Серия «Психушечка на Удельной»

Девушки здесь попадаются невероятно красивые. Забавная деталь: в тот период в отделении одновременно находились две редкие красавицы с фамилиями — нарочно не придумаешь — Скворцова и Степанова. Судьбы у всех обитательниц, конечно, абсолютно разные: ученые, художницы, элитные проститутки, OnlyFans-модели, солевые психотички, бездомные, сироты… Беззубые, лысые, с ног до головы покрытые татуировками или глубокими шрамами на лице. На любой, даже самый извращённый вкус.

Помимо прочего, один из пациентов официально числился на женской половине, а тусовался исключительно на мужской. Операция по смене пола пошла не совсем так, как планировалось, — по крайней мере, в плане психиатрии. У него (или нее) развивался бурный роман со студентом-первокурсником философского факультета. Сексом они, разумеется, не занимались — казённая обстановка не располагала, — но на койках валялись в обнимку регулярно. Философ был типичным неудачником-суицидником. Богатый папенька настойчиво рисовал ему светлое будущее в Петрозаводске — мол, подальше от тлетворной среды Питера мальчик быстро возьмётся за ум. Сам же юный отпрыск втихаря делился с палатой сокровенным: первым делом после выписки он на папины деньги купит дозу герыча, билет до Карелии и прямо по дороге самовыпилится. Ибо, как глубокомысленно замечал Альбер Камю, жизнь Сизифа явно не стоит того, чтобы её проживать.

Второй бурный роман вспыхнул между высоким, до невозможности симпатичным парнем в стиле K-pop группы BTS (смешанном с лёгким фанатизмом по аниме) и стройной красоткой в розовом халатике, из под завязок которого аппетитно выпадали груди сочного третьего размера. Они часами стояли на границе своих отделений и с тоской смотрели друг на друга через «нейтральную полосу». Сердобольные санитарки непрерывно шептались в каморке: как бы эти двое не заделали ребеночка, ведь за всеми в отделении не уследишь! Спасали только убойные дозы нейролептиков и антипсихотиков — они накорню убивали либидо, отсрочивая потенциальный оргазм и эякуляцию. Вскоре парня выписали, но уже через неделю он регулярно материализовался под больничными окнами с пакетами передач. Девушка же периодически прорывалась в наше мужское крыло и со слезами на глазах донимала врачей, требуя немедленной выписки: «Мне здесь некомфортно!». На что наш доктор меланхолично отвечал, что она представляет явную опасность для общества, а он, как психиатр, наделен государственными полномочиями защищать от неё мирных граждан. Из-под коротыша-халатика при этом вырисовывались настолько идеальные, стройные ножки, что оставалось совершенно непонятно, чем именно эти ноги так опасны для жителей Петербурга.

Третий роман кипел с не меньшим накалом. Жертва псковских чёрных риелторов — крепкий, низкорослый блондин с поставленным ударом, способный при желании навалять кому угодно и регулярно демонстрировавший свою альфа-самцовость стойкой на руках посреди палаты, — безоглядно влюбился в жертву отца-абьюзера. Девушка была невероятной красоты — одновременно неотразимая и отталкивающая. Кто-то передал ей в передаче яркое цветастое платьице, и она гордо дефилировала в нём на обед, вызывая тихий стон у мужской половины. Псковский альфа выпрашивал у палаты яблоки или дефицитные конфеты и демонстративно вручал ей трофеи. Втихаря шептались омежки, но альфа сминал конкуренцию. Всё точно как у шимпанзе. Как-то раз я задержался после ужина на сдаче анализов, и на подходе к раздаточному окну эта девица в приступе психоза вдруг бросилась на меня, вцепилась сквозь пиджак прямо в соски и принялась со всей силы крутить их, дико выкрикивая: «Ты почему опаздываешь?! Ты что, как мой папа, надо мной издеваешься?!». Я с трудом оттолкнул её, а вся столовая зашлась в гоготе.

Что же до меня, то мне приглянулась симпатичная женщина лет сорока — высокая, подтянутая, правда, без трёх передних зубов. Каждый раз, когда она грациозно проходила мимо меня во время обеда или ужина, я искренне любовался её осанкой, походкой и эротичными пятками. Мне до безумия хочется обнять её и просто поцеловать.

И вот в один из пасмурных осенних дней мы случайно сталкиваемся нос к носу прямо на «нейтральной полосе» перед процедурным кабинетом. Она смотрит на меня, слегка улыбается и тихо произносит, что здесь ведут запись на лечебную физкультуру. В её улыбке действительно не хватает нескольких зубов — и боже мой, почему-то именно это меня окончательно и напрочь заводит…

Помимо этого есть у нас и тарелочница - вернее, сигареточница. Ее привозят ночью. Она выскочила на улицу в одном нижнем белье и не могла вспомнить, где живет. Какие-то гопники вызвали полицию и те привезли ее в дурку. Скорее всего, солевая. Первым делом она стала плести косички и вплетать в них туалетную бумагу. Выглядело безумно. Передачи ей никто не носил, а курить хотелось, поэтому она имитировала горячую любовь в богатого героинщика, которому родня носила хороший табак. В обмен на свои обнимания и взгляды она получала от него сигареты. Но стоило ему попробовать обнять ее — как прилетела звонкая пощечина.

Действие 1

Свистать всех наверх! Время — одиннадцать утра. Бьют воображаемые склянки, оглушительно хрипит кастелянша, и обитатели всех палат, дружно раздевшись до трусов и подхватив полотенца, вприпрыжку спешат к столовой.

Вдоль стены загодя расставлены скамейки. На главной из них, аккурат напротив входа в умывальную-душевую, восседает сама Галина Петровна вместе со своим персональным пажом. Своим зорким семидесятивосьмилетним глазом, видевшим, кажется, еще самого Троцкого, она сурово контролирует всё происходящее в помывочной. Роль пажа проста до примитивизма — специальной шваброй загонять переливающуюся через порог воду обратно в слив. У троцкистки свои, неизменные любимчики, поэтому за щедрое вознаграждение в виде одной сигареты эту почетную должность снова занимает Миша.

Одна из скамеек намертво перекрывает вход в туалет. Он расположен впритык к умывальной и имеет с ней общую, крайне коварную систему водоотвода. Если кто-то внутри дернет за рычаг унитаза Oceanus, уходящий бачок мгновенно увлечет за собой всю холодную воду из душевой системы, и струя над моющимися моментально превращается в крутой кипяток. Вывод прост: если не успел по-маленькому до начала процедур — изволь терпеть два часа до полного окончания помывки. Намертво сторожить дверь в туалет назначен Андрей — тот самый, с перевернутой татуировкой косы на щеке. Моему воспаленному простатиту, как вы понимаете, подобный гидродинамический расклад доставляет особое, ни с чем не сравнимое удовольствие.

Первая пара смертников заходит в душевую. Вода тут же хлещет через низкий порожек на пол, брызги долетают прямо до столовой, и верный паж Миша отчаянно хватается за швабру. В центре умывальной высились две пластиковые корзины: в одной свалены б/у мочалки, во второй — дикий набор случайных банных средств, от гелей и пенок до бальзамов-ополаскивателей. Всё сильно помятое, полупустое и потёртое жизнью.

Галина Петровна издает трубный клич, подобно ангелу Апокалипсиса:

— Три минуты! Я кому сказала — три минуты на помывку!

Только представьте себе этот квест: за сто восемьдесят секунд тебе нужно скинуть трусы, повесить куда-то полотенце, поймать на себе оценивающий твою сексуальную грацию взгляд старой карги, юркнуть в душ, сломанным смесителем кое-как настроить воду, выловить из корзины флакон, разбирая мелкий шрифт на этикетке, намылить мочалку, найти шампунь, быстро драить тело и голову, всё это смыть — и всё под улюлюканье, хохот толпы полуголых психов и непрекращающийся ор Галины Петровны!

В первый раз я — в силу того, что проточная вода в моем сознании всё ещё оставалась горючим бензином, способным сжечь меня дотла, — просто впал в ступор. Я простоял в диком ужасе минуты четыре, после чего судорожно сделал вид, что активно вытираюсь полотенцем, и побрел к окну. Там надлежало швырнуть старое белье в огромную корзину, натянуть свежевыданный наряд и с максимально счастливым видом вышагивать в коридор, по колено замочив ноги в мыльной жиже.

А-а-а-а-а!

Шок — это мягко сказано. От перенесенного стресса я дико захотел в туалет, но заветную дверь все так же грудью защищал Андрей.

Действие 2

Что ж, первая часть пятничного кошмара была позади. По крайней мере, я не обжегся кипятком — а вонять все психи все равно начинают уже через пару дней. Потому что все дрочат под одеялами часами (психотропы блокируют эякуляцию надолго). Медсестры, заходя на отделение с улицы, обычно рефлекторно зажимают носы и морщатся: вонь для человека со свежего воздуха стоит невыносимая. Напомню, что самим пациентам прогулки не светят вообще. Их наглухо запретил главный врач еще в самом начале ковидной эпидемии, да так и забыл отменить.

Банный процесс тянется два полных часа — с воплями, ругательствами, пререканиями с кастеляншей и ржанием над рисунками на новых трусах. Далеко не все психи способны помыться самостоятельно, так что самым тяжелым помогает все тот же неутомимый паж Миша.

Но и это еще не всё. Спустя полчаса, когда всю разлившуюся воду наконец с грехом пополам заталкивают в слив, а психи рассаживаются по койкам, раздается новый призыв: бритьё!

Напомню арифметику: на мужской половине двадцать пять челюстей, а в умывальной — всего одно тусклое зеркало и две раковины. На столике перед ними выставляют три баллона с пеной и раскладывают одноразовые станки Bic, купленные на деньги добрых людей. Перед зеркалом немедленно образуется давка из двадцати человек. Краны выкручены на полную мощность, пена толстым слоем размазана по щетине, и вся эта неорганизованная рать увлеченно пытается бриться: смывать щетину со станков, судорожно ловить кусочек своего отражения в зеркале, вылетать назад под напором налегающих сзади... И весь этот безумный анабасис и катабасис замкнут в порочный круг.

Такого масс-старта на бритье в моей жизни еще не было. Теперь этот коллективный гигиенический психоз будет сниться мне до гробовой доски.

В духе знаменитой фразы «Командором назначается Игорёк! Игорёк, ты сегодня командор», Галина Петровна волевым решением назначает главных по сбору и смене белья — Мишу и Андрея. Миша — несчастный детдомовец с дикой семейной историей: его родители когда-то снимали на видео домашнее порно с участием отца и Мишиной родной сестры. Андрей — персонаж совсем из другого теста: чистокровный АУЕ-шник, чьё тело густо покрыто мрачными зоновскими наколками. Из особых примет — перевёрнутый крест на руке, зловещая «кочерга» на щеке и три шестёрки прямо над бровью. Андрей числится правой рукой того самого качка-автослесаря, а по совместительству является любимчиком санитаров и врачей за исполнительность. Попал он сюда после группового ограбления женщины у метро «Озерки». Правда, до приезда патрульного наряда Андрей успел технично зашвырнуть отобранную сумку в кусты и включить своё коронное: «Это не я!», после чего гуманный суд отправил его на принудительное лечение.

Миша и Андрей должны строго считать количество сданных простыней, пододеяльников, наволочек и полотенец. Но первый постоянно сбивается и путает цифры, так что реальным пересчётом втихаря занимаются более образованные психи. Мой сосед Гера — пятидесятилетний дядька, который в минуты откровения буднично сообщает палате, что в прошлой жизни «ебал в рот девочек и мальчиков, а также резал головы собакам и ебал кошек» (ну просто душка-мужичок, если послушать), — совершенно не умеет самостоятельно перестилать кровать. Он беспомощно топчется у матраса, и я помогаю ему заправить пододеяльник. В остальном он дядька безобидный, к тому же на женской половине лежит его родная сестра Аня — «дурочка», как лаконично зовёт её бывалая медсестра. Аня после обеда периодически умудряется просочиться к нам в палату и молча стоит в углу, пока её аккуратно не выпроводит дежурный санитар.

После логистического ада со сменой постельного белья наступает долгожданная раздача чистых трусов, футболок, казенных штанов и пиджаков. Всё это добро Галина Петровна, кряхтя и отдуваясь, вносит в столовую и раскладывает по столам кучками — словно в дешманском магазине одежды Ostin.

Народ дружно налетает на дефицит, и тут уж кому как повезёт. Мне, например, достаётся фантасмагорический полосатый пиджак со звездой и гордой надписью «Армия России» на груди, а в комплект к нему — клетчатые черно-красные штаны. Последний писк сумасшедшей моды! Кому-то везёт больше, и они умудряются урвать полный однотонный костюм. Особым шиком и предметом зависти здесь считаются сине-черные комплекты в мелкую клеточку — и пиджак, и брючки один в один. К сожалению, за все месяцы моего пребывания в этих стенах мне такой костюм-тройку не удалось перехватить ни разу.

Выдача нижнего белья традиционно вызывает взрывы хохота и кучу сальных шуток. Вовке-дурачку, который в свои тридцать лет не умеет ни читать, ни писать, достаются огромные трусы с принтами танков и самолётов времён Второй мировой. Я успеваю профессиональным взглядом разглядеть на его ягодице детально прорисованный «Мессершмитт Bf.109 G-6» с подкрыльевыми пушками МG — легендарный пятиточечный грозовой истребитель бомбардировщиков. Гере же перепадают пронзительно-голубые трусы с канонической надписью «Зенит — Чемпион», исполненной в строгом фирменном стиле «Газпрома». Отличный расклад: теперь весь тихий час я буду вынужден созерцать, как Гера гордо рассекает в туалет в этих прекрасных фанатских труселях.

Постепенно суета утихает, шторм укладывается. Психи затихают и расползаются по своим койкам в сладостном предвкушении сытного завтрака и последующей за ним, столь желанной помывки в «бане»…

Ответа не было. Первая же кондовая народная мудрость, которая со свистом влетела в распахнутое световое окно моей поехавшей крыши, звучала безжалостно: «Если Бог хочет наказать человека, он лишает его разума». Правда, я в упор не мог понять, что же такого страшного я натворил в этой жизни. Особенно в сравнении с толпами вполне здоровых, сытых негодяев, которые ежесекундно наслаждаются бытием на всю катушку и в ус не дуют. Ок, допустим, наказал. С другой стороны, в Новом Завете черным по белому написано: «Ибо Господь, кого любит, того наказывает; бьет же всякого сына, которого принимает. Если же остаетесь без наказания... то вы незаконные дети, а не сыны». Ну ладно, спасибо, утешил, неизвестный автор Послания к евреям. Черт возьми, да у меня даже первый секс случился строго по Домострою — в первую брачную ночь с законной женой, и было мне тогда двадцать девять лет! Да я по нынешним меркам просто святой. За что, Господи? Ради Тебя я когда-то бросил любимую астрофизику и шесть лет безвозмездно отпахал волонтером на религиозной ниве. Неисповедимы пути? Или глина всё-таки вправе спросить горшечника: «Что ты со мной сделал?»

Ладно, проехали. Разумеется, в строгой системе координат ортодоксальной религии я — никто, пыль под ногами, раб ничего не стоящий. Охлос. Но ведь я искренне старался делать хоть что-то правильное! Одних только несчастных бездомных кошек подобрал на улице, вылечил и пристроил в добрые руки шестнадцать штук. Птиц в зимнем лесу кормил каждый день на протяжении двадцати лет. С отцом, которого всю жизнь, признаться, тихо ненавидел, безропотно мотался по больницам долгие шесть лет. Жене не изменил ни разу. И каков итог? Я в дурке, без работы, без копейки денег, полностью лишенный средств к существованию. Чем я так разгневал небеса?

Если посмотреть на сокамерников - многие из них представляют опасность для общества. Я же нахожусь на противоположном полюсе: моя болезнь в том, что я убежден, что могу представлять опасность для общества и близких. Я настолько в это уверовал, что один взгляд на нож на кухне бросает меня в дрожь - а ведь я могу им зарезать жену. Что такое происходит, почему мысли о чем-то плохом заменяют добрую реальность?

Хорошо. А если весь этот ад был изначально за за секунду предопределен еще в сингулярности Большого взрыва? Даже Плотин в одной из своих «Эннеад», рассуждая о детерминизме, писал, что наш мир — это грандиозная картина. И художник соблаговолил одни её части написать яркими, сочными красками, а другие — тусклыми и мрачными. И если тебе в этом полотне милостиво распределили роль вечно страдать в Тартаре — будь добр, принимай это с благодарностью. Это в любом случае лучше, чем абсолютное, ледяное небытие. И если на тебя прямо с потолка падают голодные клопы — разве это повод роптать на архитектора вселенной?

Ну что ж, ок. Подобный неоплатонизм и железобетонное мужество стоика Сенеки — пожалуй, единственное достойное решение экзистенциальной проблемы человека, запертого в дурдоме имени Скворцова-Степанова… (Это сарказм).

Есть еще книга, которую люди боятся. Иов. Там человек заболел из-за некого спора на небе. Но я еще не совсем ку-ку, дабы думать что это мой вариант)

Ладно. Не болейте и берегите себя.

а теперь в комментариях открываем сеанс виктим блейминга.

Только перед набросами взгляните на этих кошек - это некоторые из подобранных и пристроенных

Отмечу лишь, что в пятницу вечером на отделении воцарялось долгожданное оживление. На Первом канале наступало священное время очередного выпуска «Поля чудес», и психи дружной гурьбой стягивались в столовую к экрану. Нужно признать, что нашим мальчикам в этом плане повезло куда больше, чем девочкам. Первоначально и на той, и на другой половине в коридорах висело по скромному маленькому телевизору, вокруг которых могли одновременно угнездиться от силы человек пять-семь. Но под прошлый Новый год один двухметровый хлопец в припадке ярости вдребезги расколошматил мужской телик. Администрация погоревала и в итоге закупила в столовую огромный 65-дюймовый Samsung. Он безупречно ловил двадцать федеральных каналов, а пульт от него хранился либо в глубоком кармане дежурного санитара, либо в запертой каптёрке. По настойчивым просьбам трудящихся пульт выдавался на строго разрешенные часы. Периодически его умудрялись терять, что приводило к локальному ЧП, но находили быстро. Пульт был современный, мудреный, вообще без кнопок — я его устройство так до конца и не освоил.

В общем, моя первая пятница в дурдоме завершилась созерцанием того, как стайка психов завороженно смотрит на Леонида Якубовича и слаженно отгадывает буквы. Сам я в этот момент монотонно накручивал метры, меряя шагами коридор. И периодически ловил на себе тяжелый, буравящий взгляд того самого качка-автослесаря, который выбросил в окно телевизор. Он смотрел на меня в упор, словно пытался раскусить, что я за фрукт и с чем меня едят. Хрена с два тебе! В процессе игры внезапно выяснилось, что Петр Первый закладывал свои первые корабли в Ростове-на-Дону. Качок авторитетно выдал психам краткий исторический тезис на эту тему в свете отгаданного слова. Честно сказать, я этого факта не знал. И в ту секунду с горечью подумал: если уж простые шлифовальщики из автосервиса щелкают такие вопросы как орехи, то я здесь и вовсе главный дурак. Моя интеллектуальная самооценка с размаху рухнула куда-то ниже абсолютного нуля.

…

Суббота лениво тянулась к обеду. В палатах стоял сонный штиль — народ в основном безбожно дрых, зарывшись под одеяла. Отдельные бледные фигуры сидели на кушетках в коридоре. Возле импровизированной библиотечки перманентно кто-нибудь дежурил, уныло сканируя взглядом корешки в поисках хоть какого-то чтива.

Подборка литературы там была — нарочно не придумаешь. Безумные романы про попаданцев и копеечные детективы безымянных литературных негров причудливо чередовались с томиками Джека Лондона и Фенимора Купера. Но главным, недосягаемым хитом психушки являлся толстенный кирпич научпопа Юваля Ноя Харари — «Sapiens. Краткая история человечества». За этот фолиант периодически брались самые разные психи, но ломались, как правило, в районе сотой страницы. При этом в курилке потом можно было небрежно и веско козырнуть перед аудиторией: «Я вот вчера дочитала "Homo" до девяностой страницы...» До финальной корки книгу не одолел решительно никто.

Впрочем, по-настоящему читать там могли единицы. Сам я попытался открыть книгу недели через три после госпитализации и с ужасом обнаружил, что из-за ядреного медикаментозного лечения буквы упорно не желают складываться в слова, а строки плывут и никак не собираются в ровные линии текста. Мозг просто отказывался обрабатывать информацию.

К субботе я начал потихоньку знакомиться с другими колоритными обитателями нашего Ноева ковчега, расширяя круг общения за пределы компании из редактора, архитектора, шлифовальщика, цыганенка и синего воротничка с годовой бессонницей.

Огромный интерес во мне вызвал один паренек приятной наружности, чем-то неуловимо напоминавший молодого солиста группы «Браво». Как выяснилось в беседе, парень был прирожденным, идейным бродягой. Едва наступали первые весенние холода и тепло брало свое, он решительно покидал родительский дом и отправлялся автостопом колесить по свету. Провиант он виртуозно подворовывал в крупных сетевых супермаркетах, путешествовал исключительно на крышах и в подножках грузовых поездов. Но к осени романтика неизбежно уступала место суровому питерскому климату, и парень начинал искать ночлег в случайных городских подъездах. В октябре в одном из таких подъездов он наткнулся на чей-то старый ковер, выставленный на лестничную клетку, и не долго думая уютно замотался в него, как куколка в кокон. Рано утром бдительный хозяин ковра, собиравшийся оттащить хлам на помойку, развернул рулон и обнаружил внутри нашего путешественника, пребывавшего в состоянии абсолютного, блаженного анабиоза.

Из этого уютного ворсистого плена бродяга транзитом через отдел полиции и отправился прямиком в дурку.