Как я лежал в психбольнице Скворцова-Степанова, часть 15⁠⁠

Завтрак подходил к концу. Психи уныло разглядывали дно стремительно опустевших мисок. Недоеденная сгущенка и остатки сырных нарезок вернулись на тележку и уехали обратно в каптёрку — до следующего утра.

Оставалось лишь лично сдать посуду в приемное окно рядом с раздачей. Там несла вахту всё та же злая бабка, покрикивавшая на замешкавшихся пациентов короткое и емкое: «Шнелле, шнелле!». Дольше всех за столом задерживалась молодая женщина, которая фактически жила на этом отделении годами. Сценарий её бытия был цикличен: её торжественно выписывали, она со слезами прощалась с сокамерниками, а на следующий день спецтранспорт привозил её обратно. То ли ей здесь искренне нравилось, то ли психика уже окончательно атрофировалась для жизни во внешнем мире. Один из местных интеллектуалов мимоходом бросил, что в медицине это принято называть госпитализмом. Бедолагу терзал классический бред отравления — она была свято уверена, что повара спят и видят, как бы подсыпать ей яду. Спасалась она проверенным методом: сразу после раздачи мисок и кружек обязательно с кем-нибудь менялась порциями. Только так она могла заставить себя поесть. Девушка, к слову, была очень симпатичная, и ей явно выказывал симпатию мой сосед. Впрочем, про любовь между психами я еще напишу отдельно.

У окна сдачи посуды вечно дежурил парень лет двадцати пяти. Он вовсю готовился к эвакуации в ПНИ в Зеленогорске — это место среди здешних обитателей считалось лакомым краем, настоящим ментальным Эльдорадо. По его авторитетным заверениям, там пациентов селили в двухместные палаты и регулярно давали на обед сардельки. Сам парень ежедневно поглощал чуть ли не ладонь таблеток, что не мешало ему проявлять завидную прыть: у раздаточного окна он молниеносно перехватывал чужие стаканы с недопитым компотом и залпом осушал их. Мой мозг, отравленный психозом, тут же начинал крутить безумные логические петли: мне казалось, что если этот смертник допьет за мной, он подцепит какую-нибудь смертельную заразу. В итоге я был вынужден давиться и выпивать всё до последней капли. Особенно омерзительно шел кислый шиповник, если на мою порцию ни у кого не находилось видов.

Завтрак завершился, и народ лениво побрел в сторону палат. Женщин на их половину пускали не сразу, поэтому минут на десять они оккупировали диваны и скамейки на нашей, мужской территории. В эти короткие мгновения здесь закручивались местечковые романы, велась разухабистая пэтэушная болтовня с густым матом, а девицы с гордостью демонстрировали парням свои наколки. Другие просто сидели неподвижно, бездумно уставившись в одну точку на стене. Наряды у девушек тоже разнились: от стандартного больничного зелено-розового халата в мелкий цветочек до домашнего дефицита. Некоторые барышни из числа явно обеспеченных щеголяли в вещах от Louis Vuitton. Фантасмагорическое зрелище: питерская психушка с кутюрным шиком.

Затем женскую половину организованно загоняли к себе. Напомню, мужской и женский сектора разделяли массивные двери, между которыми оставалось метров семь нейтральной территории — там как раз располагались процедурная и кабинет старшей медсестры.

После этого на отделение опускалась глухая, удушающая скука. Обед по расписанию только в 14:00, и до этого времени занять себя было абсолютно нечем. Кто-то отправлялся давить массу в палату, кто-то начинал бесконечно накручивать круги по коридору, монотонно шлепая резиновыми тапками по кафельной плитке. Счастливчики раз в неделю уходили в двенадцать часов на арт-терапию. Кому-то «везло» больше, и его забирали на медобследование в другой корпус. Туда пациента вели через улицу в обязательном сопровождении санитара и зачастую — в смирительной рубашке, роль которой за неимением инвентаря успешно выполняла обычная больничная простыня.