Серия «Святочные страшилки »

В те времена, когда зима куёт реки, а ночь длиннее года, в деревне Чёрные Мхи жила баба Марфа. Вдова. Марфа знала всё, что знают бабки, чей род держится на кости и корнях: когда мести избу, чтобы не пришла беда, когда заваривать травы, чтобы отвести порчу, и что делать, если в Святки в дверь стучат трижды.

- Первый стук - спроси, кто там. Второй - крести порог. Третий - молчи. Мёртвый, услышав твой голос, за него зацепится. А если молчишь, он зацепится за тишину, но тишина его не держит. Он уйдёт.

Так говорила Марфа. И так она делала. Всю жизнь. Поэтому, когда в самую глухую святочную ночь, когда мороз сжимал избы до скрипа, в её дверь постучали - она не дрогнула. Только свечу заслонила ладонью и спросила:

- Кто там?

- Я, - ответил голос.

Этот голос она знала. Голос мужа, Прохора.

Но Прохор утонул в сентябре, когда уходил с последним обозом за солью. Его вытащили из реки через неделю - синий, раздутый, с застывшем в крике ртом. Марфа сама его закрывала. И свечу ставила.

- Я, - повторил голос из-за двери. - Марф, я.

Она знала, что мёртвые в Святки ходят. Но мёртвые не стучат два раза. Стучат один и то нехотя.

Второй стук ударил в дверь, как обух по льду. Марфа провела рукой над порогом - от косяка до косяка, чертя невидимый крест. Отступила на шаг. За дверью тяжело вздохнули, и по коробу, стоящему у сеней, пробежала дрожь, будто там, в темноте, проползло что-то огромное и неповоротливое.

- Холодно мне, - сказал Прохор. - Пусти хоть у печи посидеть. Я озяб. Марфа, озяб я, аж до кости. У тебя печь горячая, дрова сухие. Пусти.

Она закрыла глаза. Губы сжались в тонкую нитку. Второй стук отбит, крест стоит. Теперь молчать. Молчать, даже если он будет звать по имени, даже если будет плакать, даже если будет клясться, что вернулся живой.

Третий стук был тихим. Почти детским. Словно кто-то маленький и замёрзший ткнулся лбом в доски. А потом за дверью что-то заскреблось - долго, гнило, как ногтями по мокрому дереву, и голос Прохора сорвался в шепот:

- Пусти… Пусти меня, Марфуша…

И тогда она поняла: что бы это ни было, оно не знает, что Прохор мёртв. Оно только выучило его голос. Оно стояло за дверью и примеряло её мужа, как примеряют чужой тулуп - по запаху, по следу.

А потом из комнаты за спиной донёсся голос внучки:

- Бабушка, к нам что, дедушка вернулся?

Марфа обернулась.

На лавке, у огня, сидел её муж. С одежды на пол стекала талая вода. Руки он вытянул к пламени - пальцы чёрные, как и положено утопленнику. На стене, рядом с божницей, висел его выцветший портрет - тот самый, что остался после похорон. Внучка смотрела на портрет, потом на лавку и улыбалась.

- Греюсь, - сказал тот, что сидел на лавке.

- Ты мёртвый, мёртвым не холодно.

- Я не мёртвый, - ответил он. - Я озяб.

Он повернул голову. Вместо глаз - чёрные провалы, из них сочилась вода.

За дверью скреблось. Тонко, как ногтями по льду.

- Пусти, - повторил голос. - Я тоже озяб.

Марфа взяла кочергу и ударила. Раз. Другой. Третий. Как он стучал.

То, что сидело на лавке, расползлось. Вода. Одна вода. Стекла на пол, ушла в щели, пропала. Внучка заплакала - не от страха, а от обиды, что дедушка ушёл.

За дверью затихло.

Утром Марфа нашла под лавкой медный грош. Такой кладут в гроб, чтобы заплатить за переправу.

Только тому, кто приходил, переправа не нужна. Он заплатил за вход.

Марфа отнесла грош к проруби и бросила. Тот ушёл под лёд без всплеска, только вода потемнела.

Он пришёл из реки - в реку ему и дорога.

Две ложки

Святки в их доме всегда пахли воском и морозом, который вползал в сени вместе с дымом из печи. Бабушка Аглая, сухонькая, с глубокими морщинами, каждую ночь ставила на стол лишнюю миску. Не для гостя. Гости приходили с пирогами и для них была отдельная посуда. Не для нищего - нищим подавали на крыльце, чтобы не тащили стужу в дом. И не для умерших, как шептались внуки, глядя на пустую миску с ужасом и любопытством.

- Дом зимой голодный, - отвечала бабушка на все вопросы. - Ему тоже оставить надо. Он нас держит, греет, дышит с нами. А когда земля замерзает, ему неоткуда взять силы. Мы должны поделиться.

В миску клали одну деревянную ложку, кутью, накрывали льняным полотенцем и до рассвета не трогали.

Младший, Ванятка, был мальчиком смышленым, с живым воображением и вечно горящими глазами. В ту ночь он не мог уснуть. Ему казалось, что он слышит, как в доме скрипят половицы. Не в той комнате, где все спали, а в горнице, где стоял стол.

Он лежал, глядя в потолок, и слушал, как ветер зверем воет в трубе, запертый в печной утробе.

Желание узнать правду оказалось сильнее страха. Он натянул на плечи отцовский армяк, висевший на гвозде, и босиком прошлёпал в сени. Дверь в горницу была приоткрыта. В темноте, освещённой лишь слабым огоньком лампады перед иконами, за столом кто-то сидел.

Ванятка не сразу понял, что это. Сначала он подумал, что это дед, который давно умер, вернулся с кладбища. Но силуэт был слишком высоким, слишком сгорбленным. На нём был старый овчинный тулуп, покрытый коркой льда, будто человек только что вошёл с улицы, где стоял мороз. Снег, забившийся в складки одежды, таял, оставляя на полу лужицы.

Существо медленно, методично ело кутью. Деревянная ложка, такая же, как в миске, поднималась к невидимому под капюшоном лицу. И казалось, с каждым движением ложки, в горнице становилось всё холоднее. Ванятка хотел закричать, позвать бабушку, но язык прилип к горлу. Он чувствовал, как холод ползёт от босых ступней вверх.

Гость остановился. Ложка замерла. Он медленно поднял голову.

Капюшон упал назад.

Ванятка ожидал увидеть череп, истлевшее лицо или, может быть, незнакомого странника. Но под капюшоном оказалось его собственное лицо. Только не то, что он привык видеть в зеркале. Это лицо было старым, иссохшим, старческим. Кожа была синей, как у утопленника, вытащенного из проруби. Глаза тёмные, без единого блика, смотрели прямо на него, не мигая.

Ванятка понял, что смотрит не на призрака и не на духа. Он смотрел на того, кто займёт его место, если он ошибётся, если не будет беречь этот дом, если погасит в нём жизнь. Старясь не издать ни звука, он шагнул назад - раз, два, три и, не выдержав напряжения, бросился в комнату со всех ног. Прыгнул в кровать, укрылся с головой.

Утром лишняя миска была пуста. Даже донышко выскребли до блеска, как обычно вылизывает собака. Но рядом с ней лежали две деревянные ложки. Одна та, что оставляла вечером бабка. Вторая совершенно новая, но вся в глубоких царапинах, будто её грызли. На её черенке застыл иней, не таявший даже в тепле.

Бабушка Аглая долго смотрела на них. Она не плакала, не кричала. Лишь перекрестилась мелко, часто, как крестятся, когда видят страшное знамение. Потом повернулась к Ванятке, который стоял бледный, с тёмными кругами под глазами, и сказала голосом, в котором не было ни капли стариковской мягкости:

- Ты видел его. Он теперь знает, что ты знаешь. Поэтому запомни: никогда не считай людей за этим столом. Никогда не считай их, когда садишься есть. Потому что он всегда будет сидеть рядом с тобой, чтобы занять твоё место.

С тех пор Ванятка не мог спокойно смотреть на стол. Он всегда чувствовал на себе холодный взгляд, даже когда за столом сидели родственники, смеялись и спорили. И каждые Святки, когда бабушка ставила лишнюю миску, он ставил рядом и вторую. Потому что теперь он знал: в этом доме всегда живёт тот, кто ждёт.

Как вы думаете, кого увидел мальчик: свою судьбу, дух дома или того, кто должен был занять его место?