас, посвящаемых, И.З. Лорис-Меликов, тогда же во всеуслышание назвал “ребяческою”. Остальные, хотя и не во всеуслышание, были того же мнения. Откровенно говоря, редко в жизни случалось мне чувствовать себя в столь фальшивом и безнужно глупом положении, чем в церемонии масонского посвящения. Вот уж “и кой черт понес нас на эту галеру?”.
Конечно, вопреки всеобщему условному вранью, или, вернее, благодаря ему, все мы, “ищущие”, были допущены на масонскую галеру, а один из нас даже с почетом, через степень, прямо в “мэтры”. Но на Евгения Васильевича нашел каприз отнестись к предварительному экзамену “ищущего” как к серьезной исповеди в своих делах и помышлениях, и, во-первых, наплел он на себя чуть ли не все семь смертных грехов, а во-вторых, выразил свое недоумение к характеру экзамена в форме, еще более насмешливой, чем отзыв Лорис- Меликова.
Если бы все три экзаменатора были парижанами, они спокойно проглотили бы пилюлю. Но в тройку замешался брат, только что прибывший из Тонкина, где, оказывается, еще держится романтический взгляд на масонство и вера в него. Этот колониальный брат пришел в ужас от “кощунственных” признаний Аничкова и решительно восстал против приема в ложу “Космос” столь странного “ищущего”. При всех стараниях Ковалевского и возглавлявшего ложу мэтра Николя замять неожиданный инцидент упрямый тонкинец настоял-таки на своем, так что в качестве неблагонадежного Аничков удостоился посвящения только месяц спустя, притом, если не ошибаюсь, не в нашей ложе “Космос” шотландского ритуала, но в какой-то, более значительной, Великого Востока» (Амфитеатров А. Веселонравный ученый // Сегодня. 1937. 8 ноября).
20 Ритор — устаревшее название офицерской должности оратора масонской мастерской.
21 обо всем, что можно знать (лат.) — выражение употребляется для обозначения беспорядочного разговора о разных предметах.
22 Общее обозначение высшего существа у масонов.
23 То есть вступающий в масонскую ложу.
24 учеником (фр.).